Эмилио Сальгари. Гибель Карфагена
страница №3
...омендантнезаметно распутал связывающие его подчиненного веревки, и оба ускользнули
незамеченными. В предчувствии какой-то большой опасности Сидон бросился к
двери и отступил от нее с подавленным стоном...
Дверь была заперта снаружи тяжелым засовом. Освободители Хирама
пособственней оплошности попали в ловушку.
— Мы погибли! — воскликнул горестно Тала. — Впрочем, Сидон, возьми
Хирама под руку и следуй за мной без малейшего промедления. Может быть, нам
еще удастся дойти до потайного хода.
Трое друзей вышли в какой-то широкий, но совершенно пустынный коридор,
где их уже ждали вооруженные нумидийцы и Фульвия, которых они недавно
оставили у тайного хода. Весь отряд, соблюдая могильную тишину, быстрым
шагом двинулся к комнате коменданта, из которой был свободный выход к морю.
На пути им не попалась ни одна живая душа, но когда Тала, шедший во
главе отряда, подскочил к двери в комнату коменданта и нажал на нее плечом,
новый крик ярости сорвался с его уст: еще недавно открытая дверь не
поддавалась.
— Заперта! — прорычал старый солдат, сжимая кулаки.
— Значит, мы попались! — ответил сквозь зубы Сидон. Нахмурив лоб,
Тала несколько мгновений стоял неподвижно.
Вдруг его осенила какая-то мысль. Он принял твердое
решение: пробиться на свободу или погибнуть с оружием в
руках.
— За мной! — сказал он наконец. — Если мы не сможем спастись, то, по
крайней мере, подороже продадим свою жизнь.
С этими словами он решительным шагом направился к узкой винтообразной
каменной лестнице, уходившей куда-то вверх.
— Куда ты нас ведешь? — спросил его гортатор.
На одну из башен крепости, самую высокую во всем форте. Там мы сможем
продержаться очень долго. В это мгновение издали донесся неясный гул.
— За мной! — решительно скомандовал Тала. — Я слышу крики! Не
теряйте времени!
Действительно, коридоры тут же озарились ярким дрожащим светом факелов
и наполнились нестройными угрожающими криками бегущих со всех сторон воинов.
— За мной! — еще раз воскликнул Тала. — Там, на втором этаже,
хранится оружие. Разбирайте луки и стрелы и на башню.
Моментально они захлопнули массивную бронзовую дверь, за которой
находилась лестница, и отряд почти бегом двинулся вверх. Пройдя несколько
десятков ступеней, они вступили в обширную залу, все стены которой были
увешаны самым разнообразным оружием, начиная с широких ножей и кончая
тетивой для крепостных катапульт.
— Вооружайтесь! — скомандовал Тала. — И живо на террасу! Нам сейчас
дорог каждый момент.
XI НА КРЕПОСТНОЙ БАШНЕ
Башня, в которой укрылись так неосторожно позволившие захватить себя
беглецы, занимала центральное место в крепости и, благодаря своей
исключительной высоте, господствовала над четырьмя остальными башнями,
расположенными по углам форта. На широкой пятиугольной площадке этой башни
стояла громоздкая и неуклюжая катапульта, игравшая у народов седой старины
роль современной пушки.
Это могучее метательное орудие в руках искусного воина могло сослужить
хорошую службу. Небольшой отряд, укрывшись с катапультой под защитой прочных
каменных стен, мог долго сопротивляться натиску вдесятеро большего врага.
Каменные ядра, метко пущенные в человеческую гущу, хотя и не производили
таких опустошений, как современные бомбы, все же заставляли ее держаться в
почтительном отдалении...
Увидев баллисту, Тала моментально повеселел.
— Ого! — воскликнул он. — С этой штукой мы можем задать порядочно
хлопот нашим врагам! Наш милый комендант оказался очень предусмотрительным,
поставив на этой башне одну из лучших крепостных катапульт. Сидон, умеет ли
кто-нибудь из твоих моряков обращаться с этим орудием?
— Канониром берусь быть я! — отозвался Сидон. — Клянусь Мелькартом,
я скоро покажу этим заносчивым карфагенянам, что владею не только искусством
вести морскую торговлю!
— Прекрасно! — ответил Тала. — Так распорядись, чтобы Хирама отнесли
сейчас в одну из нижних комнат. Скоро здесь начнется каменный дождь, а он
так слаб и беспомощен, что ему лучше будет спуститься в безопасное место.
Сидон позвал двух воинов и приказал им перенести Хирама в одну из
комнат второго этажа.
Едва только они спустились вниз, неся на руках беспомощное тело
совершенно ослабевшего от волнения и сделанных усилий Хирама, как крупное
ядро, пущенное из катапульты, находившейся на одной из соседних башен, с
грохотом ударилось в зубец башни, занятой нумидийцами Тала и моряками
Сидона, разбив его до основания.
Очевидно, у осаждавших также не было недостатка в метательных орудиях.
— Начинайте! — воскликнул Сидон. На угловых башнях, переполненных
вооруженными воинами, появилось на минуту какое-то движение.
— Сдавайтесь! — донесся с одной из них громкий голос. --
Сопротивление бессмысленно. Сдавайтесь, или вы погибли!
— Не торопись, дружок, хоронить нас так скоро! — мрачно бормотал
гортатор. — У нас еще будет с тобой особый разговор.
С этими словами он выбрал из сложенных около катапульты ядер самое
большое, вложил его в желоб орудия и тщательно прицелился.
— Вот тебе и ответ!
Ядро со свистом прорезало воздух, описывая параболу, и в тот же момент
на месте одного из зубцов той башни, откуда звучал голос, предлагавший
сдаться, образовалась зияющая брешь, а с самой башни донесся яростный рев
воинов, раненных каменными осколками,
Целый рой стрел, многие из которых были пропитаны горючей смесью и
зажжены, обрушились на террасу. Но против массивных каменных зубцов башни и
каменного пола террасы это оружие было бессильно.
Сразу же взяв верный прицел, Сидон продолжал методически обстреливать
башни, занятые врагами, сбивая один за другим защищавшие их площадки зубцы и
нанося урон разместившемуся под защитой этих зубцов гарнизону.
Сделав десяток удачных выстрелов, почти совершенно разрушивших одну из
башен и принудивших ее гарнизон очистить террасу, Сидон повернулся к только
что поднявшемуся наверх Тале.
— Как там дверь внизу? — спросил он. — Выдержит ли она натиск
осаждающих?
— В нее бьют тараном. — ответил Тала. — И вряд ли она долго выстоит.
Но я на всякий случай оставил на лестнице нумидийцев. Этого будет
достаточно, чтобы перекрыть проход в случае, если дверь выбьют. Лестница
такая узкая, что больше двоих сразу не пройдет.
Убедившись, что на террасе дела обстоят благополучно, Тала снова
спустился вниз и прямиком направился в ту залу, которая служила оружейной
кладовой.
У него был вид, будто ему в голову пришла какая-то новая идея. Он
остановился перед висевшими на стене веревками для катапульт, долго и
внимательно рассматривал их, пробовал их прочность и, наконец, стал считать,
сколько же их там было.
— Да! — пробормотал он, покончив с этой работой. — Если только нам
удастся продержаться здесь до следующей ночи, то эти штуки могут оказаться
нам очень полезными. Если удастся!.. А пока еще только наступает утро. Еще
целый день придется драться за свою шкуру против вдесятеро более сильного
врага...
Вдруг где-то под ним раздался тяжелый раскатистый грохот, тут же
заглушенный разнобойным ревом.
— Господин! — сказал вбежавший через несколько секунд воин. — Дверь
выбили!
— Ну что ж! — спокойно ответил Тала. — Надеюсь, мои нумидийцы
мужественно выполнят свой долг.
Выбрав среди развешанного оружия самое тяжелое и самое длинное копье,
он, не теряя времени, пошел на выход и спустился вниз, к подножию лестницы,
где в этот момент шла ожесточенная битва между защищавшими проход
нумидийцами и гарнизоном крепости.
— Смелей, друзья! — крикнул своим воинам Тала. — Удача с нами! Одна
из башен крепости уже разбита вдребезги нашей катапультой. Скоро та же
участь постигнет и остальные. Держитесь плотней. Помните, от вашей стойкости
и мужества зависит спасение нашего отряда.
Но отважных нумидийцев не надо было понукать. Выстроившись по двое в
ряд на ступеньках лестницы с широкими щитами и длинными мечами в руках, они
с молниеносной быстротой сыпали сокрушительные удары направо и налево, раня,
убивая или оглушая нападавших, а сами оставались почти совершенно
недоступными для ударов неприятеля благодаря преимуществу своей позиции.
Разъяренные упорным сопротивлением маленького отряда, солдаты
гарнизона, которых набилось в коридорах до полутораста человек, но которые
могли вступать в схватку только маленькими группами, несколько раз ходили в
атаку на неприступную лестницу и каждый раз вынуждены были отступать с
большим для себя уроном. Все их усилия, как волны о скалу, разбивались о
железную стойкость нумидийских воинов Талы.
После четвертой атаки из рядов осаждавших выступил вперед какой-то
молодой воин, по-видимому, с целью начать переговоры.
— Сдавайтесь! — крикнул он. — Комендант обещает сохранить вам жизнь,
если вы немедленно и беспрекословно сложите оружие!
— Вы считаете себя победителями, — отозвался насмешливо Тала, — раз
решаетесь ставить нам такие условия? Не рано ли вы затеяли переговоры?
— Если немедленно не изъявите покорность, — продолжал парламентер,
стараясь не подать виду, что его сильно задело замечание Тала, — то по
повелению нашего господина, коменданта крепости, нижняя часть лестницы, на
которой вы сейчас стоите, будет разбита тараном и какая-то возможность
спасения будет для вас отрезана.
— Ну, это как посмотреть! — насмешливо отозвался Акка.
— Так вы не хотите сдаваться? — в бешенстве крикнул воин.
— По крайней мере сейчас мы не расположены делать этого! — был ответ.
— Можете так и передать вашим.
В тот же момент в коридоре засверкала медная голова тарана, поднятого
десятками дюжих рук, и тяжелый удар обрушился на нижнюю ступеньку лестницы,
поднимая целый столб пыли и каменных брызг.
— Наверх! — распорядился Тала. — Пусть разрушают лестницу. Они
только сами не смогут попасть на террасу и ничего больше.
Воины, сомкнув щиты, начали медленно отступать вверх по лестнице,
угрожающе потрясая копьями и тем сдерживая попытки осаждавших преследовать
их.
Удары тарана сыпались один за другим до тех пор, пока массивная
лестница наконец не выдержала и с грохотом рухнула вниз, совершенно отрезав
второй этаж от нижнего коридора крепости.
Тала со своими воинами в это время уже поднимался на террасу башни, где
Сидон продолжал управляться с катапультой и заканчивал разрушение третьей
угловой башни.
— Что там внизу за шум? — спросил он Талу, когда тот появился на
площадке.
Едва воин начал рассказывать, в чем там дело, как лицо Сидона искривила
гримаса отчаяния.
— Они разбили лестницу! — воскликнул он. — Значит, мы окончательно в
ловушке!
— Не совсем так, дружище! — ответил Тала. — Я думал об этом еще
раньше, чем наши враги догадались отрезать нам пути отступления вниз. В зале
на втором этаже я нашел множество всяких канатов, которые отлично заменят
нам лестницу. Нужно только продержаться до ночи.
— Но сумеем ли мы выбраться незамеченными? — недоверчиво спросил
Сидон. — Вряд ли можно допустить, что крепость не охраняется.
— Я знаю окрестности как свои пять пальцев! — уверенно ответил Тала.
— Ручаюсь, что под покровом ночи нам прекрасно удастся выбраться отсюда.
Предоставь это дело мне, и все пройдет великолепно.
В этот момент их внимание привлекло оживление на борту стоявшей в
гавани триремы.
— Ого! — сказал Тала, пристально всматриваясь вдаль, в сторону
вражеского корабля. — Похоже, они хотят высадить на берег весь свой экипаж.
Мне это нравится!
— Нравится? А мне нет!.. Проклятые карфагеняне, кажется, собираются
раздавить нас еще до наступления ночи! — пробормотал Сидон.
— Ну, это им вряд ли удастся, — возразил Тала. — А что до триремы,
то эта чистка может оказаться нам очень даже на руку. Если не найдем другого
выхода, то попытаемся захватить корабль и на нем уйти от этого столь
негостеприимного берега.
Остаток дня прошел сравнительно спокойно.
Гарнизон крепости, хотя и значительно подкрепленный людьми с триремы,
не пытался предпринимать решительных шагов по отношению к осажденным,
рассчитывая, очевидно, взять маленький отряд измором. Лишь изредка
находившиеся во дворе крепости стрелки принимались осыпать башню тучей
стрел, но всякий раз, убедясь, что они не наносят осажденным ни малейшего
вреда, тут же прекращали обстрел.
Едва только солнце опустилось в море за горизонт, как Сидон с
товарищами притащили наверх все канаты из оружейной и с лихорадочной
быстротой принялись вязать их между собой.
Когда закончили эту работу, ночь уже окутала все своим черным
покрывалом до самого горизонта. Ни снаружи, ни изнутри крепости не
доносилось ни единого звука. Казалось, что неприятельский стан, а вместе с
ним и сама природа затаились, словно выжидая.
— Я со своими воинами спущусь первым! — сказал Тала, подавая знак к
началу побега. — Но сначала надо удостовериться в том, что на крыше
коридора, на которую мы спустимся и по которой должны дойти до крепостной
стены, нет неприятельских постов. Ты, Сидон, вместе с Фульвией и Хирамом
спустишься следом за мной. Возьми с собой на всякий случай запасной канат --
он может пригодиться. Ну, за дело!
Прикрепив импровизированную лестницу к тяжелой катапульте, осажденные
один за другим начали спускаться вниз. Все еще чувствовавшего себя очень
слабым Хирама спустили с помощью двух дюжих нумидийцев.
Добравшись до небольшого бастиона, венчавшего собой обращенную к морю
стену крепости, беглецы облегченно вздохнули.
— Путь свободен! — сказал Тала, развязывая обмотанную вокруг его
кирасы веревку и закрепляя ее на одном из зубцов бастиона.
Через некоторое время они выбрались из роковой крепости. Беглецам пока
ничего не грозило...
XII ВОЗВРАЩЕНИЕ В КАРФАГЕН
Было уже далеко за полночь, когда отряд беглецов после долгого
блуждания по окружавшему крепость лесу выбрался к берегу.
— Ну, — сказал Тала, — одна половина дела сделана. Осталась вторая,
более легкая — захватить трирему. Я почти не сомневаюсь в успехе этого
предприятия. На боевых судах Карфагена и так-то всегда небольшие экипажи, а
тут еще большую часть воинов переправили с корабля на берег для подкрепления
гарнизона. Так что бояться нам нечего.
— Но я не вижу здесь, на берегу, лодок! — заметил Сидон. — Неужели,
высадив людей, их отправили обратно к кораблю? Это было бы печально.
— Да, лодок действительно нет! — ответил Тала. — Но вряд ли это
может оказаться для нас серьезным препятствием. Я и мои воины плаваем как
рыбы, и проплыть двести-триста шагов до триремы нам совсем нетрудно.
За несколько минут выработали общий план действий. Согласно этому
плану, Хирам с Фульвией и несколько человек нумидийцев оставались на берегу,
а все остальные должны были вплавь добраться до триремы и захватить ее.
Слегка ослабив ремни кирас и зажав зубами мечи, Тала и Сидон вместе со
своими воинами бросились в морские волны и, бесшумно рассекая лениво
колыхавшуюся поверхность моря, поплыли в направлении к темневшему невдалеке
силуэту вражеского корабля.
Сидон, самый искусный и опытный пловец во всем отряде, несколькими
сильными взмахами опередил своих товарищей и подплыл к слегка
покачивающемуся на волнах кораблю в то время, когда остальные находились еще
на полпути. Проплыв бесшумно вокруг триремы, он легко нашел удобное место,
откуда можно было выбраться на палубу, ухватившись за свисавший с нее конец
каната.
Сидон прислушался. С палубы не доносилось ни звука. По всей
вероятности, все, кто остался на борту триремы, чувствовали себя в полной
безопасности и спали мирным сном.
— Интересно, — пробормотал гортатор, — догадались ли они выставить
стражу? И где она сидит?
Подумав мгновение, он решительно схватился за канат и, скользя, как
привидение, стал подниматься вверх, упираясь ногами в крутой борт корабля.
Не успел он ступить на палубу, как чья-то железная рука схватила его за
горло, и над ухом прозвучал испуганный и одновременно недоумевающий голос:
— Измена! Измена! Все наверх!
Напали так неожиданно, что гортатор мгновенно оказался прижатым к борту
и лишенным возможности защищаться.
К счастью, в этот миг над бортом показалась голова Талы, спешившего на
помощь к задыхавшемуся Сидону. Увидев его, державший гортатора воин выпустил
свою жертву и бросился по палубе, неистово крича:
— На помощь! Нас предали!
Через несколько секунд на палубе показалось человек десять заспанных,
полуодетых солдат с мечами и щитами.
— Сдавайтесь! — крикнул им Тала, угрожающе размахивая коротким
бронзовым кинжалом.
Моряки попытались было наброситься на двух смельчаков, дерзнувших
напасть на их судно, но, увидев, что через борт на палубу один за другим
соскакивают рослые и хорошо вооруженные нумидийцы и недвусмысленно тянутся
руками к своим мечам, поняли, что сопротивление совершенно бессмысленно.
— Сдаемся! — сказали они. — Если нам будет сохранена жизнь.
В несколько минут весь экипаж был обезоружен. Не теряя ни секунды, Тала
с несколькими нумидийцами спустил на воду одну из шлюпок и доставил Хирама,
Фульвию и оставшихся на берегу воинов на борт триремы.
— Спасибо вам, друзья! — с чувством произнес Хирам, едва ступив на
палубу судна. — А пленных отпустите. Пусть возьмут одну из шлюпок и плывут
куда хотят — теперь они нам не опасны.
Его приказание было тотчас же исполнено.
— Теперь, мои бравые товарищи, на весла! — обратился Тала к своим
воинам. — А ты, Сидон, занимай привычное тебе место гортатора и направляй
бег судна к Карфагену. Дорогой обдумаем, как нам быть и что делать.
Убедившись, что море вокруг совершенно пустынно и незаметно никаких
следов присутствия вражеских кораблей, Тала подхватил Хирама под руки и свел
его вниз, в каюту, чтобы там как следует осмотреть его рану и сделать
перевязку.
— Как ты думаешь. Тала, долго еще из-за этой раны я не смогу держать в
руках меч? — спросил Хирам после того, как Тала быстро глазами знатока
осмотрел длинную рассеченную рану на груди карфагенянина и наложил свежую
повязку.
— Недели через две будешь на ногах, — ответил Тала. — Благодари
судьбу, что она тебя создала таким крепким: только при таком могучем
сложении, как у тебя, можно выжить при такой тяжелой ране.
Он немного помолчал.
— Да, — добавил он потом задумчиво, — великий Ганнибал знал толк в
людях, и его выбор недаром остановился на тебе. Ах, если бы он был жив!
Впрочем, его отечество заслуживает того наказания, какое ему готовится.
Говорят, Рим объявил войну Карфагену. Похоже, что всего лишь через несколько
дней мы увидим у берегов республики боевые корабли горделивых италийцев.
При этом известии Хирам опустил голову и глубоко задумался.
Между тем трирема все дальше уходила от острова, держа курс на
Карфаген. Такой курс был взят по приказу Хирама, который еще во время осады
крепостной башни Аргимуруса узнал от своих друзей все подробности
исчезновения Офир при высадке на остров. Он еще тогда решил, что
единственным местом, где могла найти себе убежище любимая им девушка, если
ей удалось избежать смерти в морских волнах, был Карфаген.
Солнце уже близилось к закату, когда вдали начали обрисовываться
неясной тенью высокие стены Карфагена.
— Через два часа будем на месте, — сказал Тала, подходя к Хираму.
— Да, — сказал Хирам. — Мы остановимся в торговом порту, а так как
появление там нашего судна утром может вызвать тревогу, то нам придется этой
же ночью позаботиться о том, чтобы так или иначе отделаться от нашей
триремы. Постараемся придумать способ пустить ее ко дну, не привлекая
внимания, ибо всякое к нам внимание грозит нам бедой.
— А где мы скроемся после высадки на берег? — спросил Тала.
Хирам задумался.
— Мы можем скрыться в доме моей матери, — сказала, выступая вперед,
Фульвия. — Она будет очень рада принять в свой дом человека, который спас
жизнь ее единственной дочери.
Хирам, который при этих словах вдруг вспомнил страшное признание шпиона
Совета Ста Четырех во время поединка на карфагенском берегу, нахмурился.
— Но, — сказал он, — может, твоей матери... там уже нет?
— Как нет? — с изумлением отозвалась Фульвия. — Что могло заставить
ее покинуть дом?
— Может... она умерла? — в замешательстве ответил Хирам, не зная, как
ему открыть Фульвии, что мать погибла от руки Фегора.
— Когда меня вырвали из ее рук, чтобы принести в жертву Ваал-Молоху,
она была жива-здорова. Но почему ты так говоришь?
Хирам, не отвечая ни слова, печально опустил голову. Было уж совсем
темно, когда трирема вошла в гавань. Едва только бросили якорь, как Хирам
распорядился спустить на воду большую шлюпку, в которую тотчас сошли все
пассажиры триремы.
— Где твой дом? Веди нас, — печально сказал Хирам, обращаясь к
Фульвии.
Пройдя по бесчисленному множеству пустынных узких улочек, отряд
остановился перед небольшим каменным домиком. Дверь была раскрыта, и все
жилище казалось необитаемым.
— Что это значит? — в изумлении спросила Фульвия с тяжелым
предчувствием чего-то печального. — Неужели моей матери в самом деле нет
дома?
— Давай сначала войдем! — заметил Сидон. — И увидим... Хирам
печальным взором посмотрел на этруску, но не сказал ни слова. Отряд поднялся
по лестнице на второй этаж, где была только одна большая комната с убогой
постелью в углу. Сидон зажег две лампады и, поднявшись на третий этаж, через
несколько минут вернулся оттуда с нескрываемым изумлением на лице.
— Странно! — сказал он. — Я не нашел наверху ни одной живой души.
Этот дом, кажется, совершенно необитаем.
— А моя мать! — в отчаянии вскричала Фульвия. — Где она? Что с ней?
— Эту тайну знаю только я один, — наконец мрачно выдавил из себя
Хирам. — И я сейчас открою ее тебе. Располагайтесь поудобнее, — продолжил
он, обращаясь к воинам, — а пока оставьте нас с Фульвией одних.
XIII В ДОМЕ ФУЛЬВИИ
Дождавшись, пока все вышли, Фульвия устремила на Хирама вопросительный
взгляд.
— Что ты хотел рассказать мне о моей матери? — спросила она. --
Говори скорей, не мучай меня!..
Хирам несколько минут все никак не мог решиться, затем ответил дрожащим
голосом:
— Твою мать убил Фегор!
Фульвия покачнулась, схватившись дрожащими руками за сердце.
— А! — воскликнула душераздирающим голосом Фульвия, и лицо ее приняло
зловещее выражение. — Он отнял у меня мою мать. За это он мне заплатит
собственной жизнью!..
А несколько мгновений спустя глухо добавила:
— Завтра я иду к нему!
— Что ты говоришь, дитя! — испуганно поднялся со своего места Хирам.
Но Фульвия не ответила.
Закрыв лицо руками и вздрагивая всем телом от удерживаемых рыданий, она
бросилась вон из комнаты и, шатаясь, поднялась на третий этаж, где для нее
была приготовлена отдельная комната.
На следующий день Фульвия поднялась на рассвете и тотчас же вышла из
дому, не предупредив никого, куда и зачем она ушла.
Пройдя уверенным шагом три или четыре улицы, она остановилась у дверей
высокого многоэтажного дома, выстроенного в виде башни и имевшего довольно
невзрачный вид. Несколько минут она стояла перед дверьми в глубоком
раздумье, как бы колеблясь, входить ей или нет, затем решительно тряхнула
головой и взялась за вделанное в дверь тяжелое бронзовое кольцо. Прозвучал
резкий металлический звук, и минуту спустя в открывшейся двери показалось
удивленное лицо Фегора.
— Фульвия... ты! — воскликнул он, почти в ужасе отступая назад.
— Как видишь, — отвечала этруска, стараясь казаться спокойной.
— Я не верю своим глазам! — продолжал шпион, беря Фульвию за руку и
вводя ее в дом. — Я готов думать, что передо мной стоит не живая Фульвия,
которая всегда избегала меня и относилась ко мне с презрением, а лишь ее
призрак, та мечта, та далекая греза, которую порождала в моем мозгу
пламенная любовь к тебе...
— Так ты все еще любишь меня? — насмешливо отозвалась Фульвия.
— О, больше жизни, больше почестей, больше всех сокровищ мира! --
воскликнул Фегор. — Я готов даже отречься от своего отечества и сделаться
римлянином, если бы ты этого захотела!..
— Очень приятно! — усмехнулась Фульвия. — Я пришла к тебе именно за
тем, чтобы выяснить, насколько сильна и искренна твоя любовь. Если ты с
такой готовностью собираешься ради меня предать свою страну, то тебе ничего
не стоит раскрыть одну маленькую тайну, которая меня очень интересует.
— Что это за тайна? — удивился Фегор.
— Я хочу знать, где сейчас находится Офир, дочь Гермона. Фегор
несколько мгновений колебался, затем ответил неуверенно:
— Она здесь, в Карфагене... Но какое тебе до нее дело?
— В доме Гермона? — продолжала вместо ответа свой допрос Фульвия.
— Этого я пока еще не знаю. Мне только известно, что ее жених, Тсоур,
сторожит ее день и ночь. Боится новых попыток похищения Офир, хотя Хирам,
как мне передавали, убит в недавней морской схватке.
— Тебя ввели в заблуждение! — спокойно возразила Фульвия. — Хирам
жив и в настоящий момент находится здесь, в стенах Карфагена.
— А! — прорычал Фегор, яростно сжимая кулаки. — Этот человек
собирается, кажется, похитить у богов их бессмертие! Но теперь, благодаря
твоему признанию, я сумею свести с ним наконец наши старые счеты.
— Ты этого не сделаешь! — твердо заявила молодая этруска.
— Почему? Кто может помешать мне в этом? — злобно вскричал шпион
Совета Ста Четырех.
— И не только не сделаешь этого, — продолжала Фульвия, не обращая
внимания на ярость своего собеседника, — но поможешь Хираму найти и
освободить Офир.
— Никто не заставит меня сделать это!
— Я заставлю! — ответила Фульвия. — Ты слишком давно твердишь мне о
своей любви. Сумей же доказать теперь, что твои уверения не пустые слова.
Фегор прикусил губу и замолчал.
— Но я не могу предать Гормона, который мне платит за мое ремесло, --
сказал он через несколько мгновений.
— Хирам заплатит тебе вдвое больше, — ответила девушка, — и, кроме
того, он отдаст в твое распоряжение несколько десятков отборных воинов, с
которыми ты сумеешь преодолеть все препятствия на пути к осуществлению цели.
— И когда Офир будет у Хирама...
Тогда...
Голос Фульвии внезапно сорвался, и глухое всхлипывание сорвалось с ее
губ.
— Что это? Ты плачешь? — воскликнул Фегор.
— Нет, ты ошибаешься, — твердо ответила Фульвия, нечеловеческим
усилием воли подавив готовые вырваться наружу рыдания. — Тогда я буду
твоей...
Фегор поднялся с места.
— Отлично! — сказал он. — Я согласен. Если Хирам, как ты говоришь,
заплатит мне щедро, то можно предать и Гермона.
Лицо Фульвии исказила гримаса отвращения.
— Н-негодяй! — пробормотала она сквозь зубы, — Надеюсь, новое твое
предательство будет и последним. Она круто повернулась и вышла на улицу.
Первое слово, которое достигло ушей Фульвии и которое на все лады
повторялось возбужденными более обыкновенного кучами прохожих, толпившихся
там и здесь, было:
— Война!
В самом деле, за предыдущую ночь произошли события, которые обрушились
на Карфаген подобно удару грома и привели его население в панический ужас.
Дело в том, что карфагенское войско было разбито нумидийцами; пятьдесят
тысяч отобранных человек, составлявших цвет наемных войск Карфагена, в
сражении под Ороскопом понесли тяжелое поражение от войск старого коварного
царя Нумидии. И как бы в довершение несчастья, в тот же самый день, когда
гибли воины Карфагена, Рим объявил республике войну.
Когда Фульвия вернулась к себе домой и поднялась на второй этаж, она
застала там Талу и его соратников, которые собрались вокруг Хирама. До них
тоже уже дошло известие об ужасном поражении карфагенских войск, и ветераны
страстно обсуждали важные известия. Увидев девушку, они смолкли и устремили
на нее вопросительные взоры.
— Я видела его! — сказала этруска, подходя к Хираму, который при ее
появлении, казалось, побледнел.
— Ты видела Фегора? А Офир? Что с нею?
— Жива и невредима.
— Жива? Офир жива! — радостно воскликнул воин. На его бледных щеках
показался румянец, глаза заблестели.
— Моя Офир жива! — твердил он, улыбаясь. — Ты, Фульвия, возвращаешь
мне жизнь...
— Да. Офир здесь! — упавшим голосом говорила этруска. — Фегор сказал
мне это. Но где она, я еще не знаю.
— И у тебя хватило мужества пойти на свидание с этим человеком? --
невольно удивился Хирам. — А если бы он тебя убил?
Фульвия пожала плечами.
— Что за беда? --промолвила она глухо. — Одной рабыней было ^бы
меньше...
— Зачем говоришь ты так? — с упреком в голосе произнес Хирам. --
Разве ты не чувствуешь себя равной с нами? Садись вот сюда и все
рассказывай.
Повинуясь/приглашению, девушка устало опустилась на скамью рядом с
воином и пересказала по порядку все, о чем она говорила со шпионом.
— Продажная тварь! — пробормотал Хирам, услышав об отношении Фегора к
делу.
— Это же тебе на руку! — продолжала Фульвия. — Да, он продажен. Да,
он служит тому, кто ему платит. Но если ты ему заплатишь хорошо, он будет
служить тебе.
— Я рад отдать половину моего состояния, — воскликнул Хирам, — лишь
бы спасти Офир.
— А я со своей стороны обещаю этому проклятому шпиону добрый удар
мечом, — проворчал Сидон. — И об этом я позабочусь лично.
— Да, но нам надо поторопиться! — вмешался Тала. — Ведь римляне не
будут дремать. Вот-вот их быстроходные корабли покажутся перед Карфагеном.
Нам надо все закончить раньше этого, потому что, когда римляне будут тут,
будет поздно что-нибудь делать. Разве гордый Карфаген защищен, как бы
следовало? Разве республика позаботилась о том, чтобы обеспечить свою
безопасность? Она будет не в состоянии долго противостоять римлянам.
— Боги! — воскликнул Хирам взволнованно. — Неужели же в самом деле
судьбе угодно, чтобы я бежал отсюда? Вся моя кровь кипит при мысли об этом.
— А что тебе остается делать, Хирам? — обратился к нему немного
насмешливо Тала. — Может быть, ты побежишь к членам Совета Ста Четырех --
предлагать свои услуги? Тем самым проклятым торгашам, которые изгнали тебя
на чужбину? И за что? Только за то, что ты вместе с великим Ганнибалом
сражался с римлянами за славу, свободу, величие Карфагена?
— Да. Но ведь сейчас речь идет не о Совете Ста Четырех или суфетах! --
возразил Хирам все еще взволнованно. — На карту поставлено самое
существование Карфагена, моей родины!..
— Твоя родина? Я не пожертвовал бы единой капли крови за такое
отечество. Или Карфаген не показал в последние годы, насколько он
неблагодарен, насколько до позора, до подлости труслив? Разве не Карфаген
предал римлянам героя, своего лучшего сына, свою гордость, Ганнибала? Или не
Карфаген, в угоду римлянам, отрекся от Ганнибала, оставил его беспомощным
лицом к лицу с врагами? Разве не из-за этого предательства Ганнибал, чтобы
не попасть живым в рабство к римлянам, покончил с собой? Умер, как и жил, --
героем. Нет, проклятье лежит на Карфагене. Он перестал быть отчизной честных
людей. Он — игрушка разбойничьей шайки торгашей, и он осужден бесповоротно,
осужден именно потому, что он заслужил кару. Пусть те, которые довели его до
унижения и позора, сами и расхлебывают заваренную ими кашу. Ты займись
участью любимой женщины, позаботься о том, чтобы спасти ее, да и самого
себя. Ведь если бы даже Карфаген снова победил, то в чьих руках здесь
останется власть? В руках тех, кто торговал честью Карфагена, твоих врагов.
И поверь, уцелей ты, даже если спасешь Карфаген, эти люди тебя не пощадят.
Но ты не спасешь его: он погибнет, он погибнет.
Хирам молча слушал речь Тала. Тени бежали по его лицу, мрачный огонь
горел в его глазах, грудь вздымалась тяжело и неровно.
— Как ты думаешь, Тала, когда смогу я считать себя окончательно
выздоровевшим? — заговорил Хирам, когда молчание стало слишком тягостным.
Тала пожал плечами.
— Ну, дней через десять-двенадцать, и то если все будет идти так, как
шло до сих пор! — ответил он на вопрос.
— Долго. Мучительно долго! — пробормотал Хирам. Потом он опять
обратился к Тале со словами:
— Не знаешь ли, получено ли формальное извещение о том, что война
объявлена, или это — только слухи?
— Точно не знаю. Но, насколько мне известно, пока речь идет лишь об
угрозе со стороны римлян. Но это не меняет положения. Ты упускаешь из виду
старого кровожадного леопарда Массиниссу. Ты забыл, как страстно он
ненавидит Карфаген. И теперь, уничтожив, в сущности, последние способные
защитить страну силы карфагенян, он едва ли будет сидеть сложа руки. Он
быстр, как молния. Я предвижу, что он раньше римлян обрушится на Карфаген,
чтобы добить его.
— Да, да. В этом отношении ты прав. Но тем более причин и мне не
сидеть сложа руки, а выступить на защиту моей родины.
— Ты, должно быть, разработал уже какой-нибудь план, как помочь
Карфагену в беде, — осведомился Тала.
— Да, во всяком случае я, как мне думается, смогу оказать большую
услугу отчизне.
Фульвия, молча слушавшая словопрения, положила руку на плечо Хирама.
— Послушай, друг! — предостерегла она. — Подумай, не один раз
подумай, прежде чем что-то предпринимать. Да, я знаю, сейчас, когда грозовая
туча нависла над Карфагеном, тебя, пожалуй, не тронут. Может, тебя даже с
радостью примут. Один твой меч стоит больше, чем сотни мечей наемников. Ты
— один из тех, за кого карфагеняне цепляются в час грозящей беды. Но Тала
прав: пройдет гроза, и твои соотечественники отвернутся от тебя, предадут
тебя, как предали Ганнибала.
— А я так думаю, — вмешался Сидон. — Пока война закончится, много
воды утечет. Хоть Карфаген и не таков, каким был некогда, но ведь тут малому
ребенку понятно, что это — последний бой не на жизнь, а на смерть. Значит,
Карфаген окажет отчаянное сопротивление. Пройдут многие недели и месяцы,
прежде чем решится его судьба. А за это время мало ли какие случаи могут
представиться?
Короткий сухой удар в дверь прервал беседу.
Как-то невольно все одновременно вздрогнули и обернулись к двери. Крик
удивления вырвался из уст Хирама, Си-дона и Фульвии.
— Фегор!
Действительно, на пороге, насмешливо улыбаясь, стоял шпион Совета Ста
Четырех.
— Ты? Здесь? — бормотала Фульвия, поднимаясь и идя ему навстречу. --
Как ты узнал, что мы находимся в этом доме?
Фегор улыбнулся уже откровенно насмешливо, прищурив глаза.
— Это было так трудно, так ужасно трудно, — сказал он иронически. --
Мне пришлось пройти за тобою вслед, когда ты вышла из моего дома, идти, не
теряя тебя из виду, подглядеть, куда ты вошла. А потом — этот дом я посещаю
далеко не первый раз.
— Смотри, берегись! — сказал угрожающе Хирам. — Не в первый раз ты
приходишь сюда, но, может быть, в последний!..
Сидон и несколько воинов, не ожидая приказания, бросились к двери,
чтобы отрезать дорогу шпиону.
Но Фегора, казалось, ничуть не обескуражил и этот судорожный прием, и
даже то, что воины теперь ждали лишь сигнала Хирама, готовые броситься на
пришедшего.
— Та-та-та! Зачем торопиться? — сказал он спокойно. — Я пришел к
вам, как это ни странно, с дружескими... гм... намерениями.
— Хорош друг! — вызывающе и презрительно воскликнул Сидон.
— Почему нет? — пожал плечами Фегор. — Что мешает нашей дружбе?
— Дружба профессионального предателя...
— О боги! — поднял к небу руки Фегор, поглядывая вокруг полными
насмешки глазами. — Каждый делает, что может. Один, как ты, рожден моряком,
и ему предназначено утонуть в какой-нибудь луже. Другой самой судьбою
уготован быть солдатом и расколоть свой медный лоб о какой-нибудь камень. А
я рожден быть шпионом. Что хуже, что лучше — знают одни только боги, если,
конечно, они вообще что-нибудь знают... И потом, что за презрение к моему
ремеслу? Клянусь, оно ничем не хуже, чем ваше. Оно гораздо опаснее, чем
ремесло солдата, ибо вы деретесь временами, а шпион всю жизнь ведет войну,
не зная отдыха, и часто его спасает только одно — хитрость, ум, тогда как
вы прячетесь под броней.
— Довольно болтовни! — прервал Хирам его апологию предательства и
шпионства. — Говори, зачем ты пришел к нам? Опять предать нас?
— Глупости! Сразу видно, что ты — не деловой человек, хотя сражаться
и умеешь. Я же сказал вам, что пришел с дружескими намерениями. Но,
разумеется, кого-нибудь я уж непременно предам — без этого я не могу
обойтись. Но на этот раз не твоя, Хирам, очередь: я предаю не тебя, а
Гермона. Каждый делает, повторяю, что может. Я же, со своей стороны,
стараюсь все исполнять самым тщательным образом. Люблю делать дела чисто.
Такова моя натура. Я поклялся Фульвии, что стану на твою сторону, и сдержу
свое слово. Разумеется, не даром. Ты должен будешь заплатить мне, и
заплатить щедро.
— Тебе будет достаточно одного таланта? — спросил Хирам.
— Уф! — вздохнул Фегор. — Клянусь богами, я и не подозревал, что ты
можешь быть таким выгодным клиентом и награждаешь за маленькие услуги
по-царски. Знай я это, давно бы перешел на службу к тебе. Чтобы заработать
талант, я должен был до сих пор работать не меньше четырех-пяти лет. За
талант я предам кого угодно, сделаю все, что тебе понадобится.
— Значит, ты действительно поможешь похитить Офир?
— Да, разумеется! Берусь возвратить ее тебе, но, конечно, при условии,
что твои друзья помогут мне. Дело не такое простое и легкое. Без борьбы его
не обделаешь. Тсоур боится нападения. Он принимает серьезные меры для того,
чтобы не допустить похищения Офир.
— Хорошо! — подумав, ответил Хирам. — Если ты говоришь серьезно, то
все мои воины в твоем распоряжении. Когда же ты думаешь приняться за дело?
— Хорошо мгновенно раздавить сандалией скорпиона, когда тот ползет! --
ответил Фегор. — Но такие предприятия, как наше, можно только испортить
излишней торопливостью. Ни сегодня, ни завтра. Покуда тут царит еще
сравнительный порядок, было бы, по меньшей мере, глупо делать что-нибудь. Но
ты, наверное, уже слышал о грозе, идущей на Карфаген.
Хирам кивнул.
— Ну вот. Боги, какая сумятица вскоре поднимется тут, в гордом
Карфагене! — как будто со злорадством хихикнул Фегор. — А какая паника! А
сколько бестолковщины! А сколько неосторожных глупостей и промахов наделают
люди, которые считают себя умными! Держу пари, что не только гордый Гермон
или нежно влюбленный в твою невесту Тсоур, но и мудрейший Совет Ста Четырех
— все потеряют голову, станут беспомощными, как дети. Разумеется, тогда
ослабят надзор, займутся другим. Тогда мы и будем орудовать.
— Но верно ли то, что Рим собирается начать войну с Карфагеном? Может
быть, это только пустая угроза? — спросил Хирам.
— О, начать войну? — воскликнул Фегор. — Но республика сама уже,
словно баран, отдалась в руки римлян! Этой ночью вернулись из Рима послы.
Они ездили туда жаловаться на постоянные притеснения, которые чинит
Карфагену Массинисса. В Риме их прижали, римляне обвинили во всем Карфаген,
римляне потребовали исполнения унизительных условий. И Карфаген отдался на
милость римского сената, приняв все его требования.
— Без сопротивления? Без борьбы? — вскочил, сжимая кулаки, Хирам.
— А кто стал бы сопротивляться? — спокойно ответил Фегор. — У нас
нет больше армии.
— Но зато у нас есть могущественный флот, который еще может оспаривать
у римлян победу...
— Наш флот безоружен.
— Как безоружен? Что ты говоришь?
— Да, Совет Ста Четырех взял на себя обязательство выдать римлянам все
оружие, какое только имеется у нас в наличности. Завтра двести тысяч кирас,
все мечи, щиты и даже тяжелые боевые орудия, катапульты, будут погружены на
корабли и отправлены в Рим. А потом война все равно вспыхнет, в этом нечего
сомневаться, и Карфаген уже не выйдет из нее победителем. Римляне слишком
хорошо умеют обделывать свои дела.
— Но мы будем бороться! — с дикой силой воскликнул Хирам. — Мой меч
еще послужит моему отечеству, пусть даже из-за этого я потеряю любимую
женщину.
Фегор повернулся к дверям.
— У меня много дел! — сказал он равнодушно. — До свидания. Я ухожу.
Ты же, Хирам, довольствуйся покуда теми сведениями, которые получил: голубка
твоя жива, находится здесь, по крайней мере ей не грозит никакая опасность.
А там посмотрим, что можно будет сделать...
По уходу Фегора люди Хирама, окружив своего предводителя, вступили в
оживленный разговор. Разумеется, речь шла о судьбах Карфагена, о грозящей
"Владыке Морей" опасности. Вспомнились годы былой славы Карфагена, когда его
грозный флот господствовал на всем Средиземном море, ходил за Геркулесовы
Столпы, в воды, омывающие таинственные земли угрюмого Севера и далекого
Запада. Вспоминали былые победы и славные походы, пытались на все лады
объяснить, каким образом Карфаген дошел до унижения, до рабского подчинения
требованиям Рима, под стенами которого еще недавно стояла грозная армия
Ганнибала.
XIV CARTHAGINEM ESSE DELENDAM
По окончании утомительной и неудачной второй пунической войны словно
безумие овладело суфетами Карфагена. Доверяя договору, заключенному с Римом,
Карфаген жил обычной размеренной жизнью. Снова, как встарь, его корабли
бороздили моря, снова город вел колоссальную торговлю с Севером и Югом,
Востоком и Западом, и снова в сокровищнице негоциантов "Владыки Морей"
скоплялись несметные богатства. Но эти богатства были достоянием немногих,
тех, кто захватил всю власть, тех, кто презирал права населения и заботился
только о собственной выгоде. И в то же время, словно усыпленные чарами рока,
"отцы отечества" Карфагена не заботились о том, чтобы страна снова стала
могучей, грозной для врагов, не заботились об армии, целиком предоставив
дело защиты Карфагена ордам наемников, не развивали флот.
По-другому держался Рим.
Там, казалось, в воздухе носились слова: "Карфаген должен быть
разрушен!"
И народ Рима все эти годы систематически готовился к новой, уже
окончательной битве. Рим строил боевые суда, Рим собирал и обучал войска, и
в этих войсках главной силой были не наемники, как в Карфагене, не алчные и
продажные авантюристы, продающие свою кровь за золото, а люди, которые
осознанно шли в солдаты, знавшие, куда они пойдут и за что будут сражаться.
Но в Риме знали, что его победы, все его завоевания могут в одно
прекрасное время потерять все свое значение: в Карфагене мог родиться новый
герой, подобный Гамилькару или великому Ганнибалу. Высокая культура
Карфагена могла дать неистощимые запасы сил, колоссальные средства для
борьбы. Правда, Карфаген унижен, но он оправляется с поразительной
быстротой. Правда, в нем царят распри, раздоры, нет той горячей любви к
родине, как у римлян, нет единства. Но кто знает, что будет завтра?
Быть может, кто-нибудь сумеет заговорить с карфагенянами на понятном им
языке, могучей рукой выкует из разрозненного, пестрого населения Карфагена
единое целое, и поведет снова в бой неисчислимые полчища, и вновь, как во
дни Ганнибала, принесет в самое сердце Италии огонь и меч...
А в сенате все звучали слова Катона: "Карфаген должен быть разрушен!"
Катон взывал к гражданам Рима недаром: он побывал в Африке со
специальным поручением Рима, он собственными глазами видел, как быстро
возрождаются истощенные войнами силы Карфагена. И в Риме никто не сомневался
в том, что когда-нибудь Карфаген может соединиться с народами Востока,
отстаивающими от римлян собственную независимость, и тогда будет создана
могучая коалиция, борьба с которой будет не по силам и самому железному
Риму.
Обстоятельства складывались благополучно для Рима: в самой Африке
римляне имели могущественного союзника, смертельного врага Карфагена,
беспощадного, коварного Массиниссу, царя Нумидии. Ему Рим поручил следить за
Карфагеном. И неукротимый "нумидийский леопард", пользуясь покровительством
Рима, уже наносил Карфагену удар за ударом. Он отнял у Карфагена богатую
территориями Эмпориа, по которой проходил караванный путь в сердце Сахары.
За захватом Эмпории последовало нападение на Фиску. Потом Массинисса,
который находил поддержку своим стремлениям у римлян, посягнул на Ороскоп.
Карфаген не вытерпел: его наскоро снаряженное пятитысячное войско двинулось
на Массиниссу. Карфаген потерпел неудачу: войско погибло. А Рим
воспользовался случаем, овладел Уттикой, вооружал восьмидесятитысячное
войско и готовился послать его.
Грозовые тучи скоплялись и скоплялись на горизонте, бросая зловещие
тени на несчастную республику.
Уже были избраны военачальники, которые должны были нанести Карфагену
смертельный удар: два искусных стратега, Гай Марий Цензорин и Марций Манлий
Непот, готовились двинуться на Карфаген. Под их стягами шли закаленные в
боях ветераны. Посольство от имени Совета Ста Четырех и суфетов отдало город
и его население на милость римского сената, но там не знали, что значит
пощадить униженного врага. Рим коварно обещал Карфагену сохранить республике
ее права — свободу жителям, автономию управления, неприкосновенность
территории, — но за это Карфаген должен был выдать триста заложников из
знатнейших семей. В договоре таилась западня: в нем говорилось о
Карфагене-территории, но не было включено имени самого города Карфагена,
сердца республики. Заложников послали в Рим. Риму было отдано все оружие
Карфагена. После Карфаген раскаялся в совершенной оплошности, но было уже
поздно: он был беспомощен.
Теперь тревога возрастала с каждым часом. Население открыто
волновалось. Люди забыли про свои обычные дела. Город гудел, как
потревоженный улей, и временами рождались фантастические слухи о том, что
римляне уже плывут, что они близко от Карфагена. Тогда начиналась паника.
Именно в эти дни Хирам и его спутники томились в своем убежище, изнывая
от бездействия: Хирам ждал вестей от Фегора.
Томительно шли дни: один, другой, пятый, седьмой. Фегор не показывался,
но никто и не трогал Хирама, --
значит, шпион держал слово, не выдавал тайны пребывания
Хирама.
Сам Хирам в это время быстро поправлялся. Казалось, что с каждым часом
к нему возвращаются все новые и новые силы.
И вот на восьмой день шпион появился в убежище изгнанника.
С первого взгляда можно было заметить, что Фегор не находился в хорошем
расположении духа. Его лицо было озабочено, лоб прорезали угрюмые складки.
Он был задумчив и скуп на слова.
— Ты явился к нам вестником близкой бури? — спросил его Хирам.
— Да! — угрюмо ответил Фегор. — Сегодня прибыло римское посольство.
Оно предъявляет ужасные условия.
— Какие? — с замиранием в сердце спросил Хирам, судорожно сжимая
рукоятку меча.
— Рим требует, чтобы наш город был полностью разрушен.
— Карфаген? Разрушен? — не веря себе, промолвил побледневший Хирам.
— А жители? — добавил он через секунду.
— Им представляется возможность переселиться в глубь страны. За
восемьдесят стадий от моря они могут построить новый город.
— Позор! Позор! — почти закричал Хирам. — Гибель Карфагена?
Смерть... И смерть не в бою, а смерть труса, подставляющего шею палачу,
смерть быка, покорно ждущего удара топора.
Фегор пожал плечами.
— Миром правит не право, а сила. Сила у Рима. Он и диктует свои законы
тем, кто слишком слаб, чтобы сопротивляться. Но, может, хватит о политике? У
меня есть новости, касающиеся тебя лично. Как видишь, я служу тебе верой и
правдой. Офир заточена в старом храме Таниты, в том самом, где находится
идол Мелькарта.
— А храм хорошо охраняется? Там много жрецов?
— Человек пятьдесят. Кроме того, есть специальная охрана твоей
невесты. Гермон все еще держится настороженно, знает, что ты бежал из
крепости. Но успокойся: он покуда доверяет мне, и нет риска, что он узнает о
том, где ты сейчас находишься. И не бойся, что я выдам тебя: я, может быть,
сошел с ума, но я — раб Фульвии, а она не хочет твоей гибели.
Фегор оглянулся в ту сторону, где молча стояла Фульвия. На устах
девушки играла загадочная улыбка. Фегор не видел, как в потупленных очах
этруски блеснул и потух зловещий огонек.
— Правда, Фульвия? Мы заключили договор. Ты сдержишь свое обещание,
если я исполню свое? Мы соединимся навеки?
— Да! — ответила, не поднимая глаз, девушка. — Ты исполнишь
обещание, и тогда я стану твоей. И пусть свершится моя судьба...
— Ты увидишь, ты увидишь, как свято я сдержу слово! — страстно
говорил, обращаясь к девушке, Фегор. — Я знаю, ты ненавидела меня, ты
презирала меня. Но моя любовь сильна, она сумеет победить твою
недоверчивость, все твои предубеждения.
Фульвия молча кивнула головой.
Тем временем Хирам погрузился в размышления. Опершись головой на руки,
он сидел, не шевелясь. Казалось, он пытался решить какую-то мучительную,
трудную задачу.
— Ну, что же ты решил, вождь? — обратился к нему Фегор. — Мой совет:
не теряй даром времени. Собаки-римляне ненадолго оставят в покое наш край.
Надо этим воспользоваться. Может быть, через три или четыре дня будет уже
поздно что-либо предпринимать. Кто знает, не будет ли Карфаген осажден и с
моря, и с суши? Сам Сенат и Совет Ста Четырех ждут этого. Никто не верит в
благополучный исход дела.
Помолчав немного, Фегор заговорил снова:
— Вы можете думать обо мне что вам угодно. Что же? Я никогда не
отрекался от своего дела, от того, что я называю своей работой. Но в эти дни
и я чувствую, что в груди у меня есть сердце, и моя душа скорбит з...
