Мигель Анхель Астуриас. Ураган
страница №3
...л Лисандро, прибивая сестриного свекрагвоздями черных глаз и молотком сердитого сердцебиения к воображаемому
кресту, на котором, по его мнению, тому следовало бы провисеть всю жизнь. И
еще нагло добавил:- Хоть вы и не виноваты, а бедная она, бедная.
Кривоногий, коренастый, большеголовый Хуан
Состенес ушел; за ним, сказав свое слово, и Лисандро, а потом и
смугло-зеленый, словно бутылка, Макарио. Когда они удалились, дон Бастиан
встал в дверях, качая седой головой - седые пряди падали ему на лоб, - и
развздыхался.
- Как же, все им скажи... Да ни за что на свете...
По дороге в село дон Бастиан увидел у моста, переброшенного через
каменистую речку, невысокого человека, а подойдя поближе, узнал свата. Тот
поджидал его. Иногда дон Бастиан забывал, как того зовут. И сейчас вот
забыл. Как же зовут Айук Гайтана? Подъехав вплотную и наклонившись к нему в
седле, он вдруг припомнил: Тео.
- Заждались меня, дон Тео, а я... - вежливо начал он. - Не думал я, что
вы так рано выйдете, и долго бумажки одни искал...
- Как они мне передали, я сразу пошел, думаю, скорей об дочке узнаю.
Непонятно что-то с этим письмом, забеспокоился я, может, им плохо, а вы
ребяткам не хотели сказать...
- Вот письмо, дон Тео, вон оно, тут...
- Слово - одно, а правда - другое, она похуже, дон Бастиан. Бывает,
слышишь что-нибудь или читаешь и думаешь: был бы мост вроде этого, через
речку из слов, на ту сторону... Да вы не сходите с коня, я и сам пойду чего
купить, дома нужно... свечек там, мучицы, соли...
Маленькое селенье - соломенные хижины, укрывшиеся под деревьями,словно
спускалось к речке, чтобы вымыть ноги, выстирать тряпки, разложенные на
берегу. На главной улице, крутой и мощеной и названной в память страстей
господних, находились торговые заведения. В облупленных домишках, похожих на
скорлупки окаменевших яиц, продавали преимущественно водку.
- Хотел я вас рюмочкой угостить, мы бы и письмо почитали, читайте вы, я
его наизусть помню. Пришлось шестьдесят с лишним раз прочитать...
В кабачке свисали с потолка бамбук и серпантин - наверное, здесь
готовились к празднику. Старики сели к столику, чтобы прочитать письмо.
Перед ними стояли две стопки водки, принесенные служанкой, и тарелка со
щепотью соли и тремя ломтиками зеленого манго.
Дон Бастиан вынул письмо Бастиансито из жестяной трубочки, в которой
носил свернутые бумаги, и протянул его дону Тео Айук Гайтану. Старый Айук
взял письмо, положил ногу на ногу, одну слабую старую ногу на другую, и
потянулся за рюмкой, чтобы выпить, прежде чем приступить к чтению. Вроде бы
дурных вестей быть не должно. Дон Бастиан искоса глядел на него, чтобы
увидеть, как заиграет радость в его морщинах.
- "Мак-ка-ве-и..." - разбирал дон Тео. "Маккавеи". И как только
вспомнил, что это место зовется "Маккавеями"? Невеселое имечко - так и тянет
забыть. А вот они, молодые, ничего не забудут. Значит, "Маккавеи",
сеньору... дону... дону... дону...
- Особенно все помнится, дон Тео, когда уедешь подальше. Блох и тех
припомнишь, и где они тебя кусали...
- "До-ро-гие ро-ди-те-ли... кланяемся вам, - то про себя, то вслух
читал дон Тео, - и надеемся, что все у вас по-старому. У нас божьей милостью
все хорошо, и я вас прошу, покажите письмо родителям моей жены, чтобы они
про нас знали, и поклонитесь им от нас. И еще хорошо, если ребята, братья
Гауделии, тоже приехали бы сюда, к нам. Тут очень много земли, прямо стыдно
на ней не сеять. Мы уже купили участок и дом почти что построили. Само
собой, денег, что я выручил за дрова, хватило лишь на половину участка, а
больше я рассказывать не буду, пускай ребята приедут и сами подивятся. У
Гауделии уже много кур, с полкурятника будет. Она вам очень кланяется.
Повстречаете крестного, скажите, что сеньор Лусеро, к которому он нас
послал, очень нам помог, не знаем, чем и отплатить ему, и жене его, сеньоре
Роселии, и деткам, Лино и Хуану, они уже совсем большие. Крестный их не
видел. Мы купили участок рядом с их семейством, и все вместе работаем. По
другую руку и позади нас земля одних иностранцев, она - донья Лиленд, он -
дон Лестер. Мы с ними подружились, они тоже бананы разводят..."
- Дон Тео, - перебил дон Бастиан, уже увидевший, что старик
рад,пойду-ка я бумажки свои отнесу. Письмо вам оставлю, только сыновьям не
давайте, еще поедут туда...
. - Да пускай их! Лучше смолоду удачи искать. А то что мы тут живем,
маемся... Одно слово, что сыновья мои землей владеют. На самом деле
дровосеки они.
- Ох, дон Тео, и что вы только говорите!
- Правду говорю. Кто живет, где родился, хоть и жизнь у него как у
дохлой курицы, - глупый человек. Думает, значит, нигде ничего получше и
нету...
Спустился вечер. В селенье загорелись два-три огонька, незаметных, как
и домики. Река, сжатая скалами, шумела во мраке, будто пьяный.
- А Педрито все у нас, - сказал дон Бастиан, вернувшись домой.
- Да, все не еду, тут такое дело...
- Какое, Педрито?
- Такое...
- Скажи нам, Педрито, родные ведь, не кто-нибудь.
- Да вот дочка моя, которая за Губерио...
- За Губерио у вас Мария Луиса...
- Представь себе, она уже было поправилась, да вот Губерио... денег не
платят там, куда он носит дрова; он ведь дрова рубит и носит.
- Кому говорить, Педрито! Я сам бумажки носил, а на них и не взглянули.
Ничего не дают за эти земли, выжжены они, голые...
- Дрова хоть денег стоят...
- Уголь дороже, Педрито, но его индейцы жгут, тут работать надо, а мы
вот дрова рубим, это дело немудреное, на то мы и зовемся арендаторами, чтоб
дрова рубить...
- Хотел бы я...
- Так уж оно повелось, Педрито, коня не расседлывать, он-то всегда
готов работать, а мы лежим- брюхом вверх, или беседуем, или в карты
играем...
- Ну, дай мне воды попить...
- Ладно, Педрито, дам, только я очень расстроенный, что денег за
бумажки мои не дали, и у тебя вот беда, с дочками твоими, хоть они и вроде
самостоятельные.
Тут пришла мать Бастиансито, донья Никомедес Сан-Хуан Кохубуль. Голова
у нее была замотана платком, плечи прикрыты вязаной шалью - она вечно зябла,
- нижние юбки шуршали, а золотые, с медным отливом, кольца сверкали на
толстых грубых пальцах.
- Слава святому причастию! - сказала она. В руке у нее была свеча, она
искала подсвечник, чтобы ее поставить.
Мужчины сняли шляпы, опустили головы и повторили коротенькую молитву.
Хозяйка же поставила свечу и поздоровалась с ними.
- Так я водицы принесу, Педрито... - сказал дон Бастиан, направляясь к
кухне.
- Не бери у него, Педро, - вмешалась донья Никомедес, - с моего
муженька станется, в тыкве принесет...
- Верно... - сказал, возвращаясь, Бастиан. - Только не в простой, а в
маленькой. Я сам и не напьюсь, если не в тыковке вода или не в кувшине.
- Да что ты, вот стакан! Не слушай его, Педро. Донья Никомедес взяла
тыковку, полную прозрачнейшей влаги, перелила воду в стакан и подала брату.
- Дай тебе бог... Ну, пойду, забот много... чего еще от детей
дождешься. Вы-то хоть от своего избавились...
- Тебе муж не говорил, как они там хорошо устроились? Попроси, даст
письмо почитать. Лисандро, Макарио и Хуан Состенес к ним туда ехали.
- Да и твоим зятьям, брат, недурно бы туда поехать.
- Не хотят они, сестра. Вроде бы ради земли женились и доят ее, доят.
Дубы рубят, ничего им не жаль...
- Значит, Педро, женились они на дровах...
- Верно, сестра. Их сколько раз на побережье на это звали, а вот не
хотят, страшно им...
- Чего им страшно?.. - вмешался дон Бастиан.
- Лентяи они, работать не любят, - пояснила донья Никомедес, - все им
тяжело. Им одно по вкусу: гнездо греть, словно они куры, и детей плодить,
чтобы те стали скотами, как мы, и состарились пораньше. Лень, она рано
старит.
Когда трое стариков увидели, какое перепуганное лицо у Губерио и с
каким трудом он удерживает слезы, они замолчали. Наконец он сам смог
заговорить. Говорил он так, будто тело его шелушилось словами от боли и он
снимал их с волос, выбившихся на груди, из-под рубахи. Голос его был грустен
и горестен.
Донья Никомедес принесла воды в другом стакане, капнула туда настойки
из апельсинового цвета, дала Губерио, а потом отпили и все прочие.
Народ шел к дому по всем дорогам. Бесчисленные родственники, друзья,
приятели, даже просто знакомые бросали дела, чтобы посетить обитель беды.
Старый Педро, отделенный от всех своей бедой, молчал, как молчит
несчастный, изнуренный работой вол, тихо плакал и вглядывался во тьму.
Свинцовая луна поднималась над дальними холмами. Все казалось мертвым. Люди
снова и снова подходили к нему, обнимали его, жалели. Тяжелые, неспешные
шаги ступали отовсюду к дому, где увяла свежая роза, жертва преждевременных
родов. Он не слушал, но слышал...
- Зять ваш, дядюшка Педро, истинный дурак. Что ж он, скотина, отдохнуть
женщине не дает! Вот и вышло... Он ее и убил, потому что любил, как бык
корову. Нет, когда замуж выходишь, надо глаз да глаз. Замуж надо выходить за
человека, а не за скота, который жену не щадит, и ей, несчастной, приходится
жить не по-божески, плодить детей и плодить, будто в этом благодать.
Вдовец бродил среди гостей, не говоря ни слова, и
вата его тоски все больше пропитывалась водкой.
Дети, только что лишившиеся матери, ходили повсюду за ним. Младшенькая
уцепилась за его колено, чтобы он взял ее на руки - у нее озябли ножки, и
некому было ее обуть. Он поднял ее. Она пустила лужу, промочила ему весь
рукав. Но он не успел даже отряхнуться - старший мальчик позвал его, чтобы
он зажег свет на кухне, а второй, поменьше, дергал его за полы, просился в
кроватку.
Холод смерти пропитал комнату, где лежало тело: и воздух, и свет
свечей, и мебель, и фигурки святых, и ветки вербного воскресенья, и
реликвии, охраняющие от грозы. Натруженные руки покойной, исхудавшие от
стольких родов, были сложены на груди, продолговатое лицо белело, глаза ее
были закрыты, широкий лоб - спокоен в обрамлении черных, уже причесанных
волос, а толстые губы мирно улыбались, пока кто-то не подвязал платком ей
челюсть, словно у нее, несчастной, болели зубы. "А пускай бы и отвисла,думал
Педро,что ей теперь, отвисает, не отвисает - все едино..."
Тем временем на кладбище, на холме, двое мужчин копали могилу, прерывая
иногда работу, чтобы вдохнуть пьянящий, тяжелый запах разрытой земли. Уже
стемнело, трудились они при свете костра. Они хотели все сделать, а потом
уж, на свободе, идти туда, к телу; и ударяли в землю, словно били в немой
колокол. Один врезался в грунт ударом острой лопаты, другой вслед за ним
наклонялся все ниже, все глубже, и вынимал из ямы осыпавшуюся землю сперва
лопатой, потом - сапогом, который насыпал доверху и с трудом тащил наверх.
Пот лил с них ручьем. Звезды глядели на них, словно люди, которые видят
сквозь воду. Люди с золотыми глазами. Небесные люди. Наверное, ангелы.
- Печка уже горячая. Идите, а то остынет!..крикнул несколько раз
женский голос где-то за домами.
Ничего не разглядишь - луна взошла рано и сразу скрылась за тучами. Вот
дерево, как на ступеньках лестницы, сидят на нем птицы, но они молчат,
только трепещут, словно знают, что в дом пришла смерть. Вот колода с водой
для свиней. Вот камни, вроде вешалки - да, на них развешаны чьи-то штаны,и
две кадки с водой, в которой плавает мусор, а ночь отражается в ней зрачком
крокодила.
- Ты мне в глаз заехал! - закричал кто-то, судя по голосу, мужчина. Это
двое гостей шли к печке.
- А ты не лезь! Я б его и выбил... ты что думаешь? Тоже, разгулялся...
уваженья нет... не видишь, покойник в доме!..
- Ну, чего ты!..
- А ты не ори...
- Печка остывает, идите скорей, чего вы там копаетесь!
- Ладно, я еще тебе покажу!.. Слыхал, зовут нас...
За домом, во дворе, где было еще темнее, шушукалось множество
влюбленных, словно петухи и куры возомнили себя людьми, а люди стали там, за
домом, курами и петухами на эту ночь.
Время от времени из дома выходила старуха с фонарем. Она поднимала руку
повыше, но не видела ничего.
На галерейке, где был вход, расставили стулья и кушетки - все, что было
в доме и у соседей. Тот, кто входил, держа в руке шляпу, шел между рядами
уже усевшихся гостей; женщины и мужчины отвечали на его приветствие тихо,
как вежливость велит, или чуть посердечнее, если он был им другом или
родственником. Потом, тоже тихо, они подвигались и предлагали ему присесть.
По комнатам мыкались родственники, словно их гнал и стегал неведомо
кто. Одни, намыкавшись, садились на кровать или раскладушку, другие курили и
разговаривали стоя. Какие-то люди услужливо подносили им стопочку, кто-то
раскладывал еду и хлеб, чтобы угостить народ после полуночи.
Письмо Бастиансито Кохубуля ходило по рукам, и только те, кому говорить
не хотелось, не сказали о нем дурного или доброго слова.
- Враки! - говорил один из зятьев Педро, другой, не Губерио. - А если
бы и правда, кто ж это родителей оставит, чтобы принести плод в чужом крае!
Педро не слушал, но слышал.
"Вы, зятья мои, - думал он, - принесли здесь горький плод, плод смерти.
Когда ты ленишься, сидишь сложа руки, тебя только и тянет что ни час спать с
женой. Благословенны дети, которые оставляют родителей, отрываются от них и
расцветают пышным деревом там, где господу угодно! Благословенны дети,
которые не засыхают тут черствой коркой - от нее нам, старым, только суше -
и уходят далеко, дают побеги и гроздья, а потом сами они или весточка от них
приносят молодость старому стволу, и мы, родители, оживаем от того, что они
выжали из жизни живительный сок, а не покоятся здесь тихим пеплом смерти!"
- Ничего в письме нового нету, - говорил еще один гость...
- Кто не знает, что бананы дают самый лучший урожай? Зато в тех краях
одни болезни да опасности... Вот хоть Кучо, к примеру, как в бубен бьет,
когда закашляется...
- Тоже мне, сказал! Чем-то рисковать надо. Все бы рады, чтоб картошка
чищеной росла, чтоб земля тебе родила и доход давала без всяких опасностей.
Тогда ты лучше умри и отправься на небо. Оно верно, если кому и тут хорошо,
ему ехать незачем. Многого недостает, но он уж приноравливается, ему так
легче...
Педро не слушал, но слышал.
"Вырастить дерево, - думал он, - вырастить сына! У нас тут у всех по
многу детей, но никого мы толком не вырастили, никто не продолжает нашу
жизнь... А что до деревьев - черта с два, мы их на дровишки рубим, тем и
живем, что губим лес!"
Ночной ветерок заносил порой в дом сухие листья, и казалось, что,
улетая, он вот-вот унесет покойницу. Отдаляясь от жизни, она все больше
желтела, обращаясь в сухой мешок из кожи, которая сморщилась, а к утру и
посинела.
Вошла Доминика, другая дочка дяди Педро; живот у нее был огромный. Муж
ее, молодой крестьянин с жесткими волосами, разговаривал о письме
Бастианамладшего.
- Вот ты тут рассуждаешь, Бехуко... - начал Бастиан-старший; когда он
зашел в комнату, тот курил с доном Тео сигары.
- Не рассуждаю я, а не могу вынести, чтобы меня на это побережье гнали,
там всяких мошек полно! Да и зачем, мне и тут хорошо. Оно, конечно, доходу
немного, земля вся выжатая, на бобы да на маис больно смотреть, а все ж,
если ее удобрить...
- Удобрения дорогие, - сказал дон Тео. - Разве что оставить нам в покое
последние дубовые рощи и отправиться в поля по большой нужде.
- Ох, вечно вы, дон Тео! Грубиян вы...
- А ты - палка палкой: куда воткнули, там и стоишь. Семью какую
наплодил, а отвечать за нее не хочешь. Доминика ведь седьмого родит!..
- Что, лучше будет, если я, чтобы перед людьми выставляться, к морю
уеду да от лихорадки какой помру или вернусь, как Кучо?
- А тут ты помрешь от нищеты, потихонькуполегоньку, и не ты один, а со
всей семьей,. потому что ее нечем кормить, и лекарство купить не на что, и
детей по-людски вырастить, вот какие растут, ножки - проволочки, личики
тощие, чисто зародыши, пузо подвело, а все потому, что матери их толком
покормить не могут.
По кашлю можно было узнать, где сейчас Кучо. Он еще больше ссутулился,
глаза ввалились, остекленели, веки сморщились и набрякли, нос обтянуло, как
у мертвеца.
- Ну, кто же я такой? - спрашивал он у слепого, который подошел к нему
поздороваться и ощупывал грубую одежду из жесткой шерсти, потому что те, кто
стоял рядом, просили угадать, кто перед ним.
- Я по голосу скажу... Кто ты?
- Отгадай загадку!.. Я - больной, а проповедую жизнь тем, кого бог не
обидел ни здоровьем, ни разумом, и руки у них есть, чтоб трудиться, и много
лет впереди.
- А, ты деловой мертвец!
Даже Кучо рассмеялся таким словам.
- Верно, деловой мертвец. И дело мое гроб, но я последний голос трачу,
чтобы целое войско молодых и живых людей убиралось отсюда туда, на
побережье. Там идет борьба, достойная мужчины, надо отвоевать у моря землю.
- Говорить ты, Кучо, горазд, а их не убедишь...сказал кто-то.
- А черт вас дери, вы бы хоть слушали! Какие вы мужчины? От лени
обабились. Бродят тут дураки дураками, лучше бы юбки надели!
Кучо кашлял, кашлял, кашлял... Когда приступ прошел, он вынул шелковый
платок, чтобы высморкаться и снять с замерзшего носа холод, пробежавший по
спине к щиколоткам, запястьям, прозрачным мочкам больших ушей.
- С морем бороться, говоришь? Ой, уморил! - Сказавший это подошел к
Кучо и ласково похлопал его по плечу.
- Были бы у меня глаза, бог свидетель, я бы с морем сцепился. Кто кого!
Сдается мне, не так оно опасно, как говорят. Глаза у вас есть, а храбрости
нет, чтобы бросить эту высосанную землю и отправиться поглядеть, что там
наработать можно!
- Ты объясни нам, Кучо, как это с морем борются. Сдается мне, ты и сам
толком не знаешь, что говоришь.
- Что вам объяснять, когда вы за материнские юбки держитесь! А кто уже
не держится, тот за женину уцепился. Я считаю, с морем бороться - это как
деревья на берегу, по маковку в воде. Пена там, камни, а видны зеленые
ветки. Это мангры и другие крепкие деревья сажают у самого моря. Тысячами
стоят - стволы, ветки, листья, вечно с морем борются, а хуже всего, когда во
время бури вода землю из-под них уносит. А кто за этими деревьями? Кто там?
Никого из нас.;.
- Все у тебя море да море... И я его видел, Кучо...
- Вечно буду вам твердить, что людям здоровым место там, в низинах,?
где зелень - зеленая, как попугай, и все тебе даром дается... На что сеять
больше маиса, если початки множатся сами, а бобы - как темные пятна у
беременной на лице. Вы поймите, когда я гляжу на ваши посевы, мне все
кажется, что это не листья лезут из земли, а перья мертвых куриц...
- Когда я был молод, - сказал слепой, - проходил тут один человек,
искал драгоценную древесину и хотел меня увести, чтобы обрабатывать земли у
Тихого океана. Я уж было собрался, а не пошел, вспомнил, как в родительском
доме хорошо, и удержала меня сыновья любовь. Не хотел оставлять стариков,
родню, к которой в гости ходишь, танцы, невесту, словом - все, чего я
лишился, когда в канун Непорочного Зачатия ракета разорвалась и обожгла мне
глаза... А ушел бы я с ним, может, видел бы теперь или, если уж непременно
бог мне велит быть слепым, не побирался бы... - Слепой глубоко вздохнул,
покачал головой, обросшей жесткими пегими волосами, и прибавил: - Черт меня
дери... Пощупаю-ка я лицо покойнице - она ли это умерла, добрая такая
женщина... ей бы жить и жить... узнаю, какой меня ждет холод, когда я без
помощи остался... ведь она тут, на галерее, кров мне давала, на кухне меня
кормила... Когда детей наплодишь, как поросят, зачем же умирать?.. А все
из-за Губерио, подлеца... разве не он виновный?.. Нет, вы мне не говорите, я
хоть и слепой, а ушами все вижу. Напьется, дурак, и к ней лезет, будит ее,
щупает, будто отродясь с женщиной не спал... подлец он... плохой человек!..
Не так уж и молод, а как мальчишка лезет к той, что ему детей нарожала... и
знает ведь, что рано ли, поздно сиротами их оставит... "так оно и вышло, а
не должно бы... Нет правды в мире, нет правды у бога, и у человека нет
правды!
Слезы текли по его щекам горячей грязью. Подойдя к телу, он наклонился,
вдохнул запах цветов и миртовых веток и ощупал мертвое лицо, чтобы
убедиться, что это она, добрая, нежная, слабая.
Из какой-то двери вышел мальчик и стал колотить его, чтоб он ушел.
Бедняга подумал, что его маму бьют. Мальчика унесли и стали успокаивать, он
страшно сердился на слепого.
Горестному детскому плачу, пронзительному, звериному реву детеныша,
вторил тихий плач слепого старика с длинной бородой и прямыми седыми
волосами, похожими на хвост пегой лошади.
По дому сновали, разнося кофе, водку, хлеб и желтые сигареты, набитые
кукурузными листьями, женщины в черных накидках и шалях, а по углам, у керо-
синовых ламп сидели на корточках мужчины, игравшие в карты или в домино.
Влюбленный парень ощущал во сне, как под левой рукой, под самым
кончиком пальца, струится по жилке кровь его возлюбленной. Ночь смерти была
для него и для нее первой ночью любви, и это наполняло их сердца знакомой
юности тоской.
"Любить хорошо, - думал Педро, - но подальше от выжженных земель, где
из золы делают щелок, где растут лишь колючие кусты да зеленые шпаги магуэя
и смоковниц. Любить хорошо, но подальше от известковых глыб, на которых
никогда не расцветет цветок... И умирать, даже умирать надо не здесь, а там,
где тело твое обратится не в жалкое и чахлое дерево, не в сухой лес, не в
кружево паутины с дохлыми мухами, не в скипидар, сочащийся из растений, и
росу, подобную слезам... Если бы я мог, я бы унес мою дочь и похоронил ее
подальше, подальше от каменистых земель, от холодной глины, чтобы после, да
хоть завтра, она стала цветком, плодом, листочком, а не кирпичом - ведь наши
мертвецы рано или поздно становятся глиной, или чахлым стеблем, или деревом,
которому вовек не расцвести".
Перед самым рассветом женщины в комнате у мертвой встали на колени и
начали молиться. Свечи едва виднелись над подсвечниками, они всю ночь
горели. На скамьях и стульях, прикрыв лицо шляпой, дремали мужчины,
проведшие ночь без сна; а другие, завернувшись от холода в пончо и пледы,
шли, тихо ступая, на кухню посмотреть, нет ли там горячего кофе и лепешки с
бобами, которая наутро немного подуглилась, но есть ее все же можно. Те, кто
играл в домино и в карты, так и сидели у ламп на корточках, хотя уже занялся
день, и делали последние ходы с таким видом, словно сейчас покончат с собой.
Был тут и пьяный, икавший во сне. Кашлял Кучо, и кашель его звучал страшней
при дневном свете. А влюбленный ощущал, как под левой его рукой, под
кончиком пальца, струится по жилке кровь его возлюбленной.
VII
В доме Лиленд Фостер, бывшей супруги старого Джона Пайла, а теперь жены
Лестера Мида, по-прежнему собирались друзья. Жалко было отказаться от
поездок в такое место: плоский, как стол, берег покрыт, будто праздничной
скатертью, белоснежной пеной, все вокруг залито ярким солнцем, высятся
пальмы, кричат морские птицы, а к вечеру в уютной гостиной - звуки рояля,
виски, сигареты, журналы и книги. Новым приятелем был один только Том Бекер,
до того длинный, что голова его где-то там, наверху, казалась совсем
крошечной. Волосы у Тома светлые, почти белые, как цветочный мед, верхние
зубы торчат, и от этого Том напоминает большого пса, симпатичного и доброго.
Лиленд облокотилась на крышку рояля, протянула руку к нотам на пюпитре,
муж подал их. Но Лиленд тотчас сложила ноты - Том Бекер начал говорить:
- Она меня за муки полюбила.//А я ее - за состраданье к ним.//Вот чары
все, к которым прибегал я.//Она идет - спросите у нее.
- Светлейший дож, я доказала миру,//тем, что пошла открыто и
бесстрашно//навстречу всем превратностям судьбы. - Лиленд тряхнула кудрями,
отливающими тусклым золотом. Длинный Том скалил зубы в холодной недоверчивой
улыбке. - Что для того я мавра полюбила, чтоб с мавром жить {Шекспир.
Отелло, акт I. Перевод П. И. Вейнберга}.
Карл Розе, тощий как щепка, еле живой после очередного приступа
дизентерии, появился в дверях и завопил во все горло:
- Будь осторожен, мавр! "Ведь обмануть умела// она отца, когда пошла за
вас".
Том Бекер сжал губы и заявил мрачно:
- Сию минуту бросаюсь в море. Все расхохотались.
Море, как бы аккомпанируя, звенело рядом. Изнемогшие от жары гости с
бокалами в руках потянулись к Лиленд. Она разливала виски. Содовую и лед
каждый добавлял сам. На зеленую тарелочку, где лежали уже оливки, соленый
миндаль и сыру Лестер Мид выкладывал анчоусы, постукивал по дну баночки.
Аппетитный запах наполнил маленькую гостиную.
Эрни Уокер вечно опаздывал, но на этот раз пришел еще позже, чем
обычно. Он сообщил, как всегда, что ноги его "никак не поспевают за
стрелками часов", пригладил зачес на лбу и наполнил бокал любимым своим
ароматным старым шотландским виски.
- Потрясающий скандал! Тьюри Дэзин порвала с Нелли Алькантара. Не хотят
даже видеть друг друга. Разошлись как в море корабли. Но предварительно,
говорят, дрались шесть часов подряд.
- Предлагаю минуту молчания, в знак сочувствия, - сказал Карл Розе и
поглядел, ища поддержки, на Тома. Том не отвечал, выставив зубы, похожие на
гребень.
- Неплохая идея, - откликнулся он наконец. - Я думаю, это особенно
должно понравиться Лестеру, он и так вечно молчит и никогда не смеется.
- Ты достаточно посмеялся в своей жизни, не правда ли, милый? -
поспешила Лиленд на помощь мужу. И в эту минуту Лестер Мид, окруженный
приятелями, как бы исчез. На его месте Лиленд увидела длинноволосого Швея в
коротеньких брючках и рваных ботинках, он предлагал "все для шитья" и
вызывающе хохотал: "А-ха-ха-ха-ха!"
- Все знают, что я больше люблю слушать, чем говорить, - сказал Лестер
и погладил руку жены. Лиленд предложила гостям сесть - так будет удобнее.
- Вовсе нет, сидеть теперь не принято. Никто не сидит. Все стали очень
уж деловые, работают день и ночь, коктейль пьют - и то стоя. Разговаривают -
тоже стоя. Садиться не положено. Бедные мы, несчастные! Сидели же люди в
добрые старые времена и на диванах, и на креслах, и на стульях. Теперь все
эти вещи из моды вышли, сидеть ни у кого времени нет. Вот и топчутся часами,
как лошади в конюшне. В Нью-Йорке мне больше всего именно это действовало на
нервы - хочешь выпить коктейль после работы, изволь стоять.
Вышли подышать немного морским воздухом, а когда вернулись, Лиленд
появилась в гостиной, толкая перед собой столик на колесах, на котором
стояли виски, содовая, лед, тарелки с оливками и другими деликатесами.
Однако на этот раз гости ни к чему не притронулись - так увлекла их беседа о
новом средстве против малярии, говорят, более эффективном, чем хинин.
- А по мне, так любая лихорадка лучше, чем бессонница. Придумали бы
какое-нибудь средство, чтобы спать. Ведь это ужас - сосешь, сосешь ночь, как
леденец, и конца ему не видно, и приходится наконец, хочешь не хочешь, этот
проклятый леденец глотать. Право, едва начинает темнеть, я уже чувствую, как
ночь стоит у меня поперек горла и жжет, и во рту сохнет, и начинается
озноб...
- Я одно время тоже не спал, глаз не смыкал,сказал Том только для того,
чтобы нарушить мрачную паузу, последовавшую за словами Эрни Уокера.
- От этого нет лекарств, - добавил Розе.
- Вот и досадно! Придумывают то одно, то другое, от лихорадки, от
сифилиса, от цинги, от черта и дьявола, а вот такого не могут отыскать, чтоб
человек положил голову на подушку, закрыл глаза и заснул сном праведника.
- Так это же не болезнь.
- Да? А что же?
- Просто скверная привычка.
- Скверная привычка? Тогда почему дома у меня была привычка спать
девять часов в сутки? А вот приехал сюда и ночи напролет не смыкаю глаз,
бросаюсь от снотворного к виски, от виски к снотворному...
Помолчали. Лиленд села к роялю. Чистые звуки Моцарта наполнили душную
гостиную. Стараясь не шуметь, гости один за другим расселись вокруг рояля.
Лишь Том Бекер остался стоять.
За карты в этот вечер сели поздно. Лестер тасовал колоду, глядел на
гостей, едва скрывая усталость.
Прошел час, два, три... Жара сгущалась. Гудели бесполезные вентиляторы,
мелькали их крылья, руки, карты... Партия, партия, партия... Ну, эта
последняя.. Нет, нет, еще одну, еще только одну... Еще одну... Когда же
наконец последняя? Но вот - "играем на честное слово", это уж в самом деле
последняя. Четыре часа утра.
Лестер Мид сел на своего каракового жеребца и отправился в "Семирамиду"
повидать Аделаидо Лусеро или его сыновей. Стоило выехать за ворота, и он
снова почувствовал себя Швеем, тем прежним Швеем, что торговал "всем для
шитья" и смеялся "а-ха-ха-ха-ха!". Швей... Лестер дорожил этим прозвищем,
своей кличкой. Противно все-таки проводить ночи за картами - сидишь, словно
приговоренный, и смотришь, как за окном встает новый день, прекрасный и
беспощадный.
Навстречу шла толпа рубщиков. Вздымая меднокрасные, как языки пламени,
руки, сверкая белыми зубами, они кричали, грозили, и даже простые мирные
слова звучали в их устах как проклятия. Швей, Лестер Мид, Стонер (так его
тоже иногда называли) был свой - безобидный малый без царя в голове. Они его
знали, помнили его хохот "а-ха-ха-ха-ха!". От Швея скрываться нечего. И
Лестеру тут же выложили все.
- Мы не требуем, чтоб больше платили! - кричали они. - Ладно! Но пусть
не трогают наших женщин! Пусть уважают их! Не то мы всех перебьем!
Они кричали, яростно размахивали мачете, и каждый ощущал запах женщины,
запах ее одежды, ее волос, теплый, зовущий, сводящий с ума запах, и кровь
гудела в жилах, и женщиной пахла трава, оплодотворенная солнцем.
Какой-то мерзавец ограбил женщину, раздел и отпустил. Она шла голая
через заросли, кто-то вышел навстречу и бросился на нее (он все-таки был
мужчиной). Тут явился еще один (этот оказался еще больше мужчиной). Они
стали драться, женщина воспользовалась моментом и хотела бежать, и убежала
бы, спаслась бы от этих зверей, да наткнулась на охранников.
Знакомая с давних пор земля бежала под ноги коня. Вскоре Швей оказался
у дома Лусеро. Ни Аделаидо, ни его сыновей не было. Донья Роселия сказала,
что они пошли успокаивать народ. Люди не хотят работать, требуют суда над
насильниками. Расплавленное олово льется с неба. Любой мятеж, любая попытка
отстоять свое человеческое достоинство задохнется, иссохнет в этом белом
пламени. Самый непокорный смирится, когда облепит со всех сторон лихорадка,
окутает тьма, желтая, как те проклятые порошки, которые привозят янки, чтобы
убивать детей еще во чреве матери, и будешь молча терпеть издевательства,
унижения, "дерьмо тебе в гроб", как говорит Аделаидо Лусеро, когда упустит
стремя.
Но сегодня Аделаидо сидел в седле гордо, словно на троне. Он выполнял
свой долг. Каждый должен выполнять свой долг, каждый, так положено. Лестер
Мид спросил, какую цену дают за бананы.
- Двадцать пять золотых сентаво за девять гроздьев.
- Это грабеж, - сказал Лестер.
- У нас тут везде грабеж.
- Я буду протестовать.
- Только время потеряете. Отдайте лучше за эту цену. А то сгниют, и все
тут. Отдавайте, чего уж. А до следующего урожая время есть, можете, пока
созреет, съездить хоть в Чикаго.
- И съезжу.
Лестер повернул лошадь и поскакал домой. Увидал мокрые следы на
ступенях и сразу понял, кто приехал. Лусерята - Лино и Хуан, Бастиансито
Кохубуль и братья Айук Гайтан оживленно беседовали с Лиленд. Она с трудом
выговаривала немногие известные ей испанские слова, а они терпеливо
втолковывали ей что-то, твердили одно и то же, громко и внятно.
- Привет, красавчики! - крикнул Лестер. Так он всегда здоровался с ними
в те времена, когда торговал "всем для шитья".
Все заговорили разом, но Лестер остановил их. Он объявил, что едет
хлопотать о повышении цен.
- Пока вы туда доедете да пока поговорите, у нас все бананы сгниют в
чертову кашу, - сказал Бастиансито и поглядел на товарищей - согласны ли.
- Пусть пропадет один урожай, зато установим Цену раз и навсегда. За
следующий получим по справедливости.
- Оно, конечно, хорошо бы, хорошо бы, конечно... Да только... - начал
Макарио Айук Гайтан медленно, повторяя одно и то же, - да только тут такая
получается история подлая, бананы-то, они уже поспели, и выходит, все наши
труды черту под хвост.
- Я так и думал, что тут нам ловушка, - подхватил Хуан Состенес,
покачиваясь на кривых ногах. - Ловушка с двойным дном, потому если продать -
ничего не заработаешь, а не продать - все потеряешь.
- Ну, как знаете, а я не продам ни за что, у меня злость в душе созрела
не хуже банана. - Все засмеялись, и Лестер тоже. - Не продам я им ни одной
грозди. - Лицо Лестера постепенно краснело. - И вовсе не потому, что могу
ждать. Вы знаете, я в долгах по горло. Но надо же как-то защищаться, если
цену дают не по совести.
- Цена, конечно, несправедливая. Сговорились они нас надуть. Обман,
ясное дело, обман. - Хуан Состенес качал головой.
- Конечно, обман, - поддержал Лино Лусеро,им-то ведь платят за наши
бананы гораздо больше. Что им стоит прибавить нам несколько сентаво?
- Все верно, все верно, - сказала Лиленд на своем ломаном испанском.
Она выходила за почтой и теперь стояла в дверях, держа в руках несколько
конвертов.
Лестер стал объяснять жене, о чем спор, но спор, в сущности, шел
дальше, только теперь на английском языке, - оказалось, Лиленд тоже считает,
что надо отдать бананы за ту цену, которую предлагают.
Супруги говорили между собой бурно, но недолго. Лестер снова перешел на
испанский. Он сделает так, как сказал, заявил он, пусть платят справедливую
цену, он будет требовать, он не позволит обманывать честных земледельцев на
их собственной земле.
- Главная-то подлость и есть, что обманывают. Помогают всячески, ничего
не скажу, и когда болезнь нападет тоже, а вот как бананы поспеют, не дают
настоящую цену, хоть ты что.
- Я и говорю, ловушка, - стоял на своем Хуан Состенес и все качал и
качал головой.
- Никто им, конечно, цену не снижал там, где они продают наши бананы.
Нечестные люди. Что им стоит немножечко нам прибавить? Держи карман! Плохие
люди и, главное, притворяются хорошими. Сами вроде добро делают, а зло таят.
Самое это плохое. Посмотришь, и добрые они, и щедрые...
- Хе! Ты, я гляжу, расчувствовался! У нас многие так - ходят, бедняги,
и чуть не лопаются от благодарности! - воскликнул один из братьев Айук
Гайтан.
- Ну нет, парень, я всегда говорил: "Тропикальтанера" помогает не
даром, придется еще нам за ее доброту расплачиваться.
- А что до бананов, так нечего и толковать,сказал Бастиансито, - я
вчера видел одного их начальника, этого, который все табак-то жует,
мистер... как его... мистер черт-те кто...
- Правильно, - поддержал Лестер, - они все мистеры черт-те кто,
неизвестно что...
- Все они... - начал было Макарио Айук Гайтан,нет, не хочу ругаться.
Вот дон Лестер тоже из их краев, а не такой.
- Я говорю, какой бы ни был этот мистер, - продолжал Мид, - здесь они
все одинаковые. Может, кто из них сам по себе и хороший человек, а на этой
должности все равно становится", тем самым, что хотел сказать Макарио. - Он
помолчал и прибавил: - В общем, хотите продавать - продавайте, а я не
продам.
Они вышли из дому медленно, тяжелыми шагами, будто несли покойника.
Бастиансито похлопывал широкополой шляпой по голенищу. Закусил губы Лино
Лусеро. И низко опустил голову Хуан Состенес, словно клонили ее к земле
тяжкие мысли о вопиющей .несправедливости, давили, не давали распрямиться.
- Вот уедешь, а я возьму да и продам бананы,сказала Лиленд устало и
включила вентилятор. Жара истомила ее.
- Нельзя. Они стоят гораздо дороже, чем нам дают. А кроме того, никогда
не следует отступать перед подлостью. С этого и началось моральное поражение
нашей так называемой христианской цивилизации.
- Но они же сильнее, дорогой!
- Да, сейчас они сильнее, черт их возьми, потому, что они нас грабят.
Но у кроткой овечки могут оказаться волчьи зубы. Ты вот раньше писала
рассказы для журналов, изображала нас в виде взрослых детей. Теперь тебе
надо бы написать другой рассказ. Не про волка в овечьей шкуре, это старо,
так старо, что давно протухло, нет, ты напиши лучше, как зубной врач вставил
овце волчьи зубы, чтобы она могла жить среди волков.
Шляпа на голове, чемодан в руке, трубка в зубах. Лестер идет твердо, и
тяжелые его шаги гулко раздаются по плитам холла. Но вдруг шаги становятся
совершенно бесшумными, как во сне. Лестер не смотрит под ноги, он и так
знает, чувствует подошвами своих грубых ботинок, что ступил на землю великой
державы. Он идет по мягко пружинящему ковру, покрывающему пол конторы
правления компании "Тропикаль платанера".
- Мистер Лестер, - говорит управляющий конторой, - у меня нет намерения
ущемлять ваши интересы, но платить за бананы другую цену мы не в состоянии.
- Я просил бы вас телеграфировать в главное управление Компании. Или,
может быть, вы позвоните в Чикаго? Время не ждет, наши бананы пропадут.
- Нет, мистер Лестер, мое время дороже, чем ваши бананы, я не могу
терять его даром. Проще нагрузить пару судов и выбросить бананы в море.
- Но...
- Всего только пару судов, примерно миллион гроздьев... и выбросить в
море.
Лестер Мид нахмурился, вынул изо рта трубку и стал набивать ее снова.
Вошел секретарь, напомнил господину управляющему об очередной партии в гольф
и исчез. Мид поднялся, пожал руку управляющему и пошел прочь. Он шел до тех
пор, пока не услыхал звук своих шагов по плитам холла...
И вот он плывет со своим чемоданом по Атлантическому океану на одном из
тех судов, что везут к нам яд, убивающий детей в материнской утробе, а
увозят гигантские гроздья бананов. Как белые гробы, качаются эти суда на
волнах, и горько глядеть на них.
- Флотилия гробов, - сказал Мид негру, корабельному слуге, такому
высокому, что казалось, он непременно разобьет себе лоб о притолоку, но
всякий раз в последний момент негр ухитрялся нагнуться.
Несколько служащих Компании плыли на том же судне. Даже в отпуске лица
их хранили выражение тупого канцелярского усердия, от одежды пахло
патентованными лекарствами.
Некоторые давно жили в этих местах и знали Мида, помнили сумасшедшего
Швея, его смех "а-хаха-ха-ха!". А теперь Швей на бананах помешался, никому,
говорит, не понять, как это бывает: берешь маленькую такую штучку
грязно-кофейного цвета, вроде нароста, пахнет от нее сыростью, закапываешь в
землю и смотришь на нее долгие, долгие дни, а она все такая же. И вдруг, в
один прекрасный день, как пойдет в рост! Растет, растет, растет - и вот
покачивается перед тобою эдакое стройное чудо.
Пассажиры, видимо, сговорились, старались поменьше сталкиваться с
опасным психопатом. Тихий свист, щелчок пальцами, негромкое покашливание, и
тот, кто шел по коридору, поворачивал обратно, кто стоял на палубе и
любовался морем, переходил к другому борту. Мид появлялся в салоне - и все
спешили выйти, а кто замешкался, делал вид, что попал сюда случайно,
разыскивая слугу.
Все это заметил некий протестантский пастор и заинтересовался
безобидным, на его взгляд, безумцем. Судно шло по Мексиканскому заливу, его
швыряло как скорлупку, но пастор, хватаясь за стены и перила, добрался все
же до палубы и уселся рядом с Лестером Мидом.
Волны вздымались к небу и падали в бездну. Наверное, так выглядела
земля в первый день творения, только горы и пропасти были тогда не водяные,
а из вздыбленной, мутной, едва остывшей и твердеющей материи. Лестер Мид
вяло слушал рассуждения пастора о сотворении земли. Но стоило пастору
сказать что-то о выращивании бананов, Лестер встрепенулся, будто только того
и ждал.
- А вы думаете, ваше преподобие, - он выпрямился на своем стуле, - вы
думаете, что огненная лава остыла, возникла жизнь и земля стала рождать
бананы, - он повернул к пастору загорелое лицо с орлиным носом и зелеными,
совсем зелеными глазами,земля стала рождать бананы для того, чтобы эти
мерзавцы без конца богатели и хозяйничали как хотят по всему побережью
Карибского моря?
Пастор привел подходящую к случаю цитату из Евангелия. Лестер
выпрямился еще больше и схватился за стул - судно бросалось из стороны в
сторону, как необъезженный конь.
- Ваше преподобие, Евангелие толкуют и так, и этак, а там сказано
прямо, без обиняков, нечего подправлять да замазывать: "Если правая твоя
рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя..." Боюсь, что служители
церкви как раз тем и занимаются - пытаются эти непреклонные слова как-то
смягчить в интересах некоторых людей, главным образом тех, что выручают
миллионы, высасывая нашу землю и тружеников, на ней работающих. Эти люди
ведут себя как разбойники на большой дороге, и при этом многие из них даже
не обязательно негодяи.
Помолчали. Волны с грохотом били в борта, палуба сотрясалась от гулкой
дрожи машины.
- На то он и миллионер, - продолжал Лестер Мид. - Он достаточно богат и
может позволить себе такую роскошь - перестать быть негодяем...
Шляпа на голове, чемодан рядом на сиденье, трубка во рту. Совсем один,
затерянный среди миллионов людей, Лестер сидит в машине и ждет, когда
загорится зеленый свет. Он взял машину на вокзале, здесь, в Чикаго, а в
Чикаго прибыл поездом из НьюЙорка.
Лестер крепко спал в эту ночь и проснулся рано. Лежа в постели, он
слушал, как гудит, пробуждаясь, огромный город, окутанный непроницаемым
серым туманом. Потянулся всем телом, простыни английского полотна приятно
холодили кожу, зарылся в подушки, крепко зажмурился и наконец открыл глаза.
Чувство глубокой радости заполнило душу. Как благодарить судьбу за то, что
увела его, Лестера Мида, далеко от этих городов, в зеленый мир банановых
зарослей?
Быстро побрился, умылся, оделся. Надел шляпу, взял портфель, трубку.
Пора. Застегнул ремешок часов и побежал к лифту. Улица, тысячи людей,
сутолока. Наконец он пробился сквозь толпу к какой-то машине...
"Зеленый Папа его ждет". Это звучало как издевательство. Ждать пришлось
Лестеру, около трех часов просидел он в приемной, пока его наконец впустили
в кабинет.
Высшее должностное лицо компании "Тропикаль платанера" восседало за
письменным столом. На нем был серый легкий костюм, шелковая итальянская
рубашка цвета семги и желтый галстук. Увидев Лестера,; он тотчас встал,
пожал ему руку, пригласил садиться ! и вновь опустился в свое вращающееся
кресло.
Теперь они сидели друг против друга... Зеленый Папа маленькими
невыразительными глазками разглядывал Мида из-за толстых стекол очков в
темной черепаховой оправе. Мид тоже глядел на него. Всего лишь какие-то доли
секунды, но они достаточно хорошо рассмотрели один другого. Закурили.
Зеленый Папа откинулся в кресле.
- Вы совершенно правы, мистер Мид, все это так. Однако повысить цену на
бананы мы не можем. Более того - я приказал вообще прекратить закупку.
- Это нечестно.
- Мы, мистер Мид, торговое предприятие, а не общество взаимного
вспомоществования, хотя благодаря ангельской доброте миллионеров-альтруистов
в самом деле можно подумать, будто "Тропикаль платанера" - благотворительное
заведение и существует для того только, чтобы оказывать благодеяния роду
людскому, но мы - ассоциация пайщиков.
- А вы не думаете, что могут найтись пайщики, которые откажутся
увеличивать свои доходы таким путем, которые просто не представляют, какими
методами вы действуете, а если бы узнали, они бы устыдились.
- Пайщики видят только дивиденды.
- Разве вы знаете этих людей? Всех до одного?
- Для нас людей нет, есть держатели акций.
- К несчастью. Я думаю, во многих заговорила бы совесть. Большинство
просто не знает, откуда идут эти дивиденды, не знают о ваших бесчестных
делах, о том, что огромные, фантастические прибыли они получают за счет
пятой колонны в этой стране, их дивиденды - страшная, беспросветная жизнь
арендаторов...
Мид казался спокойным, но кровь закипала в жилах, билась толчками под
кожей, словно рвалась наружу.
Зеленый Папа глядел на Мида, спиральные отсветы от полированной
поверхности стола дрожали в толстых стеклах очков, и в глубине каждой такой
светящейся спирали оловянно посверкивали равнодушные глазки, властные,
неумолимые...
- Если бы ваши акционеры поняли, что это значит: ты вскопаешь землю,
посадишь бананы, и они наконец поднимаются - единственная твоя надежда в
жизни; ты укладываешь их осторожно в повозку, запряженную волами или мулами,
и везешь на продажу. Потом ты часами ждешь под раскаленным солнцем, ждешь и
надеешься - вот она наконец, награда за честный труд... и тут управляющий
заявляет, что не может купить твои бананы по таким-то и таким-то причинам -
причин у них всегда находится тысячи. И гнилые бананы сваливают кучами вдоль
насыпи железной дороги, и они лежат мертвые, не имеющие никакой цены, не
нужные никому: ни тому, кто их вырастил, ни Компании - даже подарить их и то
некому... Ты смотришь на них, будто перед тобой мертвый ребенок, который так
тебе дорог, но он не мертвый, нет, он жив, он существует - качается,
зеленый, перед твоими глазами, и все равно труд, который ты в него вложил,
имеет цену, хотя вы и распоряжаетесь ценами на рынке, как вам
заблагорассудится.
Молчание Зеленого Папы не пугало Мида, а оскорбляло. Он чувствовал, что
все старания напрасны. Зеленый Папа ничего не знает о жизни живых людей. Он
не человек. Он - цифра, белая, написанная мелом цифра на черной доске
нью-йоркской биржи.
- Человек растит бананы, и всю свою надежду он сам, его семья, его
деревня вкладывают в них. Ради этой надежды человек отдает все, даже то, что
дороже всего в жизни, - здоровье. Поймите же, что это значит, когда в
награду за все твои старания управляющий презрительно заявляет: нечего и
смотреть, и так ясно - покупать не стоит. Туберкулез, слепота, водянка,
лохмотья, пьянство, пот, гной, кровь...
Зеленый Папа пошевелился в своем кресле, стукнул по столу костяшками
пальцев:
- У нас есть больницы, детские консультации...
- А-ха-ха-ха-ха!
Лестер Мид смеялся, окна кабинета дрожали от этого хохота, от хохота
Швея, разносившегося когдато по банановым зарослям на много миль вокруг.
- Мы продаем мясо и прочее по дешевой цене.
- А-ха-ха-ха-ха!
- Мы вложили миллионы долларов в дело оздоровления края, мы тратим на
оплату работников больше, чем их правительства...
- А-ха-ха-ха-ха!
Круглолицый человек с красным носом, в темном мундире появился из-за
оконного занавеса, подошел к. Зеленому Папе. В руке он держал пистолет,
маленький, как прирученный зверек. Но Мид уже не видел круглолицего.
Огромными прыжками выбежалон из кабинета. На 53-м этаже втиснулся в битком
набитый лифт. Глаза его еще слезились от безумного смеха.
VIII
Карл Розе повез Лиленд в своей машине на вокзал встречать мужа. Карл
без конца сигналил, старая донья Роселия и жена Бастиансито кричали что-то
вслед, Лиленд пыталась открыть флакончик с духами, держала его над
зажигалкой, а он никак не открывался...
На станции было много народу. Стояли, прислонившись к стене, ждали
Мида. Плохие вести: Компания отказалась покупать бананы. Плоды двухлетнего
труда. Они молчали, сжав зубы. Братья Айук Гайтан на чем свет стоит ругали
Кучо. Будь проклят тот час, когда мы его послушались. Был бы он жив - я б
ему полные глаза наплевал. Здесь вовсе не с морем приходится бороться, а с
бандой грабителей.
- Вот уж поддели они нас, вот уж поддели,говорил Макарио, а брат его
Хуан Состенес все твердил:
- Я же говорил, что тут ловушка. Ловушка с двойным дном.
- Как это - с двойным дном, растолкуй-ка.
- А вот как: мы сажать перестанем, раз все равно ничего не выручишь, ну
у нас землю-то и отберут. А то, может, и сами продадим им землю. Так ли,
эдак ли, а все, что у нас есть, им достанется, ну и крышка.
- Да нет, ты не слыхал разве - они тоже не все свои бананы сумели
вывезти.
- Для виду это, обман.
Поезд с лязгом затормозил, Мид вышел из вагона - шляпа на голове,
трубка в зубах, чемодан в руке. Он сразу выделялся в толпе других
пассажиров, смуглых, в потертых костюмах.
Объятия, приветствия, рукопожатия...
- Давайте скорее, - сказал Карл Розе, - тучи собираются, будет сильный
дождь.
Бастиансито, братья Лусеро (старый Лусеро не приехал - лежал дома с
приступом ревматизма) и Айук Гайтаны поздоровались с Лестером и вскочили на
лошадей, Лиленд, Лестер и появившийся в последнюю минуту Уокер уселись в
машину.
- Наши новости ты уже знаешь? - спросил Уокер, когда Карл Розе включил
мотор.
- Слышал из уст самого Зеленого Папы. Они отказались покупать бананы.
Мы погибли.
- Совсем не хотят? - огорченно спросила Лиленд.
- Совсем.
Ливень не заставил себя долго ждать. Потоки воды захлестнули их со всех
сторон, дряхлая, полуживая машина Карла Розе едва ползла. Поднялся смех,
посыпались шутки насчет старого драндулета, в котором пассажиры бултыхаются,
как морковка в супе.
- Почему ты не купишь новую машину? - спросил Мид.
- Я человек чувствительный, с этой машиной связаны всякие лирические
воспоминания. Мне и подумать страшно, что вся моя тоска о прошлом будет
ржаветь в ущелье, куда Компания сбрасывает старые машины. Я ее и отстоял, а
то она давно бы уже валялась колесами вверх среди всякого барахла, как сотни
других машин. А у меня она еще бегает.
- Давай я ее в гостиной поставлю, - сказала Лиленд. - Стоят же в музеях
кареты всяких королей. А ты сочинишь табличку с объяснениями для туристов,
что, дескать, эта машина является ценным экспонатом, так как именно в ней
сидел Карл Розе, когда начинались те события, которые...
- Брось, пожалуйста, свои шуточки!
- Ну нет, я еще только начала. И потом, я во...
