Шервуд Андерсон. Уайнсбург, Огайо
страница №3
...у не привела. Кое-кто из мужчин уважалтелеграфиста. Внутренним чутьем эти люди угадывали в нем жгучее негодование
против того, чем они сами не имели мужества возмущаться. И когда Уош
проходил по улице, таким людям инстинктивно хотелось оказать ему уважение,
снять шляпу или поклониться. К ним принадлежал и главный инспектор,
надзиравший за телеграфистами железной дороги, которая проходила через
Уайнсбург. Он послал Уоша в контору захолустного Уайнсбурга, чтобы избежать
необходимости его уволить, и не собирался переводить его в другое место.
Получив от жены банкира письменную жалобу, он разорвал ее и при этом злобно
рассмеялся. И когда рвал это письмо, он почему-то подумал о собственной
жене.
Когда-то Уош Уильямс был женат. Еще молодым человеком он женился на
уроженке Дейтона, штата Огайо. Она была высокого роста, стройная, с
голубыми глазами и соломенного цвета волосами. Да и сам Уош был
благообразным юношей. Он полюбил свою жену любовью такой же всепоглощающей,
как и ненависть, которую позже он питал ко всем женщинам.
Во всем Уайнсбурге только один человек знал историю событий, которые
изуродовали и внешность и характер Уоша Уильямса. Однажды он сам рассказал
эту историю Джорджу Уилларду, и произошло это вот каким образом.
Как-то вечером Джордж Уиллард отправился на прогулку с Беллой
Карпентер, модисткой, работавшей в мастерской миссис Кэт Мак-Хью. Молодой
человек не был влюблен в свою спутницу - кстати, имевшую постоянного
поклонника, который служил буфетчиком в салуне Эда Гриффитса; но,
прогуливаясь под деревьями, они изредка целовались. Должно быть, ночь и их
собственные мысли пробудили в них такое настроение. Возвращаясь на
Мейн-стрит, они прошли мимо лужайки возле железнодорожной станции я увидели
там Уоша Уильямса, который лежал на траве под деревом и, казалось, спал. На
следующий вечер Джордж Уиллард вышел погулять в обществе телеграфиста. Они
шагали по полотну железной дороги, а затем уселись вблизи от путей на груду
гнилых шпал. Вот тогда телеграфист и рассказал юному репортеру историю
своей ненависти.
Уже много раз Джордж Уиллард и странный, уродливый человек,
проживавший в гостинице его отца, были близки к откровенному разговору.
Юноша вглядывался в безобразное, злобное лицо человека, холодно озирающего
столовую гостиницы, и его пожирало любопытство. Какая-то печаль,
затаившаяся в этих холодных глазах, подсказывала ему, что человек, не
знавший о чем говорить с другими, жаждет побеседовать с ним. И, сидя в этот
летний вечер на груде железнодорожных шпал, он был полон ожидания. Но так
как телеграфист упорно молчал, по-видимому раздумав начинать рассказ,
Джордж сам попытался завязать беседу.
- Были вы когда-нибудь женаты, мистер Уильямс? - начал он, - Мне
кажется, что да, но ваша жена умерла, не так ли?
В ответ Уош Уильямс разразился отвратительной руганью.
- Да, она умерла, - подтвердил он. - Мертва, как мертвы все женщины.
Да, она живой мертвец, расхаживающий на глазах у мужчин и оскверняющий
своим присутствием землю. - Уставившись на юношу, он побагровел, от злости.
- Выбросьте из головы все ваши дурацкие принципы, - властно произнес он. -
Моя жена умерла, да, разумеется. Все женщины мертвецы, говорю я вам - и моя
мать, и ваша мать, и та высокая смуглая женщина, что работает в шляпной
мастерской и с которой я видел вас вчера. Да, все они мертвы, все! Говорю
вам, все они сгнили. Да, я был женат, это верно. Моя жена была мертвецом
еще до того, как вышла за меня замуж; она грязное существо, рожденное еще
более грязной женщиной. Она была послана, чтобы сделать мою жизнь
невыносимой. Я, видите ли, был такой же дурак, как вы сейчас, - вот и
женился на ней. Мне бы хотелось, чтобы мужчины начали хоть немного
понимать, что такое женщины. Ведь они посланы, чтобы помешать мужчинам
сделать мир достойным человеческого существования. Это ухищрение природы.
Брр! Ползучие, извивающиеся, пресмыкающиеся существа - вот кто они, все эти
женщины с нежными ручками, с голубыми глазками. Меня тошнит при виде
женщины. Не могу понять, почему я не убиваю каждую женщину, которая
попадается мне на глаза.
Слегка испуганный, но в то же время зачарованный огнем в глазах
ужасного старика, Джордж Уиллард слушал, изнывая от любопытства. Он подался
вперед, стараясь в надвигавшейся темноте рассмотреть лицо рассказчика. А
когда он уже не мог больше различать в сгустившемся мраке багровое оплывшее
лицо и пылающие глаза, на него нашла странная фантазия, Уош Уильямс говорил
тихим, ровным голосом, отчего слова его казались еще страшней. И молодому
репортеру вдруг представилось в темноте, будто рядом с ним ни
железнодорожных шпалах сидит красивый молодой человек с черными волосами и
сверкающими черными глазами. Что-то почти прекрасное было в голосе Уоша
Уильямса, урода, рассказывающего историю своей ненависти.
Телеграфист станции Уайнсбург, сидящий в темноте на железнодорожных
шпалах, превратился в поэта. Ненависть вознесла его на высоту.
- Я рассказываю вам свою историй оттого, что видел, как вы целовали в
губы эту Беллу Карпентер, - сказал он, - То, что случилось со мной, может
вскоре случиться и с вами, Я хочу предостеречь вас. Уже сейчас у вас в
голове могли завестись всякие бредни, Я хочу их уничтожить!
И Уош Уильямс начал рассказывать историю своей супружеской жизни с
высокой голубоглазой блондинкой, которую он повстречал, когда был молодым
телеграфистом в Дейтоне, штата Огайо. В его рассказе были красивые сцены,
но они перемежались с другими, вызывавшими у него поток грубых ругательств.
Телеграфист женился на дочери зубного врача, младшей из трех сестер. В
день свадьбы он, благодаря своим способностям, был назначен на должность
диспетчера с повышением оклада и направлен в телеграфную контору города
Колумбус, в Огайо. Там он и обосновался с молодой женой и начал с того, что
купил в рассрочку дом.
Молодой телеграфист был влюблен до безумия. С каким-то религиозным
пылом он сумел пройти сквозь все соблазни юных лет и остаться девственником
до самой свадьбы. Он нарисовал Джорджу Уилларду картину жизни в своем
домике в Колумбусе.
- В огороде за домом, - сказал он,- мы посадили горох, маис и всякое
такое. Приехали мы в Колумбус в начале марта, в как только настали теплые
дни, я начал работать в огороде. Я переворачивал лопатой пласты чернозема,
а она бегала вокруг и хохотала, делая вид, что боится червей, которых я
раскапывал. В конце апреля началась посадка. Жена стояла на узенькой
дорожке между грядками, держа в руке бумажный мешок. Мешок был полон семян.
Маленькими горсточками она подавала мне семена, а я вдавливал их в теплую
мягкую землю.
На мгновение судорога оборвала голос человека, говорившего во мраке.
- Я любил ее, - продолжал он. - Я не говорю, что перестал быть
дураком. Я люблю ее до сих пор. А тогда, весенними сумерками, я ползал по
черной земле у ее ног и пресмыкался перед ней. Я целовал ее туфли, целовал
щиколотки повыше туфель. Я вздрагивал, если край ее платья касался моего
лица. Когда после двух лет такой жизни я узнал, что она ухитрилась завести
себе трех любовников, которые по очереди приходили в наш дом, пока я бывал
на работе, я не пожелал тронуть ни их, ни ее. Я просто отослал ее к матери
и ничего не сказал. Говорить-то было нечего. У меня лежало четыреста
долларов в банке, я отдал их ей. Я не спрашивал у нее объяснений. Я ничего
не говорил. Когда она ушла, я плакал, как глупый мальчишка. Вскоре мне
удалось продать дом, я отослал ей и эти деньги.
Уош Уильямс и Джордж Уиллард встали с груды шпал и пошли вдоль рельс к
городу. Телеграфист торопливо закончил свой рассказ. Он говорил задыхаясь,
- Ее мать послала за мной,- сказал он. - Она написала мне, прося
приехать к ним в Дейтон. Я добрался туда вечером, примерно в этот час. -
Голос Уоша Уильямса повысился почти до крика. - Два часа просидел я у них в
гостиной. Ее мать ввела меня туда и оставила одного. Дом у них был
шикарный. Они были, что называется, «порядочные люди». В комнате стояли
плюшевые стулья, кушетка. Я дрожал с головы до ног. Я ненавидел тех мужчин,
которые, как я думал, испортили ее. Я тосковал от одинокой жизни и мечтал,
чтобы жена вернулась ко мне. И чём дольше я ждал, тем больше мною
овладевало мягкое, нежное чувство. Мне казалось, что вот она войдет, и
стоит ей дотронуться до меня рукой, я упаду в обморок. Я жаждал простить и
забыть.
Уош Уильямс остановился и пристально поглядел на Джорджа Уилларда.
Юноша весь дрожал, как в ознобе. Голос Уильямса снова стал мягким и тихим,
- Она вошла в комнату голая, - продолжал он.- Это подстроила ее мать.
Пока я там сидел, мать снимала с нее одежду, быть может уговаривала ее.
Сперва я услышал голоса в коридоре, потом дверь тихо открылась.
Жене было стыдно, и она стояла неподвижно, опустив глаза. Мать не
вошла в комнату. Втолкнув дочку в дверь, она сама осталась в коридоре,
ожидая, надеясь, что мы... ну, в общем, ждала, вы понимаете...
Джордж Уиллард и телеграфист вышли на главную улицу Уайнсбурга. На
тротуарах лежал яркий и веселый отблеск освещенных витрин. Люди проходили
туда и сюда, смеясь и болтая. Молодой репортер чувствовал себя больным и
расслабленным. В воображении он сам стал старым и уродливым.
- Мне не удалось убить ее мать, - сказал Уош Уильяме, оглядывая улицу
из конца в конец. - Я только раз хватил ее стулом, но тут прибежали соседи
и отняли его. Понимаете, она закричала благим матом... А теперь у меня уже
не будет случая убить ее. Она умерла от лихорадки через месяц после того,
как все это случилось.
МЫСЛИТЕЛЬ
Перевод Е.Танка
Дом, в котором Сет Ричмонд жил вместе с матерью, был в свое время
достопримечательностью Уайнсбурга, но в те годы, когда в нем обитал юный
Сет, слава эта несколько потускнела. Ее затмил блеск большого кирпичного
дома, выстроенного банкиром Уайтом на Баки-стрит. Дом Ричмондов стоял в
небольшой лощине, в самом конце Мейн-стрнт. Фермеры, направляющиеся в
Уайнсбург по пыльной южной дороге, минуют, ореховую рощу, огибают
Ярмарочную площадь с высоким дощатым забором, оклеенным объявлениями, затем
спускаются на рысях в лощину мимо дома Ричмондов и наконец въезжают в
город. Так как обширные пространства к северу и к югу от города
используются для выращивания фруктов и ягод, Сет по утрам мог видеть
фургоны, везущие сборщиков - юношей, девушек и взрослых женщин - на поля,
откуда они возвращались вечером, сплошь покрытые пылью. Сета бесконечно
раздражала эта шумная болтливая толпа, которая перебрасывалась крепкими
шутками. Он жалел, что не может, как они, громко хохотать, выкрикивать
бессмысленные поддразнивающие словечки, влиться в этот бесконечный поток
живой и веселой деятельности, текущий взад и вперед по дороге.
Дом Ричмондов был построен из известняка, и хотя в городке
поговаривали, будто он обветшал, на самом деле дом становился год от года
красивее. Время уже начало слепка окрашивать камень, придавать богатый
золотистый оттенок его поверхности, а по вечерам или в хмурые дни в
затененных местах под карнизом выступали коричневые и черные пятна.
Дом построил дед Сета, каменотес; вместе с каменоломнями на озере Эри,
в восемнадцати милях к северу, дом перешел к его сыну, Кларенсу Ричмонду,
отцу Сета. Кларенс Ричмонд, человек скромный, но горячий, весьма почитаемый
своими соседями, был убит в уличной драке редактором газеты, выходившей в
городе Толедо, штата Огайо. Драка возникла из-за того, что имя Кларенса
Ричмонда было упомянуто на страницах газеты в связи с именем некоей
учительницы, а так как покойный первым выстрелял в редактора, то все усилия
привлечь убийцу к ответственности остались безуспешными. После смерти
Кларенса выяснилось, что значительная часть унаследованных им денег была
растрачена в спекуляциях или пропала, вложенная под влиянием друзей в
ненадежные предприятия.
Оставшись с очень скромными средствами, Вирджиния Ричмонд вела в
городке уединенную жизнь, посвятив себя воспитанию сына. Глубоко
потрясенная гибелью мужа, она в то же время вовсе не верила тем россказням,
которые ходили после его смерти. По ее убеждению, этот впечатлительный, с
ребяческой душой человек, которого все инстинктивно любили, был просто
неудачником, существом слишком деликатным для повседневной жизни.
- Ты услышишь всякие небылицы, но не должен верить тому, что
говорится, - наставляла она сына. - Твой отец, был хороший,
доброжелательный человек. Ему не следовало ввязываться в коммерческие дела.
Какие бы планы я ни строила для тебя, как бы я ни мечтала о твоем будущем,
главная моя забота - чтобы ты стал таким же хорошим человеком, как отец.
Через несколько лет после смерти мужа Вирджиния Ричмонд, встревоженная
растущими расходами, стала искать способа увеличить свой доход. Она изучила
стенографию и, при содействии друзей покойного мужа, получила место
стенографистки в окружном суде. Во время судебных сессий она каждое утро
ездила туда поездом, а когда не было судебных заседаний, целыми днями
возилась в своем саду среди розовых кустов. У нее была высокая, прямая
фигура и простое лицо, осененное массой каштановых волос.
В отношениях между Сетом Ричмондом и его матерью проявлялась черта,
которая уже в восемнадцатилетнем возрасте окрашивала его общение с людьми.
Какое-то преувеличенное, почти нездоровое уважение к юноше заставляло мать
по большей части молчать в его присутствии. А если ей случалось заговорить
с ним резко, то стоило Сету пристально посмотреть ей в глаза, и он видел,
как в них появляется такое же смущение, какое он подмечал и в глазах других
людей, когда он устремлял на них взгляд.
Истина заключалась в том, что сын мыслил с поразительной ясностью, а
мать - нет. Она ожидала от всех людей только самого обычного отклика на
все, что происходит в жизни. Предположим, у вас есть мальчик, вы за что-то
браните его, он дрожит и уставился в пол. Когда вы как следует отчитаете
его, он начинает плакать и получает прощение. Когда же, поплакав, он уже
лег спать, вы тихо входите к нему в комнату и целуете его...
Вирджиния Ричмонд не могла понять, почему ее сын не ведет себя таким
же образом. После самой суровой головомойки он не дрожал и не глядел в пол,
а, напротив, пристально смотрел на нее, отчего ею тотчас овладевали
мучительные сомнения. А что до того, чтобы потихоньку войти в его
комнату... С тех пор, как Сету исполнилось пятнадцать лет, она просто
побаивалась делать что-либо подобное.
Однажды, когда ему было лет шестнадцать, Сет вместе с двумя приятелями
убежал из дому. Ребята забрались через незапертую дверь в пустой товарный
вагон и проехали сорок миль до другого города, где происходила ярмарка. У
одного из мальчиков была припасена бутылка со смесью виски и смородиновой
наливки. Все трое уселись, свесив ноги из вагона, и пили на ходу, прямо из
бутылки. Товарищи Сета пели, приветственно махали людям на платформах тех
станций, через которые шел поезд, и обдумывали набеги на корзинки фермеров,
приехавших с семьями на ярмарку.
- Жить мы будем как короли, увидим и ярмарку и скачки, не потратив ни
гроша! - хвастали мальчуганы.
После исчезновения Сета Вирджиния Ричмонд, охваченная тревогой, долго
ходила взад и вперед по квартире. И хотя уже на следующий день, благодаря
розыскам, предпринятым начальником городской полиции, она узнала, какое
приключение увлекло мальчиков, она никак не могла успокоиться. Всю ночь
напролет она пролежала без сна, прислушиваясь к тиканью часов и внушая
себе, что Сету суждено, как и его отцу, погибнуть внезапной и
насильственной смертью. На этот раз она решила, что мальчик должен
почувствовать всю тяжесть ее гнева, хотя она и не позволила начальнику
полиции вмешаться в его похождения. Взяв бумагу и карандаш, она записала
себе для памяти целый ряд острых, язвительных упреков, намереваясь обрушить
их на сына. Эти упреки она запомнила, расхаживая по саду и повторяя их
вслух, словно актер, разучивающий роль.
Но когда по истечении недели Сет вернулся, несколько утомленный, с
угольной копотью в ушах и под глазами, она снова увидела, что не способна
его бранить.
Войдя в дом и повесив шапку на гвоздь возле кухонной двери, он
остановился, пристально глядя на мать.
- Уже через час после того, как мы ушли, мне захотелось вернуться, -
объяснил он. - Я колебался, что делать: знал, что ты будешь волноваться, но
понимал в то же время, что, если не поеду, мне будет стыдно. В общем, вся
эта поездка пошла мне на пользу. Было очень неудобно, мы спали на мокрой
соломе, а потом еще пришли два пьяных негра и легли вместе с нами. Когда я
украл с повозки одного фермера корзинку с провизией, у меня не выходило из
головы, что его дети будут весь день ходить голодные. Все это опротивело
мне, но я решил держаться до конца, пока другие ребята не захотят
вернуться.
- Я рада, что ты выдержал до конца, - ответила мать не без обиды в
голосе, затем поцеловала Сета в лоб и сделала вид, будто занята по
хозяйству.
Однажды летним вечером Сет Ричмонд пошел в гостиницу «Нью
Уиллард-хаус» навестить своего друга Джорджа Уилларда. Днем шел дождь, но
сейчас, когда Сет проходил по Мейн-стрит, небо кое-где прояснилось и на
западе горело золотистым заревом. Свернув за угол, он вошел в двери
гостиницы и стал подниматься по лестнице в комнату своего друга. В конторе
хозяин и два коммивояжера спорили о политике.
Сет остановился и прислушался к их голосам. Мужчины были взволнованы и
говорили быстро, Том Уиллард отчитывал коммивояжеров.
- Я сам в партии демократов, но меня тошнит от ваших разговоров, -
сказал он. - Вы не понимаете Мак-Кинли. Мак-Кинли и Марк Хана -
друзья*{Уильям Мак-Кинли (1843-1901)-президент США. Марк. Алонзо Ханна
(1837-1904) - промышленный деятель и сенатор. Способствовал избранию
Мак-Кинли на пост президента США}. Вам
этого, может быть, не понять. Если кто-нибудь скажет вам, что дружба
может быть глубже, крепче и важнее, чем доллары и центы, или даже важнее,
чем политика, вы будете только ржать...
Владельца гостиницы перебил один из постояльцев, высокий мужчина с
седыми усами, который служил в оптовой бакалейной фирме.
- Вы думаете, что я, прожив столько лет в Кливленде, не знаю Марка
Ханна? - спросил он, - Ваши слова - вздор. Ханна охотится за долларами,
только и всего. А ваш Мак-Кинли - его орудие. Мак-Кинли, запуган им, так и
знайте!
Молодой человек не стал задерживаться на лестнице, чтобы услышать
окончание спора. Он поднялся выше и вошел в маленький коридор. Какие-то
нотки в голосах мужчин, споривших в конторе гостиницы, возбудили в нем
целый ряд мыслей. Он был одинок и начинал думать, что одиночество - черта
его характера, нечто навеки неотделимое от него. Повернув а другой коридор,
он остановился у окна, выходившего в переулок. Позади своей лавки стоял
пекарь Эбнер Грофф. Его маленькие, налитые кровью глаза оглядывали
переулок. Кто-то из лавки позвал его, но пекарь сделал вид, что не слышит.
В руке он сжимал пустую молочную бутылку, в глазах горела злоба.
В Уайнсбурге Сета Ричмонда считали скрытным:
- Он похож на отца, - говорили мужчины, когда он проходил по улицам. -
Когда-нибудь вспыхнет как порох, подождите и увидите!
Городская молва и инстинктивное уважение, с которым взрослые мужчины и
мальчики встречали его, - уважение, какое всегда оказывают молчаливым
людям, повлияли на его взгляды на жизнь и на самого себя. Как и большинство
юношей, Сет таил в душе больше, чем обычно предполагают о юношах, но он был
не таким, каким его считали жители городка и даже родная мать. За его
привычным молчанием не скрывалось никакого глубокого замысла, не было у
него и определенного жизненного плана.
Когда юноши, с которыми он встречался, начинали шуметь и ссориться, он
тихо отходил в сторонку. Спокойными глазами наблюдал он за своими
оживленными, жестикулирующими товарищами. Он не особенно интересовался тем,
что происходило у него на глазах, и порой сомневался, способен ли вообще
чем-нибудь сильно заинтересоваться. И сейчас, стоя в сумерках у окна и
наблюдая за пекарем, он мечтал, чтобы его самого что-нибудь как следует
взволновало - ну, хоть чтобы он сам испытал такой приступ бешенства, какими
был известен пекарь Грофф.
«Жаль, что я не могу разглагольствовать о политике, как этот старый
пустомеля Том Уиллард», - подумал он, отойдя от окна и направляясь по
коридору в комнату, своего друга Джорджа.
Джордж Уиллард был старше Сета Ричмонда, но в их довольно своеобразной
дружбе именно Джорджу принадлежала роль поклонника, а младший, Сет,
принимал это поклонение. Газета, в которой сотрудничал Джордж, вела
определенную линию: в каждом номере она старалась упомянуть как можно
больше обитателей городка. Подобно любопытной уличной собаке, Джордж
Уиллард носился туда и сюда, отмечая в своем блокноте, кто поехал по делам
в главный город округа или вернулся из поездки в соседний городок. Целый
день он записывал в блокнот мелкие новости: «А.Ринглет получил партию
соломенных шляп, Эд Байербом. и Том Маршал побывали в пятницу в Кливленде,
дядюшка Тем Синнинг строит новый сарай на своем участке у Вэлли-род».
В Уайнсбурге Джордж Уиллард занимал особое положение так как все
считали, что. когда-нибудь он станет писателем. Он сам постоянно твердил об
этом Сету Ричмонду.
- Самая легкая жизнь! - хвастливо доказывал он. - Ездишь повсюду,
никто тобой не командует. Допустим, ты на пароходе где-нибудь в Индии или в
Южных морях; тебе нужно только писать, и дело в шляпе. Увидишь, как весело
я буду жить, когда мое имя станет известным!
Сет Ричмонд сидел, не отрывая глаз от пола, в комнате Джорджа
Уилларда. Там было окно, выходившее в переулок, и другое, через которое
можно было видеть за железнодорожными путями закусочную Биффа Картера, что
напротив вокзала.
Джордж Уиллард, который до его прихода праздно просидел целый час,
вертя карандаш, горячо приветствовал друга.
- Я пытался писать любовную историю, - объяснил он с нервным смешком;
закурив трубку, он принялся расхаживать по комнате. - Теперь я знаю, что
для этого нужно. Мне надо самому влюбиться! Сидя здесь, я обдумал все это,
и я так и сделаю.
Как будто смущенный своей декларацией, Джордж подошел к окну и
высунулся наружу, повернувшись спиной к другу.
- Я знаю, в кого мне влюбиться, - отрывисто произнес он, - в Элен
Уайт. Она в городе единственная девушка с огоньком.
Захваченный новой мыслью, юный Уиллард повернулся и подошел к гостю.
- Послушай, - начал он. - Ты лучше моего знаешь Элен Уайт. Я хочу,
чтобы ты повторил ей то, что я сказал. Заговори с ней и объясни, что я
влюблен в нее. И посмотри, что она ответит. Заметь, как она это примет, а
затем приходи и расскажи мне!
Сет Ричмонд встал и направился и двери. Слова приятеля невыносимо
разозлили его.
- Ну, прощай! - коротко сказал он.
Джордж был поражен. Забежав вперед, он остановился в темноте, стараясь
заглянуть Сету в лицо.
- В чем дело? Что ты задумал? Оставайся, нам надо поговорить, -
настаивал он.
Порыв негодования, направленного против друга, против горожан, без
конца, по его мнению, болтавших о пустяках, а пуще всего - против
собственной привычки молчать, охватил Сета. Он был взбешен.
- Сам можешь с ней поговорить! - взорвался он и, быстро выйдя,
захлопнул за собой, дверь перед самым носом Джорджа.
- Пойду разыщу Элен Уайт и поговорю с ней, да только не о нем! -
бормотал Сет.
Он спустился по лестнице и вышел через парадный ход гостиницы, все еще
сердито ворча.
Перейдя пыльную улицу и перебравшись через низенькую чугунную ограду,
молодой человек уселся на траве во дворе железнодорожной станции. О Джордже
Уилларде он думал как о последнем дураке и жалел, что не сказал об этом
покрепче. Несмотря на то, что его знакомство с Элен Уайт, дочерью банкира,
носило, казалось бы, чисто случайный характер, он часто размышлял о ней и
считал даже, что она чем-то интимно связана с ним.
- Хорош этот суетливый дурак с его любовными историями! - бормотал он,
оглядываясь через плечо на окно комнаты Джорджа Уилларда. - И как он не
устает от своей вечной болтовни?
В Уайнсбурге был сезон сбора ягод, и на станционной платформе мужчины
и мальчики грузили ящики с красными ароматными ягодами в два вагона,
стоявшие на боковом пути. На небе сияла июньская луна, хотя с запада
надвигалась гроза; уличные фонари еще не горели. В тусклом свете фигуры
людей, которые, стоя на грузовике, подавали ящики в двери вагонов, были
едва различимы. На чугунной ограде, защищавшей станционный газон, сидели
другие люди. Трубки дымились. Взад и вперед летали грубоватые остроты. В
отдаления послышался гудок поезда. Люди, грузившие ящики в вагоны, налегли
на работу.
Сет встал и, молча пройдя мимо сидевших на ограде, направился на
Мейн-стрит. Он принял решение.
- Уеду отсюда, - вполголоса сказал он. - Что мне здесь делать?
Отправлюсь в какой-нибудь большой город и начну работать. Завтра же скажу
об этом маме.
Медленно шагая по Мейн-стрит, Сет Ричмонд миновал табачную лавку
Уэкера, здание городского совета и добрался до Баки-стрит. Его огорчала
мысль, что он не имеет своего места в жизни родного города, но огорчение не
было глубоким, так как он не считал себя виноватым.
Перед домом доктора Уэллинга он остановился в густой тени большого
дерева и принялся наблюдать за полоумным Тарком Смоллетом, который катил по
дороге тачку. Старик, впавший в детство, наложил на тачку десяток длинных
досок и, быстро двигаясь по дороге, с величайшей точностью балансировал
своим грузом.
- Полегче, Тарк! Не зевай, старик! - покрикивал он на самого себя и
при этом так смеялся, что доски подпрыгивали и чуть не падали.
Сет знал Тарка Омоллета, безобидного старого лесоруба, странности
которого вносили некоторую красочность в жизнь городка. Когда Тарк
показывался на Мейн-стрит, вокруг него поднималась настоящая буря криков и
шутливых замечаний. Известно было, что старик нарочно делал большой крюк,
чтобы пройти по Мейн-сгрит и показать свою ловкость в управления тачкой.
«Будь здесь Джордж Уиллард, он нашел бы что сказать, - подумал Сет. -
Джордж Уиллард в городе свой человек. Он окликнул бы Тарка, и Тарк крикнул
бы что-нибудь в ответ. Оба в душе были бы довольны тем, что они сказали. Со
мной - дело иное. Я здесь посторонний. Не стану из-за этого волноваться, но
уеду отсюда».
Спотыкаясь в полумраке, Сет двинулся дальше, чувствуя себя отщепенцем
в родном: городе. Он стал было жалеть себя, но явная нелепость этих мыслей
заставила его улыбнуться. В конце концов он пришел к выводу, что он
попросту старше своих лет и вовсе не нуждается в жалости. «Я создан для
работы. Настойчивым трудом я завоюю себе место в жизни, и пора мне за это
взяться!» - решил он.
Сет подошел к дому банкира Уайта и остановился в темноте перед,
входной дверью. На ней висел тяжелый бронзовый молоток - новинка,
привезенная в городок матерью Элен Уайт, которая основала также дамский
клуб для изучения поэзии. Сет приподнял, молоток и отпустил его. Молоток
гулко брякнул, словно вдали ударила пушка. «До чего же я неловок и глуп, -
подумал Сет. - Если выйдет миссис Уайт, я не буду знать, что сказать».
Но к дверям вышла Элен Уайт и увидела Сета, стоявшего на краю веранды.
Покраснев от удовольствия, она шагнула вперед и тихо прикрыла за собой
дверь.
- Я собираюсь уехать из Уайнсбурга, - сказал Сет. - Не знаю, чем
займусь, но отсюда я уеду и поступлю на работу. Думаю отправиться в
Колумбус. Может быть, поступлю там в университет. Во всяком случае, я
уезжаю. Сегодня скажу об этом ма. - Он поколебался и неуверенно огляделся
вокруг. - Может быть, вы не откажетесь пройтись со мной?
Сет и Элен шли по улицам под деревьями. Тяжелые облака набегали на
диск луны; перед молодыми людьми в глубоком сумраке двигался человек с
короткой лестницей на плече. Спеша вперед, он останавливался на уличных
перекрестках и, прислонив лесенку к деревянному фонарному столбу, зажигал
газ. Таким образом, путь то освещался фонарями, то затемнялся сгущавшейся
тенью раскидистых деревьев. Ветер заиграл в зеленых верхушках, встревожил
сонных птиц, и они летали вокруг с жалобным писком. В пространстве,
освещенном одним из фонарей, кружились две летучие мыши, гоняясь за
скопищем ночной мошкары.
Еще с той поры, когда Сет был мальчиком в коротких штанишках, между
ним и этой девушкой, сегодня впервые вышедшей с ним на прогулку,
зарождалась какая-то близость. Одно время Элен овладела сумасшедшая страсть
писать записочки, которые она адресовала Сету. Он находил их запрятанными в
свои школьные учебники, одну записку передал ему встреченный на улице
ребенок, а несколько других он получил по почте.
Записки писались круглым мальчишеским почерком и свидетельствовали об
уме, распаленном чтением романов. Сет на них не отвечал, хотя был тронут и
польщен некоторыми фразами, нацарапанными карандашом на почтовой бумаге
жены банкира. Сунув такую записку в карман куртки, он ходил по улице или
стоял у ограды на школьном дворе, и маленькая сложенная бумажка жгла его.
Он был восхищен тем, что ему отдавала предпочтение самая богатая и
привлекательная девушка Уайнсбурга.
Элен и Сет остановились у забора, за которым виднелось невысокое
темное строение. Некогда в этом доме помещалась фабрика, изготовлявшая
бочарную клепку. Сейчас он пустовал. На другой стороне улицы какие-то
мужчина и женщина толковали на крыльце дома о своем детстве; их голоса ясно
долетали до слегка смущенных юноши и девушки. Раздался звук отодвигаемых
стульев. Теперь мужчина и женщина шли по усыпанной гравием дорожке,
направляясь к деревянной калитке. Выйдя на улицу, мужчина перегнулся через
калитку и поцеловал женщину.
- На память о старом времени! - сказал он и, повернувшись, быстро
зашагал по тротуару.
- Это же Белла Тарнер, - шепнула Элен и смело вложила свою руку в руку
Сета. - Я и не знала, что у нее есть поклонник. Я думала, что она для этого
слишком стара.
Сет смущенно засмеялся. Рука девушки была такая теплая, и его охватило
странное чувство, похожее на головокружение. У него возникло желание
сказать ей нечто такое, что он раньше твердо решил держать про себя.
- Джордж Уиллард влюблен в вас, - промолвил он, и, несмотря на
волнение, голос его был тих и спокоен. Он пишет рассказ и хочет влюбиться.
Хочет узнать, что при этом чувствуют. Он просил меня сказать вам об этом и
запомнить, что вы ответите.
И снова Элен и Сет зашагала в молчания. Они подошли к саду,
окружавшему старый дом Ричмондов, и, пройдя сквозь брешь в живой изгороди,
уселись под кустом на деревянной скамейке.
На улице, во время прогулки с девушкой, новые и дерзкие мысля пришли
на ум Сету. Он уже начал жалеть о своем решении уехать из Уайнсбурга. «Если
бы я остался, какую новую я глубокую радость доставляли бы мне частые
прогулки по улицам с Элен Уайт!» - думал он. В воображении он уже клал руку
ей на талию, чувствовал, как крепко смыкаются ее руки вокруг его шеи.
В силу какого-то странного сопоставления событий и мест мысль о любви
к этой девушке связалась у него с одним уголком, который он на днях
посетил. Он ходил по делу в дом фермера, жившего на склоне холма за
Ярмарочной площадью, и возвращался оттуда полевой тропинкой. У подошвы
холма, пониже фермерского дома, Сет остановился у платана и огляделся
вокруг. Мягкое жужжание приветствовало его слух. На мгновение он подумал,
что дерево служит жильем для пчелиного роя. Но потом, посмотрев на землю,
Сет увидел, что пчелы кишат повсюду в высокой траве. Он стоял среди густых,
до пояса, трав, покрывавших поле, которое сбегало с холма. Травы цвели
маленькими пурпурными цветочками, от них исходил одуряющий аромат. Целые
армии пчел вились над травой, распевая за работой.
Сет вообразил, что лежит летним вечером под деревом, глубоко зарывшись
в траву. В этой картине, созданной его фантазией, рядом с ним лежала Элен
Уайт, вложив свою руку в его ладонь. Что-то сдерживало его, мешало ему
поцеловать ее в губы, но он чувствовал, что это возможно, только бы он
пожелал. Вместо этого он лежал совсем тихо, глядя на Элен и прислушиваясь к
пчелиной армии, певшей над его головой бесконечную и властную песнь
труда...
Сет заерзал на садовой скамейке. Выпустив пальцы девушки, он засунул
руки в карманы брюк. Им овладело желание показать своей спутнице всю
важность принятого им решения, и он кивнул головой в сторону дома.
- Наверно, ма начнет волноваться и возражать, - прошептал он. - Она
совсем не думает о том, как я должен строить свою жизнь. Она думает, что я
так и останусь здесь навеки ее маленьким мальчиком. - Голос Сета зазвучал с
мальчишеской серьезностью. - Понимаете, я должен сделать решающий шаг. Мне
пора приниматься за работу. Этого требует моя натура!
Слова Сета произвели на Элен Уайт большое впечатление. Она понимающе
кивнула ему. Девушка была восхищена. «Так оно и должно быть, - подумала
она.- Этот мальчик уже совсем не мальчик, а сильный мужчина, идущий к своей
цели!»
Исчезли смутные желания, охватившие было ее тело; она резко
выпрямилась на скамейке. Гром все еще перекатывался вдали, вспышки зарниц
освещали восточный край неба. Этот сад, который был таким таинственным и
обширным местом для необычайных и упоительных приключений её и Сета,
казался теперь просто при принадлежностью обыкновенного уайнсбургского дома
и был точно очерчен в своих тесных границах.
- А чем вы будете там заниматься? - прошептала она.
Сет повернулся на скамье, стараясь разглядеть в темноте ее лицо, он
подумал, что она бесконечно умнее и честнее Джорджа Уилларда, и
порадовался, тому, что ушел от своего друга.
В нем воскресло чувство раздражения против Уайнсрбурга, и он хотел
рассказать об этом Элен.
- Здесь все болтают и болтают, - начал он. - Мне это опротивело. Я
что-нибудь придумаю, найду себе такую работу, где не требуется лишних слов.
Может быть, я стану простым механиком в мастерской. Не знаю. Для меня это
неважно. Я просто хочу работать и жить спокойно. Это все, что мне нужно.
Сет встал со скамейки и протянул девушке руку. Он не хотел прерывать
свидание, но не мог ничего больше придумать для продолжения разговора.
- Мы видимся в последний раз, - прошептал он.
Волна чувства захлестнула Элен. Положив руку на плечо Сета и подняв к
нему лицо, она притянула его голову к себе. Ее порыв был вызван чистым
душевным влечением и острым сожалением, что теперь никогда уже не
осуществится то неясное и большое, что было навеяло духом этой ночи.
- Пожалуй, мне пора,- сказала она, тяжело уронив руку, и добавила: -
не надо меня -провожать; мне хочется побыть одной. А вы ступайте,
поговорите с матерью, лучше не откладывайте.
Сет колебался, и пока он стоял в ожидании, девушка повернулась и
умчалась, нырнув сквозь живую изгородь. Он хотел побежать вслед за ней, но
продолжал стоять, устремив взор в одну точку, растерянный и озадаченный ее
поведением, как и всем, что происходило в маленьком городе, откуда она
пришла.
Медленно идя к дому, Сет задержался в тени большого дерева и посмотрел
на мать. Она сидела у освещенного окна и прилежно что-то шила.
Чувство одиночества, посетившее его в начале вечера, теперь
возвратилось и окрасило его мысли о приключении, которое он только что
пережил.
- Эх! - воскликнул он, повернувшись и уныло глядя в том направлении,
куда скрылась Элен, - Вот так оно и будет! Она станет такой же, как и все.
Вскоре она начнет странно поглядывать на меня. - Он смотрел себе под ноги,
углубленный в эту мысль. - Она будет стесняться и чувствовать себя неловко
рядом со мной, - прошептал он. - Да, так и будет. Так бывает всегда. Когда
для нее придет время кого-нибудь полюбить, это буду не я. Это будет
кто-нибудь другой... какой-нибудь дурак иди болтун, вроде этого Джорджа
Уилларда.
ТЕНДИ
Перевод М.Колпакчи
До семи лет она жила в старом некрашеном доме на заброшенной дороге,
ответвлявшейся от Транион-пайк. Ее мать умерла, а отец обращал на нее мало
внимания. Все время он проводил в разговорах и размышлениях о религии.
Причисляя себя к агностикам, он был так увлечен оспариванием веры в бога,
проникшей в сознание его соседей, что не замечал образа и подобия божьего в
своей маленькой дочке, которая, полузабытая им, жила из милости то у
одного, то у другого из родственников ее покойной матери
Как-то раз в Уайнсбург приехал незнакомец, и он увидел в ребенке то,
чего не заметил отец. Этот приезжий был высоким рыжеволосым молодым
человеком, который почти всегда был пьян. Он часто сидел на стуле перед
гостиницей «Нью Уиллард-хаус» в обществе Тома Харда, отца девочки. Пока Том
ораторствовал, доказывая, что бога нет и быть не может, приезжий улыбался и
подмигивал окружающим. Он подружился с Томом, и они много времени проводили
вместе.
Незнакомец был сыном богатого кливлендского купца и приехал в
Уайнсбург с определенной целью - отвыкнуть от пьянства. Он думал, что, если
он порвет с собутыльниками и поселится вдали от больших городов, ему легче
будет бороться с губительной страстью к вину.
Но его пребывание в Уайнсбурге не увенчалось успехом. От скуки он стал
пить ещё больше. Ему удалось только одно - он дал дочери Тома Харда имя,
полное значения.
Однажды вечером, еще не совсем оправившись после изрядного кутежа,
приезжий брел, шатаясь, по главной улице городка. Том Хард сидел на стуле
перед гостиницей, держа на коленях свою пятилетнюю девочку. Рядом с ними на
широком тротуаре сидел молодой Джордж Уиллард. Приезжий плюхнулся на стул
возле них. Он весь трясся, и когда он заговорил, голос его дрожал.
Был уже поздний вечер; городок и железная дорога, проходившая у
подножья небольшой возвышенности, неподалеку от гостиницы, были окутаны
мраком. Где-то вдали, с западной стороны, раздался продолжительный гудок
пассажирского поезда. Проснулась и залаяла спавшая на мостовой собачонка.
Приезжий начал что-то бормотать и произнес пророчество о судьбе девочки,
сидевшей на коленях у агностика.
- Я приехал сюда, чтобы покончить с пьянством, - сказал он, и по его
щекам заструились слезы. Он смотрел не на Тома Харда, а, наклонившись
вперед, устремлял взгляд в темноту, словно там ему явилось видение. - Я
бежал из города, чтобы излечиться, и не излечился. На это есть причина.
Повернувшись, он посмотрел на девочку, которая, выпрямившись, сидела
на коленях у отца и тоже посмотрела ему в глаза. Приезжий коснулся рукава
Тома Харда.
- Я привержен не только к пьянству, - сказал он.- Меня гложет и нечто
иное. Мое сердце создано для любви, а любить мне некого. Это невыразимо
тяжело. Вот почему нет для меня спасения, а люди не понимают.
Угнетённый печалью, он замолчал, однако новый гудок паровоза вывел его
из оцепенения:
- Я еще не совсем изверился, нет, нет! Просто я топал не туда, где моя
мечта могла бы сбыться, - хрипло проговорил он.
Он еще раз пристально посмотрел на ребенка и в дальнейшем стал
обращаться только к девочке, совершенно не замечая ее отца.
- Вот будущая женщина, - сказал он, и слова его зазвучали серьезно и
решительно. - Но наши пути не встретились. Она не пришла, когда я ее ждал.
Может быть, моя мечта - это ты. Какой каприз судьбы - свести нас вместе в
такой вечер, как сегодня, когда я уже горький пропойца, конченый человек, а
она еще ребенок! Плечи приезжего затряслись, и когда он попытался свернуть
папиросу, бумажка выпала из его дрожавших пальцев. Он рассердился и издал
гневное восклицание.
- Все думают, что быть женщиной легко, легко быть любимой! Я-то знаю,
что это неправда! - заявил он и снова обратился к девочке. - Я один это
понимаю, - крикнул он. - Из всех мужчин в мире, может быть, я один!
Его взгляд снова устремился в даль темной улицы.
- Хотя мы с ней никогда не встречались, я знаю ее, - тихо сказал он. -
Я знаю ее устремления и ее неудачи. Ее неудачи и делают ее близкой моему
сердцу. После каждой неудачи в женщине появляется новая черта. У меня есть
имя для этой новой черты. Я назвал ее «Тенди». Я придумал это имя, когда
был еще чистым мечтателем, до того как мое тело пропиталось пороком. Эта
новая черта требует, чтобы женщина в любви оставалась сильной. Мужчины ищут
в женщинах именно силу, но не находят ее.
Приезжий поднялся и повернулся к Тому Харду. Его качало из стороны в
сторону, и казалось, что он вот-вот свалится, но вместо этого он опустился
на колени, поднес ручки ребенка к своим пьяным губам и в каком-то экстазе
стал их целовать.
- Будь Тенди, малютка, - уговаривал он её. - Будь сильной и
мужественной, вот твоя дорога! Всегда дерзай! Будь храброй и не бойся
любви! Будь чем-то большим, чем только женщина! Будь Тенди!
Он встал на ноги и, шатаясь, побрел по улице. А через день-два сел в
поезд и вернулся домой в Кливленд.
После разговора у дверей гостиницы в этот летний вечер Том Хард
отправился со своей дочкой к одной родственнице, куда ребенка пригласили на
ночлег. Идя с девочкой по темным бульварам городка, отец уже забыл о пьяной
болтовне приезжего и вернулся к мыслям о том, как бы найти неоспоримый
аргумент для уничтожения в людях веры в бога.
Он назвал свою дочку по имени и та стала плакать.
- Я не хочу, чтобы меня так называли,- твердила она. - Я хочу, чтобы
меня звали Тенди - Тенди Хард.
Девочка плакала так горько, что отец был тронут. Он старался утешить
ее. Остановившись под деревом, он взял ее на руки и стал ласкать.
- Будь хорошей девочкой, успокойся, - говорил он.
Но она продолжала рыдать. С детским самозабвением она вся отдавалась
горю, и ее голосок нарушал вечернюю тишину улицы.
- Я хочу быть Тенди! Я хочу быть Тенди! Я хочу быть Тенди Хард! - с
плачем повторяла она, содрогаясь и всхлипывая, будто ей в самое сердце
проникли образы, порожденные словами незнакомого пьяного человека.
БОЖЬЯ СИЛА
Перевод П.Охрименко
Преподобный Кертис Хартмен был пастором пресвитерианской церкви в
Уайнсбурге и находился на этом посту уже десять лет. Ему было сорок лет, и
по своей натуре он был очень молчалив и замкнут. Говорить проповедь, стоя
на кафедре перед прихожанами, было для него всегда тяжелой обязанностью, и
от среды до субботы он ни о чем больше не думал, как о тех двух проповедях,
которые должен был произнести в воскресенье. Утром воскресного дня он
отправлялся в комнатку внутри церковной колокольни, называвшуюся
«кабинетом», и там молился. В его молитвах постоянно преобладала одна нота,
- Пошли мне, господи, силу и мужество для служения тебе! - молил он,
опускаясь на колени на голом полу и склоняя голову перед предстоявшей ему
задачей.
Пастор Хартмен был высокий мужчина с каштановой бородой. Его жена,
полная нервная женщина, была дочерью фабриканта белья из Кливленда, штата
Огайо. Пастора в городе уважали. Церковные попечители любили его за
скромность и простоту, а миссис Уайт, жена банкира, считала его очень
образованным и благовоспитанным.
Пресвитерианская община держалась несколько в стороне от других
религиозных общин Уайнсбурга. Ее церковь была больше и внушительнее других,
и ее пастор оплачивался лучше. У него был даже собственный выезд, и летними
вечерами он иногда катался по городу с женой. Он проезжал вдоль Мейн-стрит
и по Баки-стрит, степенно кланяясь встречным, в то время как жена,
преисполненная тайной гордости, поглядывала на него уголком глаза,
беспокоясь, как бы не испугалась и не понесла лошадь.
Много лет после приезда Кертиса Хартмена в Уайнсбург все складывалось
для него хорошо. Он был не из тех, кто мог бы зажечь пламя энтузиазма среди
своих молящихся, зато у него не было я врагов. К своему призванию он
относился очень серьезно и временами подолгу томился угрызениями совести
при мысли, что не находит в себе силы пойти провозглашать слово божие на
всех углах и перекрестках города. Он сомневался, горит ли в нем вправду
божественный огонь, и мечтал о том часе, когда сильная, сладостная волна,
подобно урагану, наполнит мощью его голос и душу и люди затрепещут, видя,
как в нем является дух божий. «Нет, я сухая ветвь, и этого со мной не
случится, - печально размышлял Кертис, и смиренная улыбка озаряла его лицо.
- А все-таки я тружусь не так уж плохо!» - философски добавлял он.
Комната на колокольне, где по утрам в воскресенье пастор молился об
укреплении а нем божественной силы, имела лишь одно окно. Оно было высокое
и узкое, и створка его открывалась наружу на петлях, подобно двери. Из его
мелких разноцветных стекол в свинцовом переплете составлялось изображение
Христа, чья рука покоилась на голове ребенка.
В летнюю пору, в одно из воскресений, когда пастор сидел в этой
комнатке у письменного стола перед раскрытой библией и разбросанными по
столу листками бумаги с текстом проповеди, он с возмущением увидел, что в
верхнем этаже соседнего дома в постели лежит женщина, читает книгу и курит
папиросу. Кертис Хартмен на цыпочках подошел к окну и осторожно закрыл его.
Он с ужасом думал о том, что женщина курила, и содрогался при мысли, что
его глаза, едва оторвавшись от священной книги, узрели голые плечи и белую
шею женщины. Взбудораженный этими мыслями, он сошел с колокольни и,
поднявшись на кафедру, произнес длинную проповедь, ни разу не подумав о
своем голосе или жестах. Проповедь привлекла большое внимание, так как
отличалась особой силой и ясностью. «Хотелось бы мне знать, слушает ли и
она и падают ли мои слова ей в душу», - думал Кертис Хартмен, и в нем
рождалась надежда, что в будущих проповедях он скажет такие слова, которые
тронут и пробудят эту женщину, вероятно далеко зашедшую по пути тайных
пороков.
В доме, который находился рядом с пресвитерианской церковью и в окно
которого пастор увидел то, что его так сильно взволновало, жили две женщины
- вдова Элизабет Свифт, строгая седая женщина, имевшая деньги в
Уайнсбургском Национальном банке, и ее дочь Кэт Свифт, школьная
учительница. Учительнице, обладавшей изящной, привлекательной фигурой, было
тридцать лет. Друзей у нее почти не было, и о ней говорили, что у нее
«острый язык». Кертис Хартмен припоминал, что она ездила в Европу и два
года прожила в Нью-Йорке. «В конце концов, ее курение, может быть, ничего и
не значит», - подумал он. Он также начал вспоминать, как в студенческие
годы изредка читал романы и повести и как порядочные, хотя и несколько
суетные, женщины курили на страницах одной из книг, попавших ему в руки.
С необычайной энергией работал он над проповедями в течение всей
недели и в жажде достигнуть слуха и души новой прихожанки забывал о своем
смущении на кафедре и о необходимости воскресной молитвы в «кабинете» на
колокольне.
Пастор Хартмен вообще мало знал женщин. Он был сыном каретника из
Манси, штата Индиана, и в студенческие годы содержал себя своим трудом.
Дочь фабриканта белья в эти годы жила в одной квартире с ним, и он женился
на ней после долгого формального ухаживания - ухаживания главным образом со
стороны самой девушки. В день свадьбы фабрикант подарил своей дочери пять
тысяч долларов и, по крайней мере, вдвое больше обещал оставить ей по
завещанию. Пастор считал себя счастливцем в браке и никогда не позволял
себе думать о других женщинах. Он не хотел, думать о других женщинах. Он
хотел лишь спокойно и преданно служить господу.
В душе пастора началась борьба. Вначале он желал лишь овладеть
вниманием Кэт Свифт и своими проповедями проникнуть в ее душу, теперь ему
хотелось снова взглянуть на белую фигуру девушки, спокойно лежащей в
постели. Раз в воскресное утро, рано проснувшись из-за обуревавших его
мыслей, он встал и отправился бродить по улицам. Пройдя по Мейн-стрит почти
до старого дома Ричмондов, он остановился, поднял с земли камень и поспешил
в свой кабинет на колокольне. Камнем он отбил уголок стекла в окне, затем,
заперев дверь, сел у стола перед открытой библией и стал ждать. Когда за
окном комнаты Кэт Свифт поднялась штора, он сквозь выбитую в стекле дыру
увидел постель, но девушки там не оказалось. Она тоже встала рано и ушла на
прогулку, а штора была поднята рукой ее матери, Элизабет Свифт.
Пастор чуть не заплакал от радости, что так легко освободился от
плотского соблазна, и, воссылая благодарение богу, пошел домой. К
несчастью, он забыл заделать дыру в окне, которая приходилась как раз в том
месте, где была голая пятка мальчика, застывшего в неподвижности и
восторженными глазами взиравшего на Христа.
В то воскресное утро Кертис Хартмен забыл свою проповедь дома. Он
повел с прихожанами беседу и в этой беседе заявил об ошибочности мнения,
будто пастор - это особенный человек, который должен вести безупречную
жизнь.
- По собственному опыту я знаю, что мы, слуги божьи, подвержены тем же
соблазнам, которые осаждают и вас, - изрек он. - Я сам подвергся искушению
и не устоял. Только рука...
