Джеймс Клавелл. СЁгун (части 1-2)
страница №10
...ас самураем Торанаги, весь гарнизон Осаки сможет вполнеобоснованно напасть на Торанагу и убить его, не обращая внимания на
заложника. Тогда госпожа Ошиба будет уничтожена в отместку сыновьями
Торанаги, и оставшиеся регенты будут вынуждены все вместе выступить против
клана Ёси, который, будучи изолированным, будет уничтожен. Только тогда
можно будет гарантировать, что наследник и его потомки будут живы и он,
Ишидо, выполнит свои обязанности перед Тайко.
Но удара не последовало. В последний момент Усаги пришел в себя и, весь
дрожа, вложил меч в ножны.
- Прошу прощения, господин Торанага, - сказал он, низко кланяясь, - Я
не мог вынести позора, когда вам нанесли такие оскорбления. Я прошу
разрешения немедленно совершить сеппуку, так как я не могу жить с этим
позором.
Хотя Торанага остался неподвижен, он был готов помешать удару и знал,
что Хиро-Мацу готов к этому и другие готовы тоже и что Ишидо, возможно,
будет только ранен. Он понимал также, почему Ишидо вел себя так
оскорбительно и вызывающе. "Я отплачу тебе за это, и с большими процентами,
Ишидо", - молча пообещал он.
Торанага обратил внимание на стоящего на коленях юношу.
- Как ты осмелился предположить, что слова какого-то господина Ишидо
могут хоть в какой-то мере оскорбить меня?! Конечно, ему никогда не следует
быть таким невежливым. Как осмелился ты подслушать разговоры, которые тебя
не касаются! Нет, тебе не будет разрешено совершить сеппуку. Это честь. У
тебя нет чести и нет самодисциплины. Ты будешь распят как обычный преступник
сегодня же. Твой меч будет сломан и зарыт в деревне, голова будет наколота
на пику, чтобы все могли посмеяться, читая надпись: "Этот человек был рожден
самураем по ошибке. Его имя больше не существует! "
Огромным усилием воли Усаги контролировал свое дыхание, но капли пота
падали непрерывно, его мучил стыд. Он поклонился Торанаге, принимая свою
судьбу с внешним спокойствием.
Хиро-Мацу вышел вперед и сорвал оба меча с пояса своего родственника.
- Господин Торанага, - сказал он мрачно, - с вашего разрешения, я лично
прослежу, чтобы ваши приказы были выполнены.
Торанага кивнул.
Юноша поклонился последний раз, потом хотел встать, но Хиро-Мацу
толкнул его обратно на пол.
- Ходят самураи, - сказал он. - Так делают мужчины. Но ты не мужчина.
Ты будешь ползти к своей смерти.
Усаги молча повиновался.
И все в комнате были тронуты силой самодисциплины юноши и его
мужеством. "Он снова будет рожден самураем", - сказали они про себя,
довольные им.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
В эту ночь Торанага не мог спать. У него это бывало редко, так как
обычно он мог отложить самые насущные проблемы до следующего дня, зная, что
если он доживет до него, то сможет решить их лучшим образом. Он уже давно
установил, что спокойный сон может дать ответ на самые сложные головоломки,
а если нет, то чего беспокоиться? Разве жизнь - это не капля росы в капле
росы?
Но сегодня ночью нужно было обдумать много серьезных вопросов.
"Что делать с Ишидо?
Почему Оноши перешел на сторону врага?
Как быть с Советом?
Не вмешиваются ли опять христианские священники в чужие дела?
Откуда будет исходить следующая попытка убийства?
Когда разделаться с Ябу?
Что я должен делать с чужеземцем?
Сказал ли он правду?
Любопытно, как чужеземец вышел в восточные моря на этот раз. Это
предзнаменование? Его просветила карма, которая освещает, как взрыв бочонка
пороха? "
Карма - индийское слово, принятое в Японии, как часть буддийской
философии. Карма - отношение к судьбе человека в этой жизни, а его судьба
обязательно зависела от поступков, совершенных в предыдущем рождении:
хорошие дела возвышали, плохие дела - наоборот. Точно так же, как дела этой
жизни определяли следующее воплощение. Человек заново рождался в этом мире
слез до тех пор, пока после терпения и страданий он не становился наконец
совершенным, сходя в нирвану - совершенный мир и никогда не страдая при
новом рождении.
"Странно, что Будда, или другой бог, или, может быть, просто карма
привели Анджин-сана во владения Ябу. Странно, что они пристали точно к той
деревне, где Мура, тайный глава шпионской системы Изу, был внедрен много лет
назад под самым носом Тайко и сифилитичного отца Ябу. Странно, что здесь, в
Осаке, был Тсукку-сан, переводчик, который обычно живет в Нагасаки. Что в
Осаке оказался также и главный священник христиан, и португальский адмирал.
Странно, что кормчий Родригес оказался свободным, чтобы плыть с Хиро-Мацу в
Анджиро, чтобы вовремя захватить чужеземца живым и получить эти ружья.
Теперь там Касиги Оми, сын человека, который принесет мне голову Ябу, если
только я пошевелю пальцем.
Как красива жизнь и как печальна! Как быстротечна, без прошлого и
будущего, только бесконечное сейчас".
Торанага вздохнул. Одно наверняка: чужеземец никогда отсюда не уедет.
Ни живым ни мертвым. Он теперь навеки часть государства. Он уловил
приближение почти беззвучных шагов и приготовил меч. Каждую ночь в
произвольном порядке он менял спальню, охрану и пароли, пытаясь обезопасить
себя от убийц, которых все время ожидал. Шаги прекратились перед седзи с
наружной стороны. Вскоре он услышал голос Хиро-Мацу и начало пароля:
- Если истина уже ясна, какая польза в медитации?
- А если истина скрыта? - спросил Торанага.
- Это уже ясно, - ответил Хиро-Мацу как положено. Цитата была взята у
древнего буддийского учителя Сарахи.
- Войди.
Только когда Торанага увидел, что это был, и правда, его советник, он
опустил свой меч.
- Садись.
- Я слышал, что вы не спите. Я подумал, что вам может что-то
потребоваться.
- Нет. Спасибо, - Торанага заметил, как углубились морщины вокруг глаз
старика. - Я рад, что ты здесь, старый друг, - сказал он.
- Вы уверены, что все нормально?
- О да.
- Тогда я оставлю вас. Извините, что побеспокоил, господин.
- Нет, пожалуйста, войди. Я рад, что ты здесь. Садись.
Старик сел около двери, выпрямив спину.
- Я удвоил охрану.
- Хорошо.
Немного помолчав, Хиро-Мацу сказал:
- С этим сумасшедшим все было сделано, как вы приказали. Все.
- Спасибо.
- Его жена, моя внучка, как только услышала приговор, попросила
разрешения покончить с собой, чтобы сопровождать своего мужа и ее сына в
Великую Пустоту. Я отказал и велел ей дожидаться вашего разрешения, -
Хиро-Мацу внутри весь кровоточил. Как ужасна жизнь!
- Вы поступили правильно.
- Я официально прошу разрешения покончить с жизнью. В том, что он
ввергал вас в смертельную опасность, есть и моя вина. Я должен был
определить, что он не годится для такой службы. Это моя вина.
- Ты можешь не совершать сеппуку.
- Пожалуйста. Я официально прошу разрешения.
- Нет, ты нужен мне живым.
- Я повинуюсь вам. Но, пожалуйста, примите мои извинения.
- Ваши извинения приняты.
Через некоторое время Торанага спросил:
- Что с этим чужеземцем?
- Много чего, господин. Во-первых, если бы вы не дожидались этого
чужеземца, сегодня вы бы выехали с рассветом и Ишидо никогда бы не захватил
вас на таком отвратительном сборище. У вас теперь нет выбора, кроме как
объявить ему войну - если вы сможете выбраться из этого замка и вернуться в
Эдо.
- Во-вторых?
- И в-третьих, и в-сорок третьих, и в-стосорок третьих? Я не так умен,
как вы, господин Торанага, но даже я могу видеть, что все, в чем нас хоть
отчасти убедили южные варвары, неверно, - Хиро-Мацу был рад поговорить, это
помогало ему унять боль, - Но если есть две христианские религии, которые
ненавидят друг друга, и если Португалия является частью более крупной
испанской нации, и если эта новая чужеземная страна воюет с ними двумя и
побеждает их, и если это такая же островная нация, как и мы, и, самое
главное, если он говорит правду и если священник точно переводил все, что
говорил чужеземец... Ну, вы можете собрать вместе все эти "если", оценить их
сами и составить план. Я не могу, так что простите. Я только знаю, что я
видел в Анджиро и на борту корабля. Этот Анджин-сан очень силен умом, хотя и
слаб телом в настоящее время, но это из-за длительного путешествия, и
командир в море. Я совершенно его не понимаю. Как можно быть таким человеком
и позволить кому-то мочиться себе на спину? Почему он спас жизнь Ябу после
того, что этот человек сделал с ним, а также жизнь другого своего явного
врага, португальца Родригеса? Моя голова кружится от такого количества
вопросов, как если бы я был пьян. - Хиро-Мацу помолчал - он очень устал - Но
я думаю, нам следует держать его на берегу и принимать всех подобных ему,
если они будут приплывать, а потом очень быстро их всех убивать.
- А что с Ябу?
- Прикажите ему совершить сеппуку сегодня вечером.
- Почему?
- Он плохо воспитан. Вы предсказали, что он будет делать, когда я
приеду в Анджиро. Он собирался украсть вашу собственность. И он лжец. Не
собирайтесь встречаться с ним завтра, как вы хотели. Вместо этого позвольте
мне сейчас передать ему этот приказ. Вы должны будете убить его рано или
поздно. Лучше теперь, когда он под рукой, без своих вассалов. Я советую не
медлить.
Раздался тихий стук во внутреннюю дверь.
- Тора-чан?
Торанага улыбнулся, как он всегда улыбался при звуках этого совершенно
особого голоса, звучащего так успокаивающе.
- Да, Кири-сан?
- Я взяла на себя смелость, господин, принести зеленого чая вам и
вашему гостю. Пожалуйста, разрешите мне войти?
- Да.
Мужчины ответили на ее поклон. Кири закрыла дверь и занялась
разливанием чая. Ей было пятьдесят три года, она была важная госпожа среди
фрейлин госпожи Торанаги, Киритсубо-нох-Тошико, по прозвищу Кири, самая
старшая из придворных дам. Ее волосы уже седели, талия располнела, но лицо
сияло вечной радостью.
- Вам не следовало просыпаться, нет, не в это время ночи, Тора-чан!
Скоро уже будет рассвет, и, я полагаю, вы поедете на охоту в горы с вашими
соколами, не так ли? Вам нужно поспать!
- Да, Кири-чан! - Торанага с чувством похлопал ее по широкой пояснице.
- Пожалуйста, не зови меня Кири-чан! - засмеялась Кири. - Я старая
женщина, и мне нужно оказывать массу уважения. Другие ваши дамы создают мне
много неудобств с этим. Киритсубо-Тошико-сан, если вы будете так добры, мой
господин Ёси Торанага-нох-Чикитада!
- Вот видишь, Хиро-Мацу. И спустя двадцать лет она все еще пытается
командовать мной.
- Извини, но более чем тридцать лет, Тора-сама, - сказала она гордо. -
И вы тогда были такой же послушный, как и теперь!
Когда Торанаге было двадцать лет, он был заложником у деспотического
правителя Икава Тададзаки, господина Суруга и Тотоми, отца нынешнего Икавы
Джикья, который был врагом Ябу. Самурай, ответственный за хорошее поведение
Торанаги, только что взял второй женой Киритсубо. Ей было тогда семнадцать
лет. И этот самурай, и Кири, его жена, с большим уважением относились к
Торанаге, давали ему мудрые советы, и потом, когда Торанага восстал против
Тададзаки и присоединился к Городе, он пошел за ним вместе с большим войском
и смело сражался на его стороне. Позже, в сражении за столицу, муж Кири был
убит. Торанага спросил ее, не станет ли она одной из его жен, и она с
радостью приняла это предложение. В те годы она не была толстой, но была
такой же заботливой и умной. Ей тогда было девятнадцать лет, ему двадцать
четыре, и она была центром его дома. Очень проницательная и способная, Кири
многие годы вела его хозяйство и держала дом без бед и огорчений.
"Настолько без огорчений, насколько только может это сделать женщина",
- подумал Торанага.
- Ты толстеешь, - сказал он, не упоминая, что она уже была толстая.
- Господин Торанага! Перед господином Тодой! О, простите, я должна
совершить сеппуку - или, по крайней мере, побрить голову и стать монахиней,
а я-то думала, что я такая молоденькая и стройная! - Она расхохоталась. - Ну
ладно, я толстозадая, но что я могу сделать? Просто я люблю поесть, и это
проблема Будды и моя карма, не так ли? - Она предложила чаю. - Вот. Теперь я
ухожу. Вы не хотели бы, чтобы я прислала госпожу Сазуко?
- Нет, моя предусмотрительная Кири-сан, нет, спасибо тебе. Мы немного
поговорим, и я лягу спать.
- Спокойной ночи, Тора-сама. Приятного сна без сновидений. - Она
поклонилась ему и Хиро-Мацу и вышла. Они попробовали чай. Торанага сказал:
- Я всегда жалею, что мы не имели сына, Кири-сан и я. Однажды она
забеременела, но не выносила. Это было, когда мы были в битве за Нагакуде.
- Ах вот оно что.
- Да.
Это было как раз после того, как диктатор Города был умерщвлен, когда
генерал Накамура - будущий Тайко - пытался собрать всю власть в своих руках.
В то время исход событий был сомнителен, так как Торанага поддержал одного
из сыновей Короги, законного наследника. Накамура выступил против Торанаги
около маленькой деревушки Нагакуде, его силы были разбиты, окружены, и он
проиграл битву. Преследуемый новой армией, которой теперь на стороне
Накамуры командовал Хиро-Мацу, Торанага с большим искусством отступил и
избежал новой ловушки Уйдя в свои родные провинции, он сохранил армию снова
готовую к битве. У Нагакуде погибло пятьдесят тысяч человек, очень немногие
из них были людьми Торанаги. К чести будущего Тайко, надо сказать, что он
прекратил гражданскую войну против Торанаги, хотя и мог ее выиграть. Битва
при Нагакуде была единственной, которую проиграл Тайко, и Торанага был
единственным генералом, который когда-либо побеждал его.
— Я рад, что мы никогда не встретились в битве, господин, - сказал
Хиро-Мацу.
— Да.
- Ты бы победил.
- Нет. Тайко был самым великим из генералов и мудрейшим, искуснейшим из
всех.
Хиро-Мацу улыбнулся.
- Да. За исключением тебя.
- Нет. Ты не прав. Вот поэтому я и стал его вассалом.
- Я сожалею, что он умер.
- Да.
- И Города - он был прекрасным человеком, не так ли? Столько хороших
людей погибло. - Хиро-Мацу неосознанно повернулся и покрутил свои потертые
ножны, - Ты должен выступить против Ишидо. Это вынудит каждого дайме
выбрать, на чьей стороне воевать, раз и навсегда. Мы быстро победим. Тогда
ты сможешь разогнать Совет и стать сегуном.
- Я не стремлюсь к этой чести, - резко сказал Торанага. - Сколько раз я
должен тебе это говорить?
- Прошу прощения, господин. Но я чувствую, что это было бы лучше всего
для Японии.
- Это измена.
- Кому, господин? Измена Тайко? Он мертв. Его последней воле и
завещанию? Это только кусок бумаги. Мальчишке Яэмону? Яэмон - сын
крестьянина, узурпировавшего власть, присвоившего наследство генерала,
родственников которого он погубил. Мы были союзники Городы, потом вассалы
Тайко. Да. Но они оба мертвы.
- Ты бы посоветовал это, если бы был одним из регентов?
- Нет. Но я не один из регентов, и я очень этому рад. Я только ваш
вассал. Я выбрал свое место год назад. Я сделал это свободно.
- Почему? - Торанага никогда не спрашивал его раньше об этом.
- Потому что вы человек, потому что вы Миновара и потому что вы
поступаете умно. То, что вы сказали Ишидо, было правильно: мы не такой
народ, чтобы нами управлял Совет. Нам нужен вождь. Кого мне выбрать из пяти
регентов, чтобы служить? Господина Оноши? Да, он очень мудрый человек и
хороший генерал. Но он христианин и больной, его плоть сгнила от проказы,
так что он воняет на пятьдесят шагов. Господин Суджийяма? Он самый богатый
дайме в стране, его семья такая же древняя, как и ваша. Но он трусливый
ренегат, и мы знаем его вечность. Господин Кийяма? Умный, смелый крупный
военный и старый товарищ. Но он тоже христианин; и я думаю, мы имеем
достаточно богов в своей стране, чтобы не быть столь высокомерными, чтобы
поклоняться только одному. Ишидо? Я не люблю эту предательскую крестьянскую
падаль все то время, что я знаю его, и единственная причина, по которой я не
убил его, это - что он верный пес Тайко. - Его жесткое лицо расплылось в
улыбке. - Так что ты видишь, Ёси Торанага-нох-Миновара, ты не даешь мне
других шансов.
- А если я не последую твоему совету? Если я буду манипулировать
Советом регентов, даже Ишидо, и приведу Яэмона к власти?
- Что бы ты ни сделал, это будет разумно. Но все регенты хотят твоей
смерти. Это верно. Я выступаю за немедленную войну. Немедленную. Прежде чем
они изолируют тебя. Или, что более вероятно, убьют.
Торанага подумал о своих врагах. Они были сильны и многочисленны.
Возвращение в Эдо заняло бы у него три недели, если ехать по
Токкайдской дороге, главной транспортной артерии, которая шла берегом между
Эдо и Осакой. Плыть на корабле было более опасно и, может быть, более долго,
если только не воспользоваться галерой, которая может идти против ветра и
приливов.
Торанага мысленно опять обратился к плану, который он уже продумал, он
не мог найти в нем изъянов.
- Я тайком слышал вчера, что мать Ишидо посетила своего внука в Нагое,
- сказал он, и Хиро-Мацу сразу стал весь внимание. Нагоя был огромным
городом - государством, которое еще не присоединилось ни к одной стороне. -
Госпожа должна быть приглашена аббатом посетить замок Джоджи. Посмотреть,
как цветет вишня.
- Немедленно, - сказал Хиро-Мацу. - Голубиной почтой. - Замок Джоджи
был известен тремя достопримечательностями: улицей вишневых деревьев,
воинственностью своих монахов, исповедующих дзен-буддизм, и открытой
неумирающей верностью Торанаге, который много лет назад оплатил
строительство замка и с тех пор следил за его содержанием, - Самый разгар
цветения прошел, но она будет там завтра. Я не сомневаюсь, что почтенная
госпожа захочет остаться там на несколько дней, это так успокаивает. Ее внук
также поедет с ней, да?
- Нет - только она. Это сделало бы приглашение аббата слишком
очевидным. Дальше: пошли секретным шифром послание моему сыну Сударе: я
покину Осаку в то время, как Совет регентов закончит свою работу - через
четыре дня. Пошли это с гонцом и продублируй завтра почтовым голубем.
Недовольство Хиро-Мацу было очевидным.
- Тогда не стоит ли мне собрать сразу десять тысяч человек? В Осаке?
- Нет. Людей здесь достаточно. Спасибо, старый друг. Думаю, я теперь
сосну.
Хиро-Мацу встал и расправил плечи. Потом, уже у дверей:
- Я могу передать Фудзико, моей внучке, разрешение покончить с собой?
- Нет.
- Но Фудзико - самурай, господин, и вы знаете, как матери относятся к
своим детям. Ребенок был ее первенцем.
- Фудзико может иметь еще много детей. Сколько ей лет? Восемнадцать -
только что исполнилось девятнадцать? Я найду ей другого мужа.
Хиро-Мацу покачал головой.
- Она его не примет. Я слишком хорошо ее знаю. Это ее внутреннее
желание покончить с жизнью. Пожалуйста.
— Скажите вашей внучке, что я не одобряю бесполезную смерть. В
прошении отказано.
Через некоторое время Хиро-Мацу поклонился и собрался уходить.
- Сколько времени протянет этот чужеземец в тюрьме? - спросил Торанага.
Хиро-Мацу не обернулся.
- Это зависит от того, насколько жестокий он убийца.
- Благодарю тебя. Спокойной ночи, Хиро-Мацу. - Удостоверившись, что
остался один, он тихо произнес: - Кири-сан? Внутренняя дверь открылась, она
вошла и стала на колени.
- Немедленно пошли сообщение Сударе: "Все хорошо". Пошли это
скоростными голубями. Выпусти трех из них на рассвете одновременно. В
полдень сделай это же еще раз.
- Да, господин. - Она ушла.
"Один пробьется, - подумал он. - По крайней мере четыре погибнут от
стрел, шпионов, ястребов. Но если Ишидо не разгадал наш код, послание для
него ничего не даст".
Код был очень засекречен. Его знали четыре человека: его старший сын,
Небару; его второй сын и наследник, Судара; Кири и он сам. Расшифрованное
послание означало: "Не обращать внимания на все остальные сообщения.
Действовать по плану пять". По заранее установленной договоренности план
пять содержал приказы собрать всех лидеров клана Ёси и их самых доверенных
тайных советников немедленно в его столице, Эдо, и провести мобилизацию для
воины. Кодовые слова, которые означали войну, были "Малиновое небо". Его
убийство или пленение делали "Малиновое небо" неминуемым и начинали воину -
немедленное фанатичное нападение на Киото, проводимое Сударой, его
наследником, всеми войсками, чтобы захватить эту столицу и марионетку
императора. Это проводилось вместе с секретно разработанными, тщательно
спланированными восстаниями в пятидесяти провинциях, которые готовились
годами для такого случая. Все цели, перевалы, города, замки, мосты были
давно выбраны. Было достаточно оружия, людей и планов, как это лучше
сделать.
"Это хороший план, - подумал Торанага. - Но он не удастся, если
выполнять его буду не я. Судара проиграет. Не из-за желания рискнуть, или
недостатка мужества, или ума, или из-за измены. Просто потому, что Судара не
имеет достаточно опыта или знаний и не может увлечь за собой еще не
решившихся дайме. А также потому, что осакский замок и наследник Яэмон
станут на его пути, это средоточие для всего - вражды и ревности, которые я
накопил за пятьдесят два года войны".
Война для Торанага началась, когда ему было шесть лет и он был взят
заложником во вражеский лагерь, потом выпущен, потом захвачен другими
врагами и опять взят в заложники, чтобы быть выпущенным, и так до двенадцати
лет. В двенадцать он повел свой первый отряд и выиграл свои первый бой.
И так много битв. Ни одной не проиграно. Но так много врагов. И теперь
они объединились.
Судара проиграет. Ты единственный, кто может победить при "Малиновом
небе", может быть. Тайко мог сделать это, конечно. Но лучше будет не
доходить до "Малинового неба".
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Для Блэксорна это был адский рассвет. Он был ввергнут в битву с
приговоренными к смерти. Наградой была мисочка каши. Оба мужчины были
обнажены. Когда бы приговоренного ни помещали в эту огромную, Одноэтажную
деревянную ячейку-блок, его одежда отбиралась. Одетый человек занимал больше
места и мог скрыть оружие под платьем.
Мрачное и душное помещение было пятьдесят шагов в длину и десять в
ширину и набито голыми потными японцами. Слабый свет проходил через планки и
балки, из которых были сделаны стены и низкий потолок.
Блэксорн едва мог стоять прямо. Его кожа была в пятнах и царапинах от
сломанных ногтей мужчин и деревянных заноз от стен. Наконец, он ударил
головой в лицо мужчины, схватил за горло и стал бить его головой о балки
помещения, пока тот не потерял сознание. Тогда он отбросил тело в сторону и
стал пробиваться через потную массу к месту, которое он наметил себе в углу,
и приготовился к новой атаке.
На рассвете наступило время еды, и стража начала передавать мисочки с
кашей и водой через маленькое отверстие. Впервые им дали еду и питье с тех
пор, как он попал сюда в сумерках прошлого дня. Выстроившиеся для получения
воды и еды были необычно спокойны. Без порядка никто не мог получить пищи.
Потом обезьяноподобный человек - небритый, грязный, усеянный вшами -
оттолкнул его и забрал его порцию, пока другие ждали, что произойдет. Но
Блэксорн побывал в достаточно многих матросских драках, чтобы быть сбитым
одним предательским ударом, поэтому он изобразил беспомощность, потом
яростно лягнул его ногой, и бой начался. Теперь, в углу, Блэксорн увидел, к
своему удивлению, что один из этих людей предлагает ему мисочку каши и воду,
которые он, как ему казалось, уже потерял. Он взял и поблагодарил его.
Углы были самыми излюбленными местами. Балки шли вдоль, по земляному
полу, деля комнату на две части. В каждой части было по три ряда людей, два
ряда лицом друг к другу, спинами к стене или брусу, еще один ряд между ними.
В центральном ряду сидели только слабые и больные. Когда более здоровый
человек в наружных рядах хотел вытянуть ноги, он клал их на тех, кто был в
середине.
Блэксорн заметил два трупа, распухших и засиженных мухами, в одном из
средних рядов. Но ослабевшие и умирающие люди вокруг, казалось, не замечали
их.
Он не мог разглядеть ничего вдали, в этом мрачном, со спертым воздухом
помещении. Солнце уже пекло дерево. Стояло несколько параш, но запах был
ужасным, так как больные испражнялись под себя и в места, где они сидели в
согбенном положении.
Время от времени стража открывала железную дверь и выкликала имена.
Люди кланялись своим товарищам, уходили, но вскоре на их место приходили
другие. Все узники, казалось, смирились со своей участью и пытались, как
только могли, жить в мире со своими ближайшими соседями.
Одного мужчину около стены начало тошнить. Он быстро был вытолкнут в
средний ряд, где сидел согнувшись, наполовину задушенный грузом ног.
Блэксорн закрыл глаза и пытался унять свой ужас и клаустрофобию.
Негодяй Торанага! Я молюсь о том, чтобы иметь возможность затащить тебя в
такое место на денек.
Негодяи стража! Прошлой ночью, когда ему было приказано раздеться, он
дрался с ними с горьким сознанием беспомощности, понимая, что его изобьют,
дрался только потому, что не привык сдаваться. И в конце концов он был силой
заброшен в эту дверь.
Всего было четыре таких блока-ячейки. Они располагались на краю города,
на мощеном участке земли с высокими каменными стенами. За стенами была
неогороженная утрамбованная земля около реки. На ней стояли пять крестов.
Обнаженные мужчины и одна женщина были привязаны с широко расставленными
ногами, на крестах за запястья и щиколотки, и пока Блэксорн шел по периметру
вслед за самураями-часовыми, он увидел палача, под смех толпы наискось
втыкающего длинные пики в грудные клетки жертв. Потом эти пятеро были сняты
с крестов и на их место подвешены другие, вышел самурай и разрубил трупы
своим мечом на мелкие куски, смеясь во время этой работы.
Кровавые подонки, гнусные негодяи!
Незаметно человек, с которым подрался Блэксорн, пришел в сознание. Он
лежал в среднем ряду. На одной стороне лица запеклась кровь, нос был
раздроблен. Внезапно он прыгнул на Блэксорна, ничего не замечая на своем
пути.
Блэксорн увидел его приближающимся в последний момент, с большим
усилием парировал эту бешеную атаку и свалил его без сознания. Заключенные,
на которых он упал, закричали на него, и один из них, тяжеловесный и
сложенный как бульдог, рубанул его по шее ребром ладони. Раздался сухой
щелчок, и голова человека повалилась набок.
Похожий на бульдога человек поднял полуобритую голову за тонкий,
усеянный вшами чуб и опустил его. Он взглянул на Блэксорна, сказал что-то
гортанное, улыбнулся голыми беззубыми деснами и пожал плечами.
- Спасибо, - сказал Блэксорн, успокаивая дыхание, думая о том, что не
обладает искусством рукопашного боя, каким владеет Мура. - Мое имя
Анджин-сан, - сказал он, указывая на себя. - А твое?
- Ах, со дес! Анджин-сан, - бульдог указал на себя и вдохнул в себя
воздух. - Миникуй.
- Миникуй-сан?
- Хай, - сказал он и добавил большую фразу на японском.
Блэксорн устало пожал плечами.
- Вакаримасен. Я не понял.
- Ах, со дес! - Бульдог кратко и быстро поговорил со своими соседями.
Потом он опять пожал плечами, и Блэксорн пожал плечами, они подняли мертвеца
и положили его рядом с другими. Когда они вернулись в свой угол, их места
были не заняты.
Большинство заключенных спало или отчаянно пыталось уснуть.
Блэксорну было мерзко, ужасно и страшно смерти. "Не беспокойся, у тебя
еще длинный путь, прежде чем ты умрешь... Нет, я не могу жить долго в этой
адской яме. Здесь слишком много народу. О Боже, помоги мне выйти отсюда!
Почему эта комната плавает вверх и вниз и Родригес выплывает из глубины с
пинцетами вместо глаз? Я не могу дышать, не могу дышать. Я должен выбраться
отсюда, пожалуйста, пожалуйста, не подкидывай больше дров в огонь. Что ты
делаешь здесь, Круук, приятель? Я думал, они освободили тебя и ты вернулся в
деревню, но теперь мы здесь, в деревне. А как я оказался здесь? Здесь так
прохладно. И что это за девочка, такая хорошенькая, внизу под досками, но
почему они тащат ее к берегу, голые самураи, там еще этот Оми смеется?
Почему на песке внизу кровавые отметки, все голые, я голый, ведьмы и
крестьяне, дети, котел и мы в котле... О нет, не надо больше дров, не надо
больше дров, я утону в жидкой грязи, о Боже, о Боже, о Боже, я умираю,
умираю, умираю... "Во имя отца и сына и святого духа". Это последнее
причастие, и вы католик, и мы католики, и вы сгорите или утонете в моче и
сгорите в огне, в огне, в огне... "
Он вытащил себя из кошмара, его уши ощутили мирное мягкое окончание
последнего причастия. На какое-то время он не мог понять, проснулся он или
спит, потому что не верил своим ушам, снова слыша благословение на латыни, и
его неверящие глаза снова увидели сморщенное старое пугало - европейца,
идущего по среднему ряду в пятнадцати шагах от Блэксорна. Беззубый старик
носил грязный поношенный халат, у него были длинные грязные волосы,
спутанная борода и сломанные ногти. Он поднял руку, как коготь хищника, и
подержал над телом полуспрятанный деревянный крест. Луч света осветил его
мгновенно. После этого он закрыл мертвецам глаза, пробормотал молитву и,
осмотревшись, увидел, что Блэксорн смотрит на него.
- Матерь Божья. Это вы на самом деле? - прокаркал он грубо по-испански,
крестясь.
- Да, - сказал Блэксорн по-испански. - Кто вы? Старик ощупью пробирался
дальше, бормоча про себя. Другие заключенные давали ему пройти и разрешали
наступать или шагать через себя, не сказав ни слова. Он смотрел вниз на
Блэксорна через слезящиеся глаза, его лицо было в бородавках.
- О, Святая Дева, этот господин живой. Кто вы? Я... Я брат... брат
Доминго... Доминго... Доминго из священного... священного ордена святого
Франциска... ордена... - после этого его слова представляли собой смесь из
японского, латыни и испанского. Его голова подергивалась, и он все время
вытирал слюну, которая сочилась изо рта по подбородку. - Сеньор
действительно живой?
- Да, я живой на самом деле, - Блэксорн поднялся. Священник еще раз
пробормотал о Святой Деве, слезы текли по его щекам. Он снова поцеловал свой
крест и хотел опуститься на колени, ища для этого места. Бульдог потряс
своего соседа, заставляя его проснуться. Оба сели на корточки, освободив
место для священника.
- Клянусь благословенным святым Франциском, мои молитвы услышаны. Ты,
ты, ты... я думал, что у меня видения, сеньор, что вы призрак. Да, дух
дьявола. Я видел так много, так много... сколько вы здесь, сеньор? Здесь
трудно что-либо рассмотреть в темноте, и мои глаза не так хороши... Сколько
времени вы здесь?
- Со вчерашнего дня, а вы?
- Я не знаю, сеньор. Давно. Меня посадили сюда, это было в сентябре, в
тысяча пятьсот девяносто восьмом году от рождения нашего Господа.
- Сейчас май. Тысяча шестисотый год.
- Тысяча шестисотый?
Стонущий крик отвлек внимание монаха. Он встал и пошел через тела как
паук, ободряя одного там, трогая другого здесь, бегло утешая их по-японски.
Он не мог найти умирающего, поэтому он исполнил весь ритуал в той части
камеры и благословил всех, и никто не возражал.
- Иди со мною, мой сын.
Не дожидаясь, монах захромал дальше, сквозь массу людей, в темноту.
Блэксорн поколебался, не желая оставлять свое место. Потом он встал и
последовал за ним. Через десять шагов он оглянулся. Его место было уже
занято. Казалось невероятным, что он когда-то сидел там.
Он продолжал идти по бараку. В дальнем углу было, как это ни странно,
свободное место. Как раз достаточно для того, чтобы улечься небольшому
человеку. Там было несколько горшков, чашек и старый соломенный мат.
Окружающие японцы молча наблюдали за ними, дав пройти Блэксорну.
- Это моя паства, сеньор. Они все мои дети у благословенного Господа
нашего Иисуса. Я их так много здесь обратил - это Джон, а здесь Марк и
Мафусаил... - Священник остановился перевести дыхание. - Я так устал. Устал.
Я... должен, я должен... - Его голос затих, и он уснул.
В сумерках принесли еду. Когда Блэксорн собрался встать, один из
японцев около него сделал ему знак оставаться на месте и принес доверху
наполненную чашку. Другой человек мягко потряс священника, чтобы разбудить,
предлагая пищу.
- Ие, - сказал старик, качая головой и улыбаясь, миску он протянул
обратно.
- Ие, Фардах-сама.
Священник дал себя уговорить и поел немного, потом встал, его суставы
хрустнули, и протянул свою миску одному из тех, кто был в среднем ряду. Этот
человек притянул руку священника к своему лбу, и тот его благословил.
- Я так рад повидать еще одного соотечественника, - сказал священник,
садясь опять около Блэксорна, его крестьянский голос был низким и шипящим.
Он с усилием показал рукой в дальний угол камеры, - Кто-то из моей паствы
сказал, что сеньора называют "кормчий", "анджин"? Сеньор кормчий?
- Да.
- Здесь есть кто-нибудь еще из команды сеньора?
- Нет. Я один. Почему ты здесь?
- Если сеньор один - он пришел из Манилы?
- Нет. Я никогда не был в Азии, - осторожно сказал Блэксорн. Его
испанский язык был превосходен, - Это было мое первое плавание в качестве
кормчего. Я был... Я был за границей. Почему вы здесь?
- Иезуиты заточили меня сюда, сын мой. Иезуиты и их мерзкая ложь.
Сеньор был за границей? Ты не испанец, нет - и не португалец... - Монах
подозрительно всмотрелся в него, и Блэксорна обдало его зловонным дыханием,
- Корабль был португальским? Скажи мне правду, ради Бога!
- Нет, отец. Корабль был не португальский. Перед Богом клянусь!
- О, Благословенная Дева, благодарю тебя! Пожалуйста, простите меня,
сеньор, Я боюсь - я старый человек, глупый и больной. Твой корабль был
испанский, откуда? Так рад - откуда вы, сеньор? Из Испанской Фландрии? Или
из герцогства Бранденбургского, может быть? Откуда-нибудь из наших
доминионов в Германии? О, так хорошо опять поговорить наконец на языке моей
благословенной матери! Сеньор так же, как и мы, потерпел кораблекрушение? А
потом подло брошен в эту тюрьму, подло обвиненный этими дьявольскими
иезуитами? Мой Бог проклинает их и показывает им грех их измены! - Его глаза
вспыхнули яростью. - Сеньор сказал, что он никогда не был в Азии раньше?
- Нет.
- Если сеньор никогда не был в Азии раньше, то он будет здесь как
ребенок в джунглях. Да, здесь можно много чего рассказать! Сеньор знает, что
иезуиты только торговцы, незаконно ввозящие оружие и занимающиеся
ростовщичеством? Что они командуют здесь всей торговлей шелком, всей
торговлей с Китаем? Что ежегодный Черный Корабль стоит миллион золотом? Что
они вынудили его святейшество папу отдать им всю власть над Азией - им и их
собакам, португальцам? Что все другие религии здесь запрещены? Что иезуиты
имеют здесь дело только с золотом, покупая и продавая для наживы - для себя
и для варваров - против прямых приказов его святейшества, папы Клементия,
короля Филиппа и против законов этой страны? Что они контрабандой ввозят
оружие в Японию для христианских князей, подстрекая их к мятежу? Что они
вмешиваются в политику и сводничают для князей, лгут и мошенничают и дают
лживые свидетельства против нас? Что их игумен сам послал секретное послание
нашему испанскому вице-королю в Лусон с просьбой прислать конкистадоров для
завоевания страны - они просили об отторжении Испании, чтобы скрыть новые
португальские ошибки. Все наши несчастья могут быть отнесены на их счет,
сеньор. Это иезуиты лгут, мошенничают и вредят нашему любимому королю
Филиппу! Их ложь привела меня сюда и вызвала казнь двадцати шести святых
отцов. Они думают, что, если я был когда-то крестьянином, я не понимаю... но
я могу читать и писать, сеньор, я могу читать и писать! Я был одним из
секретарей его превосходительства вице-короля. Они думают, что мы,
францисканцы, не понимаем... - Он вдруг опять перешел на напыщенную смесь
испанского и латыни.
Настроение у Блэксорна поднялось, его любопытство возрастало по мере
рассказа священника. Что за оружие? Что за золото? Какая торговля? Какой
Черный Корабль? Миллион? Что за вторжение? Какие христианские короли?
"А ты не обманываешь бедного больного старика? - спросил он себя. - Он
думает, что ты его друг, а не враг.
Я не лгал ему.
Но ты не имел в виду, что ты его друг?
Я отвечал ему прямо.
Но ты ничего не предложил?
Нет.
Это честно?
Первое правило выжить во враждебных водах - ничего не предлагать".
Вспышка раздражения монаха была для всех неожиданной. Японцы, лежавшие
рядом, с трудом подвинулись. Один из них встал, мягко потряс священника и
заговорил с ним. Отец Доминго постепенно пришел в себя, его глаза
прояснились. Он посмотрел на Блэксорна, узнавая его, ответил японцу и
успокоил остальных.
- Извините меня, сеньор, - сказал он, задыхаясь, - Они... они думают, я
рассердился на сеньора. Бог простит мне мой глупый гнев! Это было затмение,
иезуиты приходят из ада, вместе с еретиками и язычниками. Я много могу
рассказать тебе о них. - Монах вытер слюну с подбородка и попытался
успокоиться. Он нажал себе на грудь, чтобы облегчить в ней боль. - Сеньор
что-то сказал? Твой корабль, он причалил к берегу?
- Да. В некотором роде. Мы доплыли до земли, - ответил Блэксорн. Он
осторожно вытянул ноги. Люди кругом, которые смотрели на него и слушали
разговор, подвинулись. - Спасибо, - сказал он сразу, - да, как вы говорите
"спасибо", отец?
- "Домо". Иногда вы можете сказать "аригато". Женщина должна быть
особенно вежлива, сеньор. Она говорит "аригато годзиемашита".
- Спасибо. Как его имя? - Блэксорн показал на человека, который встал.
- Это Гонсалес.
- А какое у него японское имя?
- Ах да. Он Акабо. Но это значит "носильщик", сеньор. У них нет имен.
Имена имеют только самураи.
- Что?
- Только самураи имеют имена, имена и фамилии. Таков их закон, сеньор.
И каждый должен делать то, что он есть - носильщик, рыбак, повар, палач,
фермер и так далее. Сыновья и дочери просто Первая Дочь, Вторая Дочь, Первый
Сын и так далее. Иногда они зовут человека "рыбак, который живет у вяза" или
"рыбак с больными глазами". - Монах пожал плечами и подавил зевок, - Обычным
японцам не разрешают иметь имена. Проститутки дают себе имена типа Карп,
Лепесток, Угорь или Звезда. Это странно, сеньор, но таков их закон. Мы даем
им христианские имена, настоящие имена, когда крестим их, даем им спасение и
слово Божие... - Его слова замерли, и он уснул.
- Домо, Акабо-сан, - сказал Блэксорн носильщику. Человек застенчиво
улыбнулся, поклонился и вздохнул. Позднее монах проснулся и произнес краткую
молитву.
- Только вчера, сказали, сеньор? Он пришел только вчера? Что случилось
с сеньором?
- Когда мы пристали здесь, там был иезуит, - сказал Блэксорн. - А что
вы, отец? Вы говорите, они обвиняют вас? Что случилось с вами и вашим
кораблем?
- Наш корабль? Сеньор говорит о нашем корабле? Сеньор приехал из
Манилы, как мы? О, о, как я глуп" Я помню теперь, сеньор был за границей и
никогда не был в Азии раньше. Клянусь благословенным телом Христовым, хорошо
опять поговорить с цивилизованным человеком, на языке моей блаженной матери!
Куе ва, это было так давно. Моя голова болит, болит, сеньор. Наш корабль? Мы
давно собирались домой. Домой из Манилы в Акапулько, в страну Кортеса, в
Мексику, оттуда сушей до Вера-Круц. А там другой корабль через Атлантику и
длинный, длинный путь домой. Моя деревня находится под Мадридом, сеньор, в
горах. Она называется Санта-Вероника. Сорок лет я не был там, сеньор. В
Новом Свете, в Мексике и на Филиппинах. Всегда с нашими славными
конкистадорами, может быть. Дева следит за ними! Я был в Лусоне, когда мы
разбили короля местных язычников, Лумалона, и завоевали Лусон и таким
образом принесли слово Божье на Филиппины. Много наших новообращенных
японцев сражалось с нами даже тогда, сеньор. Такие бойцы! Это было в 1575
году. Мать-церковь хорошо укрепилась там, мой сын, и нигде не было видно
грязных иезуитов или португальцев. Я приехал в Японию почти два года назад и
должен был вернуться в Манилу, когда иезуиты выдали нас.
Монах замолчал и закрыл глаза, засыпая. Позднее он проснулся снова и,
как это иногда бывает со старыми людьми, продолжил, как будто он и не спал:
- Мои корабль был большой галерой "Сан-Филипп". Мы везли груз золотых и
серебряных монет стоимостью в миллион с половиной серебряных песо. Нас
захватил один из сильных штормов и выбросил на берега Сикоку. Корабль
повредил киль на песчаном баре, когда на третий день мы выгрузили
драгоценные металлы и большую часть груза. Тут прошел слух, что все
конфисковано, конфисковано самим Тайко, что мы пираты и... - Он замолчал во
внезапной тишине.
Железная дверь камеры задрожала, открываясь.
Стражники начали выкликать имена из списка. Бульдог, человек, с которым
подружился Блэксорн, оказался одним из вызванных. Он вышел, не оглядываясь.
Был также выбран один из людей в круге Акабо. Акабо стал на колени перед
монахом, который благословил его, перекрестил и быстро дал ему последнее
причастие. Человек поцеловал крест и ушел.
Дверь опять закрылась.
- Они собираются казнить его? - спросил Блэксорн.
- Да, его Голгофа за дверью. Моя Святая Мадонна заберет его и даст ему
вечное блаженство.
- Что он сделал?
- Он нарушил закон, их закон, сеньор. Японцы люди простые. И очень
жестокие. Они верны одному наказанию - смерти. На кресте, виселице или
обезглавливанием. За такое преступление, как поджог, полагается смерть в
огне. Они почти не имеют других наказаний - изгнание иногда, для женщин
иногда отрезание волос. Но, - старик вздохнул, - в большинстве случаев
смерть.
- Вы забыли заключение.
Ногти монаха задумчиво ковыряли струпья на ладони.
- Это не одно из наказаний у них, мой сын. Для них заключение только
временное место, где держат людей перед тем, как они решат, что с ними
делать. Сюда отправляют только виновных. И только на короткое время.
- Это вздор. А что с вами? Вы же здесь уже год, почти два.
- Когда-нибудь они придут за мной, как за всеми остальными. Это только
место передышки между земным адом и великолепием вечной жизни.
- Я не верю вам.
- Не бойся, мой сын. Это воля Бога. Я здесь и могу выслушать исповедь
сеньора, дать ему отпущение грехов и успокоить его - великолепие вечной
жизни всего лишь в ста шагах, начинающихся от этой двери. Сеньор не хотел
бы, чтобы я выслушал его исповедь прямо сейчас?
- Нет, нет - спасибо. Не сейчас, - Блэксорн посмотрел на железную
дверь. - Кто-нибудь пытался выбраться отсюда?
- Зачем бы им это делать? Здесь некуда бежать - негде спрятаться.
Власти очень строгие. Каждый, кто поможет осужденному, виновным, совершает
преступление. - Он слабо махнул рукой в сторону двери камеры. - Гонсалес -
Акабо - человек, который сейчас... ушел. Он кагаман. Он сказал мне.
- Что такое кагаман?
- О, это носильщики, сеньор, люди, которые носят паланкины или меньшего
размера каги для двух носильщиков, которые напоминают гамак, качающийся на
шесте. Он рассказал нам, что его товарищ украл шелковый шарф заказчика, и
поскольку он бедный парень, сам не сообщил о краже, его также лишают жизни.
Сеньор может верить мне, тот, кто пытается бежать, или тот, кто помогает
кому-то бежать, теряет жизнь вместе со всей своей семьей. Они очень строги,
сеньор.
- Ну так что, каждый идет на смерть как овца?
- Другого выбора нет. Это только воля Бога. "Не злись и не паникуй, -
предупредил себя Блэксорн. - Будь терпелив. Ты можешь придумать выход. Не
все, что говорит священник, верно. Кто бы выдержал столько времени? "
- Эти тюрьмы у них новые, сеньор, - сказал монах. - Говорят, что тюрьмы
устроил Тайко несколько лет назад. До него их не было. Раньше, когда
человека ловили, он признавался в своем преступлении, и его казнили.
- А если он не признавался?
- Все признавались - чем скорее, тем лучше, сеньор. У нас так же, если
вас поймают.
Монах уснул на некоторое время, почесываясь и бормоча во сне. Когда он
проснулся, Блэксорн спросил:
- Скажи мне, пожалуйста, отец, как проклятые иезуиты смогли упрятать
божьего человека в эту отвратительную дыру?
- Не о чем и говорить. После того как пришел Тайко и взял все сокровища
и товары, наш капитан настоял на том, чтобы мы пошли в столицу и
протестовали против этого. Причин для конфискации не было. Разве мы не были
слугами самого могущественного католика, короля Филиппа Испанского,
правителя самой большой и богатой империи в мире? Самого мощного монарха в
мире? Разве мы не были друзьями? Разве не Тайко просил Испанскую Манилу
торговать напрямую с Японией? Конфискация была ошибкой.
Я пошел с нашим капитаном, потому что умел немного говорить по-японски
- немного в то время. Сеньор, "Сан-Филипп" потерпел крушение и был выброшен
на берег в октябре 1597 года. Иезуиты - один из них по имени отец Мартин
Алвито, - они осмелились предложить посредничество для нас, там, в Киото,
столице. Какая наглость! Наш францисканский игумен, Фриар Браганза, был в
столице и был послом - настоящим послом Испании при дворе Тайко! Блаженный
монах Браганза, он был там, в столице, в Киото, пять лет, сеньор. Сам Тайко
лично просил нашего вице-короля в Маниле прислать францисканских монахов и
посла в Японию. Тогда и приехал благословенный монах Браганза. И мы, сеньор,
мы на "Сан-Филиппе" знали, что он был верным человеком, не как иезуиты.
После многих-многих дней ожидания мы получили аудиенцию у Тайко - он
был миниатюрный, безобразно маленький человек, сеньор, - и мы просили
обратно наши товары и другой корабль или отправить нас на другом судне. Все
это наш капитан предлагал щедро оплатить. Аудиенция прошла хорошо, как нам
показалось, и Тайко отпустил нас. Мы пошли в свой монастырь в Киото и там в
течение нескольких следующих месяцев, пока мы ждали его решения, продолжали
нести язычникам слово Божье. Мы открыто проводили свои службы, а не как воры
в ночи, не так, как это делали иезуиты. - Голос отца Доминго наполнился
крайним презрением. - Мы сохранили свои обряды и облачения - мы не
скрывались, как делают местные священники. Мы несли слово людям
колеблющимся, больным и бедным, не как иезуиты, которые имеют дело только с
князьями. Наша конгрегация разрасталась. Мы устроили больницу для больных
проказой, свою собственную церковь, и наша паства процветала, сеньор. Сильно
увеличилась. Мы собрались обратить в нашу веру многих их князей, и тогда
однажды нас предали.
Однажды в январе мы, францисканцы, были собраны все перед магистратом и
обвинены согласно бумаге с печатью самого Тайко в нарушении их законов,
нарушении их мира и приговорены к смерти через распятие. Нас было сорок три.
Наши церкви по всей Японии были разрушены, все наши конгрегации запрещены -
францисканские, сеньор, не иезуитские. Только наши, сеньор. Мы были ложно
обвинены. Иезуиты обманули Тайко, сказав, что мы были конкистадорами, что мы
хотели вторгнуться на их берега, когда на самом деле это иезуиты просили его
преосвященство, нашего вице-короля, прислать армию из Манилы. Я видел это
письмо сам! От их игумена! Они были дьяволами, которые притворились
служащими церкви и Христа, но они служили только себе. Они страстно желали
власти, власти любой ценой. Они прятались за сетью нищеты и благочестия, но
под ними они чувствовали себя как короли и копили состояния. Куе ва, сеньор,
правда состоит в том, что мы ревностно относились к нашей пастве, ревностны
к нашей вере, ревностны к нашей церкви, ревностны к нашей правде и образу
жизни. Дайме Хицен, Дон Франциско, - его японское имя Харима Тадао, но при
крещении он был назван Доном Франциско - он вступился за нас. Он был подобен
королю, все дайме похожи на королей, он францисканец, и он вступился за нас,
но бесполезно.
В конце концов казнили двадцать шесть человек. Шесть испанцев,
семнадцать наших японских новообращенных и еще троих. Одним из них был
блаженный Браганза, среди новообращенных было трое юношей. О, сеньор, в этот
день вера проникла в тысячи японцев. Пятьдесят, сто тысяч человек наблюдали
за казнями в Нагасаки, мне говорили об этом. Это был тяжелый холодный
февральский день и плохой год - год землетрясений, тайфунов, наводнений,
ураганов и. пожаров, когда рука Бога тяжело опустилась на великого убийцу в
виде землетрясения и даже разрушила его большой замок, Фушими. Это было
страшно, но удивительно наблюдать, как перст Божий наказывает язычников и
грешников.
И вот они были казнены, сеньор, шесть добропорядочных испанцев. Наша
паства и наша церковь были уничтожены, больница закрыта, - Лицо старика было
мокро. - Я был один из тех, кто был выбран для мученичества, но мне не была
оказана такая честь. Они отправили нас пешком из Киото, и когда мы пришли в
Осаку, они поместили нас в одну из наших миссий, а остальным... остальным
отрезали по одному уху, потом выставили их на улицах как обычных
преступников. Потом святая братия была отправлена на запад. На месяц. Их
благословенное путешествие закончилось на горе Нисизаки, возвышающейся над
большим заливом Нагасаки. Я просил самурая позволить мне пойти с ними, но,
сеньор, он приказал мне вернуться в миссию здесь, в Осаке. Без всякой
причины. А потом, через несколько месяцев, мы были помещены в тюрьму. Нас
было трое - я думаю, нас было трое, но я один был испанец. Другие были
новообращенные, наши братья, японцы. Несколько дней спустя их вызвала
стража. Но меня ни разу не вызвали. Может быть, такова воля Бога, сеньор,
или, может быть, эти грязные иезуиты оставили меня в живых, чтобы побольше
мучить, - те, кто не дал мне шанса на мученичество среди своих. Трудно...
