Сесил Скотт Форестер. Все по местам
страница №2
...ели в седла. Хорнблауэрсмутился. Он знал, что плохо сидит в седле, что при шпаге и в треуголке
будет выглядеть на лошади нелепо, к тому же жалел лучшие шелковые чулки, но
деваться было некуда. От него настолько очевидно ждали, что он сядет верхом
и поскачет, что он не мог отступить. Он поставил ногу в стремя и плюхнулся в
седло, обнаружив, к своему успокоению, что неказистая лошадка покладиста и
спокойна. Неуклюже подпрыгивая, он рысью тронулся за Эрнандесом. Пот заливал
ему лицо, треуголку приходилось ежеминутно поправлять. Дорога от города
круто поднималась в гору, временами по ней едва мог проехать только один
всадник, и тогда Эрнандес с вежливым поклоном проезжал вперед. Остальные
следовали ярдах в пятидесяти позади.
На узкой дорожке, окаймленной по обеим сторонам деревьями и
кустарником, было одуряюще жарко. Насекомые жужжали и больно кусались.
Примерно в полумиле от города им встретились отдыхавшие часовые, при
появлении всадников они неловко вытянулись во фрунт. И начиная с этого
места, они постоянно проезжали мимо людей — таких, как первый, кого
Хорнблауэр увидел — привязанных к столбу и умирающих от жажды. Некоторые
были уже мертвы — ужасные разложившиеся трупы, окруженные жужжащим облаком
мух, — жужжание становилось громче, когда лошади проезжали мимо. Смрад
стоял нестерпимый; объевшиеся стервятники с отвратительными голыми шеями
били крыльями, не в силах взлететь, и убегали от лошадей в кусты.
Хорнблауэр чуть было не спросил: "Еще непросвещенные, генерал?", когда
осознал бессмысленность подобного замечания. Лучше не говорить ничего, чем
говорить попусту. Он молча ехал сквозь полчища мух и смрад, пытаясь
представить себе внутренний мир человека, который оставляет трупы
разлагаться, образно говоря, у самого своего порога.
Дорога вывела их на водораздел, и Хорнблауэр ненадолго увидел внизу
залив, синий, серебряный и золотой в лучах вечернего солнца, а посреди него
— покачивающуюся на якоре "Лидию". Тут лес по обе стороны словно по
волшебству сменили возделанные земли. Дорогу окаймляли увешанные плодами
апельсиновые деревья, за ними Хорнблауэр различал поле, где колосились
хлеба. Солнце, быстро клонившееся к закату, освещало золотые плоды и, за
поворотом, ярко озарило большое белое строение, приземистое и длинное, прямо
на пути всадников.
— Дом Эль Супремо, — сказал Эрнандес.
Во дворике — патио — слуги взяли лошадей под уздцы.
Хорнблауэр неловко спешился и с горечью обозрел свои лучшие шелковые
чулки — они были испорчены безвозвратно. Старшие слуги, которые провели их
в дом, являли ту же смесь роскоши и нищеты, что и Эрнандес — алые с золотом
ливреи, драные штаны и босые ноги. Самый важный — его черты выдавали
присутствие негритянской крови наряду с индейской и некоторую примесь
европейской — вышел с озабоченным лицом.
— Эль Супремо ждет, — сказал он. — Сюда, пожалуйста, и как можно
быстрее.
Он почти бегом повел их по коридору к окованной бронзой двери громко
постучал, подождал немного, снова постучал и распахнул дверь, согнувшись при
этом до земли. Хорнблауэр, повинуясь жесту Эрнандеса, вошел. Эрнандес прошел
следом, и мажордом закрыл дверь. Это была длинная, ярко побеленная комната.
Потолок поддерживали толстые деревянные балки, резные и раскрашенные. В
дальнем конце совершенно пустой комнаты стоял одинокий помост, а на помосте
в кресле под балдахином восседал человек, ради встречи с которым Хорнблауэра
отправили вокруг половины земного шара.
Он не производил особого впечатления: маленький, смуглый, тщедушный
человечек с пронзительными черными глазами и тусклыми черными волосами, уже
немного тронутыми сединой. По виду его легко было догадаться о европейском,
с легкой примесью индейской крови, происхождении. Одет он был по-европейски,
в алый, расшитый золотым позументом сюртук, белый галстук, белые бриджи,
белые чулки, туфли с золотыми пряжками. Эрнандес склонился в раболепном
поклоне.
— Вы отсутствовали долго, — сказал Альварадо. — За это время высекли
одиннадцать человек.
— Супремо, — выдохнул Эрнандес (зубы его стучали от страха), --
капитан выехал сразу же, как узнал, что вы его зовете.
Альварадо устремил пронзительные глаза на Хорнблауэра. Тот неловко
поклонился. Он думал об одиннадцати незаслуженно выпоротых людях — они
поплатились за то, что от берега до дома враз не доберешься.
— Капитан Горацио Хорнблауэр Его Британского Величества фрегата
"Лидия" к вашим услугам, сударь, — сказал он.
— Вы привезли мне оружие и порох?
— Они на корабле.
— Очень хорошо. Договоритесь с генералом Эрнандесом о выгрузке.
Хорнблауэр вспомнил почти пустые кладовые фрегата — а ему надо кормить
триста восемьдесят человек. Мало того — как любого капитана, его раздражала
зависимость от берега. Он не успокоится, пока не загрузит "Лидию" водой,
провиантом, дровами и всем необходимым в количестве, чтобы, в крайнем
случае, обогнуть мыс Горн и добраться если не до Англии, то хотя бы до
Вест-Индии или острова Св. Елены.
— Я не смогу сгрузить ничего сударь, пока не будут удовлетворены нужды
моего судна, — сказал он. Эрнандес, слыша как кощунственно перечит он Эль
Супремо с шумом втянул воздух. Брови последнего сошлись; на мгновение
показалось, что сейчас он поставит на место строптивого капитана, но тут же
лицо его разгладилось — он понял, как глупо было бы ссориться с новым
союзником.
— Конечно, — сказал он — Пожалуйста, скажите генералу Эрнандесу, что
вам нужно — он все обеспечит.
Хорнблауэру приходилось иметь дело с испанскими офицерами. Он прекрасно
знал их способность обещать, но не делать, тянуть, ловчить и обманывать. Он
догадывался, что повстанческие офицеры в Испанской Америке соответственно во
много раз ненадежнее. Лучше изложить свои требования сейчас, пока есть
слабая надежда, что хотя бы часть их будет удовлетворена в ближайшем
будущем.
— Завтра мне надо заполнить бочки водой, — сказал он. Эрнандес
кивнул.
— Неподалеку от того места, где мы высадились, есть ручей. Если
хотите, я пришлю людей вам на подмогу.
— Спасибо, но этого не потребуется. Этим займется моя команда. Кроме
воды, мне нужно...
Хорнблауэр в уме перебирал бесчисленные нужды фрегата, проведшего семь
месяцев в море.
— Да, сеньор?
— Мне нужно двести быков. Двести пятьдесят, если они тощие и
низкорослые. Пятьсот свиней. Сто квинталов соли. Сорок тонн корабельного
хлеба, а если невозможно достать сухарей, то соответственное количество
муки, печи и дрова для их изготовления. Сок сорока тысяч лимонов или
апельсинов — бочки я предоставлю. Десять тонн сахара. Пять тонн табака.
Тонна кофе. Вы ведь выращиваете картофель? Двадцать тонн картофеля.
По мере того, как он перечислял, лицо Эрнандеса все вытягивалось и
вытягивалось.
— Но, капитан... — осмелился вставить он, но Хорнблауэр оборвал его.
— Теперь наши текущие нужды, на то время, что мы в гавани, --
продолжал он. — Мне потребуется пять быков в день, две дюжины кур, яйца,
сколько сможете достать, и свежие овощи в количестве достаточном для
дневного потребления моей команды.
По природе Хорнблауэр был самым кротким из людей, но когда дело
касалось его корабля, страх потерпеть неудачу делал его неожиданно жестким и
безрассудным.
— Двести быков! — повторил несчастный Эрнандес. — Пятьсот свиней!
— Именно, — неумолимо отвечал Хорнблауэр. — Двести тучных быков.
Тут вмешался Эль Супремо.
— Проследите, чтоб нужды капитана были удовлетворены, — сказал он,
нетерпеливо взмахнув рукой.. — Приступайте немедленно.
Эрнандес колебался лишь долю секунды, потом вышел. Большая бронзовая
дверь бесшумно затворилась за ним.
— С этими людишками иначе нельзя, — легко сказал Эль Супремо. — Они
хуже скотов. Совершенно напрасно было бы с ними миндальничать. Без сомнения,
по дороге сюда вы видели подвергаемых наказанию преступников?
— Да.
— Мои земные предки, — сказал Эль Супремо, — немало изощрялись,
придумывая новые казни. Они с различными церемониями сжигали людей на
кострах. Они с музыкой и танцами вырезали им сердца, или выставляли на
солнцепек в свежеснятых шкурах животных. Я нашел, что это совершенно
излишне. Достаточно приказать, чтоб человека привязали к столбу и не давали
ему воды. Человек умирает, и с ним покончено.
— Да, — сказал Хорнблауэр.
— Они неспособны усвоить даже простейшие понятия. Некоторые и до сего
дня не поняли простейшего факта, что кровь Альварадо и Монтесумы
божественна. Они до сих пор поклоняются своим нелепым Христам и Девам.
— Да? — сказал Хорнблауэр.
— Один из первых моих последователей так и не смог избавиться от
внушенных ему в детстве предрассудков. Когда я объявил о своей божественной
сущности, он, представьте, посмел предложить, чтоб в племена отправили
миссионеров, обращать их, словно я основал новую религию. Он так и не понял,
что это не вопрос чьих-то мнений, это реальность. Разумеется, он умер от
жажды в числе первых.
— Разумеется.
Хорнблауэр был изумлен до глубины души, но напоминал себе, что должен
действовать заодно с этим безумцем. Пополнение запасов "Лидии", если ничто
иное, зависело от их согласия — а это было делом первой жизненной
необходимости.
— Ваш король Георг вероятно в восторге, что я избрал его в союзники,
— продолжал Эль Супремо.
— Он поручил мне передать вам заверения в своей дружбе, — осторожно
сказал Хорнблауэр.
— Конечно, — согласился Эль Супремо, — на большее он не отважился.
Кровь дома Гвельфов, естественно, не может сравниться с кровью Альварадо.
— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр. Он обнаружил, что этот ни к чему не
обязывающий звук столь же полезен в разговоре с Эль Супремо, как и в
разговоре с лейтенантом Бушем.
Брови Эль Супремо сдвинулись.
— Я полагаю, вам известна, — сказал он немного сурово, — история
дома Альварадо? Вы знаете, кто из его представителей первым достиг этой
страны?
— Он был одним из спутников Кортеса... — начал Хорнблауэр.
— Одним из спутников? Ничего подобного. Удивляюсь, что вы поверили в
эту ложь. Он был вождем конкистадоров; историю извратили, утверждая, будто
их вел Кортес. Альварадо завоевал Мексику, а из Мексики спустился на это
побережье и завоевал его все, до перешейка. Он женился на дочери Монтесумы,
последнего из императоров, и я, как прямой потомок этого союза, ношу имена
Альварадо и Монтесумы. Но в Европе, задолго до того, как глава нашего рода
прибыл в Америку, имя Альварадо прослеживается вглубь веков, дальше
Габсбургов и визиготов, дальше Рима и империи Александра, к самым истокам
времен. И посему вполне естественно, что в этом поколении, в моем лице, наш
род достиг божественного состояния. Я удовлетворен, что вы согласны со мной,
капитан... капитан...
— Хорнблауэр.
— Спасибо. Теперь, капитан Хорнблауэр, я думаю, нам следует перейти к
планам расширения моей империи.
— Как вам будет угодно, — ответил Хорнблауэр. Он чувствовал, что
должен соглашаться с этим безумцем по крайней мере пока "Лидия" не пополнит
запасы, хотя его и без того слабая надежда возглавить успешный мятеж стала
еще слабее.
— Бурбон, именующий себя королем Испанским, — продолжал Эль Супремо,
— содержит в этой стране человека, который именует себя главнокомандующим
Никарагуа. Некоторое время назад я послал к этому господину гонца и повелел
присягнуть мне на верность. Он не сделал этого и даже имел глупость публично
повесить моего гонца в Манагуа. Те жалкие люди, которых он впоследствии
послал, дабы взять под стражу мою божественную особу, частью были убиты по
дороге, частью умерли у столбов, нескольким же посчастливилось увидеть свет,
и они вошли в мое войско. Насколько мне известно, сейчас главнокомандующий
во главе армии в триста человек находится в городе Эль Сальвадор. Когда вы
выгрузите предназначенное мне оружие, я предполагаю двинуться на этот город,
который сожгу вместе с главнокомандующим и непросвещенными из числа его
людей. Быть может, капитан, вы захотите меня сопровождать? Зрелище горящего
города довольно занимательно.
— Прежде я должен пополнить запасы, — стойко отвечал Хорнблауэр.
— Я отдал соответствующий приказ, — с налетом нетерпения сказал Эль
Супремо.
— В дальнейшем, — продолжал Хорнблауэр, — моей обязанностью будет
установить местонахождение испанского военного корабля "Нативидад" --
насколько мне известно, он где-то в этих водах. Прежде, нежели я смогу
участвовать в каких бы то ни было наземных операциях, я должен убедиться,
что он не представляет угрозы для моего судна. Я должен либо захватить его,
либо удостовериться, что он далеко.
— Тогда вам лучше захватить его, капитан. Согласно полученным мною
сведениям, он в любую минуту может войти в залив.
— Тогда я должен немедленно вернуться на судно, — всполошился
Хорнблауэр. Мысль, что в его отсутствие фрегат подвергнется нападению
пятидесятипушечного корабля, повергла его в панику. Что скажут Лорды
Адмиралтейства, если "Лидию" захватят, пока ее капитан на берегу?
— Сейчас принесут обед. Вот! — сказал Эль Супремо. При этих словах
дверь распахнулась. Толпою вошли служители. Они несли большой стол, на
котором стояли серебряные блюда и четыре канделябра, каждый с пятью горящими
свечами.
— Простите, но я не могу ждать, — сказал Хорнблауэр.
— Как хотите, — безразлично отвечал Эль Супремо. — Альфонсо!
Мулат-мажордом с поклоном приблизился.
— Проводите капитана Хорнблауэра. --Произнеся эти слова, Эль Супремо
сразу принял вид сосредоточенной задумчивости, как будто не замечал суету
вносящих угощение слуг. Он ни разу не взглянул на Хорнблауэра. Тот стоял,
обуреваемый противоречивыми чувствами. Он сожалел о поспешности, с которой
изъявил желание вернуться на судно, тревожился о припасах для "Лидии",
беспокоился, не обидел ли хозяина и в то же время ощущал, что стоять в
растерянности перед человеком, который не обращает на тебя внимания — глупо
и недостойно.
— Сюда, сеньор, — сказал Альфонсо, трогая его за локоть. Эль Супремо
невидящими глазами смотрел поверх его головы. Хорнблауэр покорился и пошел
за мажордомом в патио.
Здесь в полумраке его ждали два человека с тремя лошадьми. Молча,
обескураженный внезапным поворотом событий, Хорнблауэр поставил ногу в
сцепленные ладони полуголого слуги, который опустился рядом с лошадью на
колени, и сел в седло. Эскорт выехал в ворота, Хорнблауэр последовал за
ними. Быстро сгущалась ночь.
За поворотом дороги перед ними открылся залив. На небе быстро проступал
молодой месяц. Неясный силуэт посреди серебристых вод указывал
местоположение "Лидии" — она, по крайней мере, была чем-то прочным и
обыденным в этом безумном мире. Горные вершины на востоке внезапно
окрасились багрянцем, озаряя висящие над ними облака, и тут же погрузились
во тьму.
Они ехали быстрой рысью по крутой дороге, мимо стонущих людей у
столбов, мимо смердящих трупов, в маленький городишко. Там не было ни света,
ни движения; Хорнблауэру пришлось отпустить поводья и доверить лошади самой
следовать за провожатыми. Стук лошадиных копыт затих на мягком прибрежном
песке. Хорнблауэр одновременно услышал душераздирающие стоны первого
человека, которого увидел привязанным к столбу, и заметил слабо
фосфоресцирующую кромку воды.
В темноте он прошел к поджидавшей лодке, сел на банку, и, под
аккомпанемент целого потока проклятий, невидимые гребцы оттолкнулись от
берега. Стоял полный штиль — морской бриз с закатом улегся, а береговой еще
не задул. Невидимая команда налегала на весла, и перед взорами возникала
вода — едва заметная пена, след пробуждающего фосфоресценцию гребка. Под
ритмичный плеск весел они медленно двигались по заливу. Вдалеке Хорнблауэр
увидел неясные очертания "Лидии" и через минуту услышал долгожданный голос
Буша:
— Эй, на лодке!
Хорнблауэр сложил ладони рупором и крикнул:
— "Лидия"!
Капитан королевского судна, находясь в лодке, называет себя именем
этого судна.
Теперь Хорнблауэр слышал то, что ожидал услышать, видел то, что ожидал
увидеть: топот бегущих по шкафуту боцманматов и фалрепных, размеренный шаг
морских пехотинцев, мелькание фонарей. Лодка подошла к борту, и он вспрыгнул
на трап. Как хорошо было снова ощутить под ногами прочные дубовые доски.
Боцманматы хором свистели в дудки, морские пехотинцы взяли ружья на караул,
на шкафуте Буш приветствовал Хорнблауэра со всей торжественностью, какая
пристала капитану.
В свете фонарей Хорнблауэр прочел облегчение на честном лице Буша. Он
оглядел палубу: одна вахта, завернувшись в одеяла, лежала на голых палубных
досках, другая сидела на корточках возле подготовленных к бою пушек. Буш
надлежащим образом принял все меры предосторожности на время стоянки в
предположительно враждебном порту.
— Очень хорошо, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. Теперь он заметил,
что белые бриджи испачканы грязным седлом, а лучшие шелковые чулки
продрались на икрах. Он стыдился и своего неприглядного вида, и своей
безрезультатной поездки. Он злился на себя и боялся, что Буш, узнай он, как
обстоят дела, стал бы его презирать. Щеки его горели от стыда, и он, как
обычно, замкнулся в молчании.
— Кхе-хм, — выговорил он. — Позовите меня, если будет надобность.
И не проронив больше ни слова, он двинулся в каюту, где вместо убранных
переборок теперь висели парусиновые занавески.
Буш смотрел ему вслед. По всему заливу мерцали тлеющие вулканы.
Команда, взволнованная прибытием в незнакомые места и с нетерпением ждавшая
вестей о будущем, обнаружила, что обманулась в своих ожиданиях. Офицеры с
отвалившимися челюстями провожали капитана взглядом.
На какую-то секунду Хорнблауэр почувствовал, что его драматическое
появление и исчезновение перевешивают горечь неудачи, но только на секунду.
Сев на койку и отослав Полвила, он вновь упал духом. Усталый, он тщетно
гадал, сможет ли завтра получить припасы. Он сомневался, удастся ли ему
поднять мятеж, который удовлетворил бы Адмиралтейство. Он тревожился о
предстоящем поединке с "Нативидадом".
И, думая обо всем этом, он то и дело краснел, вспоминая, как отослал
его Эль Супремо. Очень немногие капитаны на службе Его Британского
Величества стерпели бы подобную бесцеремонность.
— Но что я мог, черт возьми, поделать? — жалобно спрашивал он себя.
Не гася фонарь, он лег на койку. Так он и лежал, обливаясь потом в
жаркой тропической ночи, снова и снова переносясь мыслями из прошлого в
будущее и обратно.
И тут парусиновые занавески захлопали. По палубе пробежал легкий порыв
ветра. "Лидия" разворачивалась на якоре. Хорнблауэр чувствовал как натянулся
якорный канат и по судну пробежала легкая дрожь. Береговой бриз наконец
задул. Тут же стало прохладнее. Хорнблауэр перевернулся на бок и заснул.
V
Сомнения и страхи, терзавшие Хорнблауэра, пока он пытался заснуть,
рассеялись с наступлением дня. Проснувшись, он почувствовал прилив сил. Он
пил кофе, который принес ему на заре Полвил. В голове роились новые планы,
и, впервые за много недель, он освободил себя от утренней прогулки по
шканцам. На палубу он вышел с мыслью, что, по крайней мере, наполнит бочки
водой и запасется дровами. Первым же приказом он отправил матросов к талям,
спускать барказ и дежурные шлюпки. Вскоре лодки отошли к берегу, нагруженные
пустыми бочонками. Гребцы возбужденно переговаривались. На носу каждой
шлюпки сидели два морских пехотинца, твердо помнящие напутствие своего
сержанта: если дезертирует хотя бы один матрос, их всех до единого выпорют
кошками.
Час спустя вернулся под всеми парусами барказ, осевший под тяжестью
полных бочек. Пока бочки поднимали из шлюпки и спускали в трюм, мичман Хукер
подбежал к Хорнблауэру и козырнул.
— На берег пригнали быков, сэр, — сказал он. Хорнблауэру стоило
некоторого труда сохранить невозмутимый вид и надлежащим образом принять
новость.
— Как много? — выговорил он — вопрос показался ему уместным, чтобы
протянут время, но ответ удивил его еще более.
— Сотни, сэр. Главный даго много чего говорил, но ни один из наших
по-ихнему не понимает.
— Пришлите его ко мне, когда следующий раз отправитесь на берег, --
сказал Хорнблауэр.
За оставшееся время Хорнблауэр постарался все продумать. Он окликнул
впередсмотрящего на грот-бом-брам-стеньге, желая убедиться, что тот
внимательно следит за морем. Существует опасность, что со стороны океана
подойдет "Нативидад". Тогда "Лидия" окажется застигнута врасплох, в то время
как половина ее команды на берегу, не успеет выйти из залива и принуждена
будет сражаться в замкнутых водах с многократно превосходящим противником. С
другой стороны, есть шанс укомплектовать запасы и не зависеть от берега.
Исходя из всего виденного, Хорнблауэр опасался тянуть с независимостью: в
любой момент мятеж дона Хулиана Альварадо может захлебнуться в крови.
Эрнандес прибыл все на той же лодке с двумя латинскими парусами,
которая вчера доставила Хорнблауэра на берег. На шканцах они обменялись
приветствиями.
— Четыреста бычков ожидают ваших приказов, капитан, — сказал
Эрнандес. — Мои люди пригнали их на берег.
— Хорошо, — сказал Хорнблауэр. Он еще не принял окончательного
решения.
— Боюсь, свиней придется подождать, — продолжал Эрнандес. — Мои люди
собирают их по окрестностям, но свиней долго гнать.
— Да, — сказал Хорнблауэр.
— Касательно соли. Нелегко будет собрать сто квинталов, как вы
просили. До того, как наш повелитель объявил о своей божественности, соль
была королевской монополией и потому редка, но я отправил отряд на соляные
ямы Хикилисьо в надежде раздобыть там.
— Да, — сказал Хорнблауэр. Он помнил, что потребовал соль, но не мог
вспомнить, сколько именно запросил.
— Женщины собирают апельсины и лимоны, — продолжал Эрнандес, — но
боюсь, нужное количество будет не раньше чем через два дня.
— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр.
— Сахар лежит на сахарном заводе Эль Супремо. Что до табака, сеньор, у
нас большой запас. Какой сорт вы предпочитаете? Последнее время мы
скручивали сигары только для собственных нужд, но я могу снова засадить
женщин за работу, как только они соберут фрукты.
— Кхе-хм. — Хорнблауэр удержал восторженный возглас, который чуть не
вырвался у него при этих словах — последнюю сигару он выкурил три месяца
назад. Его матросы потребляют низкосортный виргинский табак из скрученных
сухих листьев, но такого, понятно, на этом побережье не сыщешь. Правда, он
часто видел, как британские моряки с удовольствием жуют полупросушенный
туземный лист.
— Пришлите сигар, сколько сочтете возможным, — сказал Хорнблауэр. --
Что до остального, можете прислать любой.
Эрнандес поклонился.
— Спасибо, сеньор. Кофе, овощи и яйца раздобыть будет, естественно,
легко. Но вот что касается хлеба...
--Ну?
Эрнандес заметно нервничал.
— Да простит меня Ваше Превосходительство, но у нас растет только
маис. Немного пшеницы растет на тьерра темплада* [Теплая земля (ucn.) --
умеренная зона в высотном распределении растительности], но она все еще в
руках непросвещенных. Подойдет ли маисовая мука?
Эрнандес с тревогой смотрел на Хорнблауэра. Только тут Хорнблауэр
осознал, что тот дрожит за свою жизнь, и что односложное одобрение
реквизиций со стороны Эль Супремо куда действеннее, чем снабженный печатями
приказ одного испанского чиновника другому.
— Это очень серьезно, — сурово сказал Хорнблауэр. — Мои английские
моряки не приучены к маисовой муке.
— Я знаю, — сказал Эрнандес, судорожно перебирая сцепленными
пальцами. — Но я должен заверить Ваше Превосходительство, что пшеничную
муку я могу взять только с боем, и знаю, Эль Супремо пока не хочет, чтобы мы
сражались. Эль Супремо разгневается.
Хорнблауэр вспомнил, с каким жалким страхом взирал вчера Эрнандес на
Эль Супремо. Несчастный трепещет, что его признают несправившимся с
возложенными обязанностями. И тут Хорнблауэр неожиданно вспомнил то, о чем
непростительно забыл. Это гораздо важнее, чем табак и фрукты, и уж
неизмеримо важнее, чем разница между маисовой и пшеничной мукой.
— Очень хорошо, — сказал он. — Я согласен на маисовую муку. Но в
качестве компенсации я должен буду попросить кое-что еще.
— Конечно, капитан. Я предоставлю все, что вы попросите. Только
назовите.
— Мне нужно питье для моих матросов, — сказал Хорнблауэр. — Есть у
вас здесь вино? Спиртные напитки?
— У нас есть немного вина. Ваше Превосходительство. Очень немного. На
этом побережье пьют спиртной напиток, вам, вероятно, неизвестный. Он хорош,
когда хорошо приготовлен. Его гонят из отходов сахарного завода, из патоки,
Ваше Превосходительство.
— Ром, клянусь Богом! — воскликнул Хорнблауэр.
— Да, сеньор, ром. Сгодится ли он Вашему Превосходительству?
— Раз нет ничего лучше, я возьму ром, — сурово сказал Хорнблауэр.
Сердце его прыгало от радости. Его офицерам покажется чудом, что он
раздобыл ром и табак на этом вулканическом побережье.
— Спасибо, капитан. Приступать ли нам к убою скота? Этот-то вопрос
Хорнблауэр и пытался разрешить для себя с той минуты, когда услышал о
бычках.
Он посмотрел на впередсмотрящего. Прикинул силу ветра. Посмотрел на
море, и только тогда решился окончательно.
— Очень хорошо, — сказал он наконец. — Мы начнем сейчас.
Морской бриз был слабее, чем вчера, а чем слабее ветер, тем меньше
шансов, что появится "Нативидад" Так и случилось, что вся работа прошла без
помех. Два дня шлюпки сновали между берегом и судном. Они возвращались,
нагруженные разрубленными тушами; прибрежный песок покраснел от крови убитых
животных, а потерявшие всякий страх стервятники объелись сваленной в груды
требухой до коматозного состояния. На борту корабля баталер и его команда
под безжалостным солнцем как проклятые набивали в бочки с рассолом мясо и
расставляли в кладовых. Купор и его помощники двое суток почти без продыху
изготавливали и чинили бочки. Мешки с мукой, бочонки с ромом, тюки с табаком
— матросы у талей, обливаясь потом, поднимали все это из шлюпок. "Лидия"
набивала себе брюхо.
Не сомневаясь больше в повстанцах, Хорнблауэр приказал выгружать
предназначенное для них оружие. Теперь шлюпки, возившие на корабль мясо и
муку, возвращались, груженые ящиками с ружьями, бочонками с порохом и
пулями. Хорнблауэр приказал спустить гичку и время от времени обходил на ней
вокруг корабля, наблюдая за дифферентом. Он хотел, чтоб в любой момент можно
было сняться с якоря и выйти в море для поединка с "Нативидадом".
Работа продолжалась и ночью. За пятнадцать лет в море — пятнадцать лет
войны — Хорнблауэр нередко видел, как тривиальная нехватка энергии,
нежелание или неумение выжать из команды все, оборачиваются потерями. Что
далеко ходить — на него и сейчас временами накатывал стыд за упущенного
возле Азорских островов капера. Боясь вновь уронить себя в собственных
глазах, он загонял матросов до изнеможения.
Пока некогда было наслаждаться прелестями берега. Правда, береговые
отряды готовили себе пищу на огромных кострах и после семи месяцев вареной
солонины отъедались жареным мясом. Однако с характерным для британских
моряков упрямством они брезгливо отворачивались от экзотических плодов --
бананов и папайи, ананасов и гуаявы, усматривая заурядную скаредность в том,
что фрукты им предлагали вместо законной порции вареного гороха.
И вот, на второй вечер, когда Хорнблауэр прогуливался по шканцам,
наслаждаясь свежайшим морским бризом, ликуя, что он еще на шесть месяцев
независим от берега, и с чистой радостью предвкушая жареную курицу на ужин,
с берега донеслась пальба. Сперва редкая перестрелка, потом нестройный залп.
Хорнблауэр забыл свой ужин, свое довольство, все. Любого рода неприятности
на берегу означали, что его миссия под угрозой. Не помня себя от спешки, он
приказал спустить гичку, и матросы, подгоняемые ругательствами старшины
Брауна, гребли к берегу так, что весла гнулись.
То, что Хорнблауэр увидел, обогнув мыс, подтвердило худшие его
опасения. Весь наземный десант плотной толпой сгрудился на берегу; десяток
морских пехотинцев выстроились с фланга в шеренгу — они перезаряжали ружья.
Матросы были вооружены чем попало. Дальше большим полукругом стояли туземцы,
угрожающе размахивая саблями и ружьями, на ничейной полосе лежали два трупа.
У кромки воды, позади моряков лежал еще один матрос. Два товарища склонились
над ним. Он опирался на локоть, его рвало кровью и водой.
Хорнблауэр выпрыгнул на мелководье. Не обращая внимания на раненого
матроса, он протиснулся сквозь толпу. Когда он оказался на открытом месте,
над полукругом поднялся дымок, и пуля просвистела у него над головой. На это
он тоже не обратил внимания.
— Ну-ка опустить ружья! — заорал он на пехотинцев и повернулся к
возбужденным туземцам, выставив вперед ладони в универсальном и
инстинктивном примиряющем жесте. За себя он не боялся — злость, что кто-то
поставил под удар его шансы на успех, вытеснила всякую мысль об опасности.
— Что все это значит? — спросил он.
Десантом командовал Гэлбрейт. Он собирался заговорить, но ему не дали.
Один из матросов, державших умирающего протиснулся вперед, позабыв о
дисциплине в слепом порыве сентиментального возмущения — это свойственное
обитателям нижней палубы чувство Хорнблауэр всегда почитал опасным и
достойным презрения.
— Они тут мучили одного бедолагу, сэр, — сказал матрос. — Привязали
к палке и оставили умирать от жажды.
— Молчать! — прогремел Хорнблауэр, вне себя от ярости, не столько
из-за нарушения дисциплины, сколько предвидя неизбежные трудности. — Мистер
Гэлбрейт!
Гэлбрейт был несообразителен и не быстр на слова.
— Не знаю, с чего все началось, сэр, — выговорил он. Хотя он с
детства служил на флоте, речь его сохраняла легкий шотландский акцент. --
Вон оттуда прибежал отряд. С ними был Смит, раненый.
— Он уже умер, — вставил кто-то.
— Молчать! — снова прогремел Хорнблауэр.
— Я увидел, что они собираются на нас напасть, и приказал морским
пехотинцам стрелять, сэр, — продолжал Гэлбрейт.
— С вами я поговорю позже, мистер Гэлбрейт, — рявкнул Хорнблауэр. --
Вы, Дженкинс. И вы, Пул. Что вы там делали?
— Ну, сэр, дело было так, сэр... — начал Дженкинс. Теперь он был
сконфужен и растерян. Хорнблауэр остудил его пыл, к тому же его публично
уличили в дисциплинарном проступке.
— Вы знаете, что был приказ никому не заходить за ручей?
— Да-а, сэр.
— Завтра утром я вам покажу, что значит приказ. И вам тоже, Пул. Где
сержант морской пехоты?
— Здесь, сэр.
— Хорошо вы сторожите, раз у вас люди разбегаются. Для чего все эти
пикеты?
Сержанту нечего было ответить. Неопровержимые свидетельства недосмотра
были налицо, оставалось только застыть по стойке "смирно".
— Мистер Симмондс поговорит с вами завтра утром, — продолжал
Хорнблауэр. — Не думаю, чтоб вам и дальше пришлось носить нашивки на
рукаве.
Хорнблауэр сурово обозрел десант. Его яростный нагоняй заставил всех
сникнуть и присмиреть. Он вдруг сообразил, что добился этого, ни единым
словом не извинив испано- американское правосудие. Гнев его сразу пошел на
убыль. Он повернулся к Эрнандесу, который галопом подскакал на низкорослой
лошадке и вздыбил ее, столбом поднимая песок.
— Эль Супремо приказал вам напасть на моих людей? — Хорнблауэр дал
свой первый бортовой залп.
При имени Эль Супремо Эрнандеса передернуло.
— Нет, капитан, — сказал он.
— Полагаю, Эль Супремо будет недоволен, — продолжал Хорнблауэр.
— Ваши люди пытались освободить приговоренного к смерти преступника,
— сказал Эрнандес наполовину упрямо, наполовину извиняясь. Он явно не
уверен в себе и не знает, как Альварадо отнесется к случившемуся.
Хорнблауэр, продолжая говорить, старался, чтоб в его голосе по-прежнему
звучала сталь. Насколько он знал, никто из англичан не понимает по-испански,
и (теперь, когда дисциплина восстановлена) полезно показать команде, что он
полностью на ее стороне.
— Из этого не следует, что ваши люди могут убивать моих, — сказал он.
— Они злы, — сказал Эрнандес. — Их обобрали, чтоб раздобыть для вас
провиант. Тот человек, которого ваши матросы пытались освободить, приговорен
за попытку утаить своих свиней.
Эрнандес сказал это укоризненно и с некоторым даже гневом. Хорнблауэр
хотел пойти на мировую, но так, чтоб не задеть чувства своих людей. Он
намеревался отвести Эрнандеса в сторонку и заговорить помягче, но не успел,
потому что внимание его привлек всадник, во весь опор скачущий вдоль берега
залива. Он махал широкополой соломенной шляпой. Все глаза обратились на
него. По виду это был обычный пеон-индеец. Задыхаясь, он выкрикнул:
— Корабль... корабль приближается! От волнения он перешел на индейскую
речь, и дальнейшего Хорнблауэр не понял. Эрнандесу пришлось перевести.
— Этот человек дежурил на вершине горы, — сказал он. — Он говорит,
что видел паруса корабля, который идет к заливу.
Он быстро задал один за другим несколько вопросов. Дозорный отвечал
кивками, жестами и потоком индейских слов.
— Он говорит, — продолжал Эрнандес, — что прежде часто видел
"Нативидад" и уверен, что это тот корабль, и что он, без сомнения,
направляется сюда.
— Как он далеко? — спросил Хорнблауэр. Эрнандес перевел.
— Далеко, лиг семь или даже больше. Он идет с юго-запада — от Панамы.
Хорнблауэр в глубокой задумчивости потянул себя за подбородок.
— До захода морской бриз будет подгонять его, — пробормотал он себе
под нос и поглядел на солнце. — Это час. Еще через час задует береговой
бриз. В крутой бейдевинд он сможет идти тем же курсом. В заливе он будет к
полуночи.
Идеи и планы роились в его мозгу. Вряд ли корабль подойдет в темноте --
Хорнблауэр знал испанское обыкновение убирать на ночь паруса и нелюбовь к
сложным маневрам кроме как в наиболее благоприятных условиях. С другой
стороны... Он пожалел, что ничего не знает об испанском капитане.
— Часто ли "Нативидад" заходил в залив? — спросил он.
— Да, капитан, часто.
— Его капитан — хороший моряк?
— О да, капитан, очень хороший.
— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр. Мнение человека сухопутного о том,
насколько искусен капитан фрегата немногого, конечно, стоит, но это хоть
какая-то зацепка.
Хорнблауэр снова потянул себя за подбородок. Он участвовал в десяти
одиночных морских боях. Если он выведет "Лидию" из залива и примет бой в
открытом море, оба корабля вполне вероятно напрочь друг друга изувечат.
Рангоут, такелаж, паруса и корпус — все разнесет в куски. На "Лидии" будет
множество убитых и раненых, которых здесь, в Тихом океане, некем заменить.
Она растратит свои бесценные боеприпасы. С другой стороны, если она
останется в заливе, а задуманный Хорнблауэром план не сработает — если
"Нативидад" останется в море до утра — "Лидии" придется лавировать из
залива против морского бриза. Испанцы получат все возможные преимущества еще
до начала боя. "Нативидад" и так настолько мощнее "Лидии", что вступать с
ним в поединок — дерзость. Идти на риск, зная, что в случае неудачи
превосходство противника еще усилится? Но возможный выигрыш был так велик,
что Хорнблауэр все-таки решил рискнуть.
VI
Призрачная в лунном свете, подгоняемая первыми порывами берегового
бриза, скользила "Лидия" по заливу. Хорнблауэр не поставил паруса, дабы с
далекого корабля в море не приметили их отблеск. Барказ и тендер буксировали
корабль, промеряя по пути дно, в приглубые воды за островом у входа в залив
— Эрнандес, когда Хорнблауэр набросал ему свой план, сказал, что остров
называется Мангера. Час потели на веслах матросы, хотя Хорнблауэр, как мог,
помогал им, стоя подле штурвала и по возможности используя ветровой снос,
вызываемый давлением бриза на рангоут "Лидии". Наконец они достигли новой
стоянки, и якорь плеснул о воду.
— Привяжите к якорному канату буй и приготовьтесь отцепить его, мистер
Буш.
— Есть, сэр.
— Подведите шлюпки к борту. Пусть матросы отдохнут.
— Есть, сэр.
— Мистер Джерард, оставляю палубу на вас. Следите, чтоб
впередсмотрящие не уснули. Мистер Буш и мистер Гэлбрейт спустятся со мной
вниз.
— Есть, сэр.
Корабль кипел молчаливым возбуждением. Все догадывались, что задумал
капитан, хотя детали, которые Хорнблауэр излагал сейчас своим лейтенантам,
были по-прежнему неизвестны. Те два часа, что прошли с вести о приближении
"Нативидада", Хорнблауэр напряженно шлифовал свой план. Нигде не должно
случиться осечки. Все, что можно сделать для достижения успеха, надо
сделать.
— Все понятно? — спросил Хорнблауэр наконец. Он встал, неловко
пригибаясь под палубными бимсами занавешенной каюты. Лейтенанты вертели в
руках шляпы.
— Так точно, сэр.
— Очень хорошо, можете идти, — сказал Хорнблауэр. Однако через пять
минут тревога и нетерпение вновь выгнали его на палубу.
— Эй, на мачте! Видите неприятеля?
— Только-только появился из-за острова, сэр. Корпус еще не видать,
только марсели, сэр, под брамселями.
— Каким курсом он идет?
— Держит круто к ветру, сэр. На этом курсе он сможет войти в залив.
— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр и снова ушел вниз. Часа четыре, по
меньшей мере, пока "Нативидад" войдет в залив и можно будет действовать.
Хорнблауэр, ссутулившись, заходил по крошечной каюте и тут же яростно себя
одернул. Хладнокровный капитан его мечты ни за что не довел бы себя до
такого исступления, пусть даже четыре часа спустя утвердится или рухнет его
профессиональная репутация. Надо показать всему судну, что и он может стойко
сносить неопределенность.
— Позовите Полвила, — бросил он, выходя из-за занавеса и обращаясь к
стоящим у пушки матросам. Когда Полвил появился, он продолжал: — Передайте
мистеру Бушу мои приветствия и скажите — если он может отпустить мистера
Гэлбрейта, мистера Клэя и мистера Сэвиджа, я был бы рад поужинать с ними и
сыграть партию в вист.
Гэлбрейт тоже нервничал. Мало того, что он ждал боя — над ним все еще
висел обещанный выговор за дневную стычку. Он теребил сухощавые шотландские
руки, его скуластое лицо пылало. Оба мичмана были смущены и ерзали на
стульях.
Хорнблауэр настроился изображать радушного хозяина, в то время как
каждое произносимое слово должно было укреплять его славу человека абсолютно
невозмутимого. Он извинился за скудный ужин — при подготовке к бою тушили
все огни и вследствие этого еду подавали холодной. Но вид холодных жареных
цыплят, жареной свинины, золотых маисовых пирогов и фруктов разбудил в
шестнадцатилетнем мистере Сэвидже здоровый мальчишеский аппетит и заставил
его позабыть смущение.
— Это получше, чем крысы, — сказал он, потирая руки.
— Крысы? — переспросил Хорнблауэр рассеянно. Как ни старался он
выглядеть внимательным, мысли его были на палубе, не в каюте.
— Да, сэр. В последние месяцы плаванья крысы сделались излюбленным
блюдом мичманской каюты.
— Именно, — подхватил Клэй. Он отрезал солидный ломоть поджаристой
свинины и вдобавок положил себе на тарелку пол жареного цыпленка. — Я
платил этому плуту Бэйли по три пенса за отборную крысу.
Хорнблауэр отчаянным усилием оторвал свои мысли от приближающегося
"Нативидада" и перенесся в прошлое, когда сам был полуголодным мичманом,
снедаемым тоской по дому и морской болезнью. Его старшие товарищи за милую
душу уплетали крыс, приговаривая, что откормленная крыса куда вкуснее
соленой говядины, два года простоявшей в бочке. Сам Хорнблауэр так и не
преодолел своего отвращения, но не собирался сейчас в этом признаваться.
— Три пенса за крысу немного дороговато, — сказал он. — Не припомню,
чтоб в бытность свою мичманом платил столько.
— Как, сэр, вы тоже ели крыс? — спросил изумленный Сэвидж.
В ответ на прямой вопрос Хорнблауэру оставалось только солгать.
— Конечно, — сказал он. — Мичманские каюты мало изменились за
двадцать лет. Я всегда считал, что крыса, отъевшаяся в хлебном ларе, сделала
бы честь королевскому, не то что мичманскому столу.
— Разрази меня гром! — выдохнул Клэй, откладывая нож и вилку. До сего
момента ему и в голову не приходило, что его суровый несгибаемый капитан был
когда-то мичманом- крысоедом.
Оба мальчика восхищенно воззрились на капитана. Этот маленький
человеческий штрих совершенно их покорил — Хорнблауэр знал, что так оно и
будет. На другом конце стола Гэлбрейт шумно вздохнул. Сам он ел крысу три
дня назад, но отлично знал, что, сознавшись в этом, ничего не приобрел, а
скорее потерял бы в глазах этих мальчиков — такого уж сорта он был офицер.
Хорнблауэр постарался ободрить и Гэлбрейта.
— Ваше здоровье, мистер Гэлбрейт, — сказал он, поднимая бокал. --
Должен извиниться, это не лучшая моя мадера, но я оставил две последних
бутылки назавтра, чтобы угостить испанского капитана, нашего пленника. За
наши будущие победы!
Они выпили; скованность исчезла. Хорнблауэр сказал "нашего пленника" и
"наши победы" — большинство капитанов сказало бы "моего" и "мои". Строгий
капитан, ревнитель дисциплины, на мгновение приоткрыл свою человеческую
сущность и показал подчиненным, что они — его собратья. Любой из трех
молодых офицеров сейчас отдал бы за капитана жизнь — и Хорнблауэр,
оглядывая их раскрасневшиеся лица, об этом знал. Это и льстило ему, и
одновременно раздражало — но впереди бой, возможно — отчаянный, и он
должен знать, что команда будет сражаться не за страх, а за совесть.
Еще один мичман, молодой Найвит, вошел в каюту.
— Мистер Буш свидетельствует свое почтение, сэр, и сообщает, что с
палубы неприятельское судно видно уже целиком.
— Оно по-прежнему держит курс на залив?
— Да, сэр. Мистер Буш говорит, через два часа будет на расстоянии
выстрела.
— Спасибо, мистер Найвит. Можете идти, — сказал Хорнблауэр.
Стоило напомнить, что через два часа ему сражаться с пятидесятипушечным
кораблем, и сердце его снова заколотилось. Судорожным усилием он сохранил
невозмутимый вид,
— Вдоволь времени, чтобы сыграть роббер, джентльмены, — сказал он.
Один вечер в неделю капитан Хорнблауэр играл со своими офицерами в
вист. Для последних — а для мичманов в особенности — это было тяжким
испытанием. Сам Хорнблауэр играл превосходно, этому способствовали
наблюдательность и пристальное внимание к психологии подчиненных. Однако
многие офицеры плохо понимали игру и путались, не запоминая вышедших карт --
для них вечерний вист с Хернблауэром был сущей пыткой.
Полвил убрал со стола, расстелил зеленое сукно и принес карты. С
началом игры Хорнблауэру легче стало позабыть о надвигающейся битве. Вист
был его страстью и поглощал целиком, что бы не происходило вокруг. Только в
перерывах между игрой, пока подсчитывали и сдавали, учащалось сердцебиение и
к горлу приливала кровь. Он внимательно следил за ложащимися на стол
картами, помня ученическую привычку Сэвиджа ходить с тузов, и что Гэлбрейт
неизменно забывает показать короткую масть. Роббер закончился быстро; на
лицах троих младших офицеров было написано чуть ли не отчаяние, когда
Хорнблауэр протянул колоду, чтоб еще раз определить партнеров. Сам он хранил
неизменное выражение лица.
— Вам, Клэй, следует запомнить, — сказал он, — что имея короля, даму
и валета, вы должны идти с короля. На этом построено все искусство захода.
— Есть, сэр, — отвечал Клэй, шутовски косясь на Сэвиджа. Хорнблауэр
посмотрел строго, и Клэй поспешно сделал серьезное лицо. Игра продолжалась и
всем казалась нескончаемой. Однако и она подошла к финалу.
— Роббер, — объявил Хорнблауэр, подводя счет. — Я думаю,
джентльмены, нам почти пора подниматься на палубу.
Общий вздох облегчения. Все завозили под столом ногами. Хорнблауэр
чувствовал, что любой ценой должен показать свою невозмутимость.
— Роббер не кончился бы, — сказал он сухо, — если б мистер Сэвздж
следил за счетом. Счет был девять. Чтобы спасти роббер, мистеру Сэвиджу и
мистеру Гэлбрейту хватило бы непарной взятки. Посему мистер Сэвидж на
восьмом ходу должен был не резать, а крыть червовым тузом. Признаю, если бы
прорезывание оказалось успешным, он получил бы две лишние взятки, но...
Хорнблауэр продолжал вещать, остальные трое корчились на стульях.
Однако, когда он пошел впереди них по трапу, они переглянулись, и в глазах
их было восхищение.
На палубе стояла мертвая тишина. Матросы лежали на боевых постах. Луна
быстро садилась, но как только глаза привыкли к темноте, стало ясно, что
света еще достаточно. Буш отдал капитану честь.
— Неприятель по-прежнему направляется к заливу, сэр, — сказал он
хрипло.
— Пошлите снова команду в тендер и барказ, — ответил Хорнблауэр. Он
взобрался по бизань-вантам до крюйс-стень-рея. Отсюда он видел море за
островом, еще в миле, на фоне садящейся луны отчетливо различались паруса
"Нативидада". Испанский корабль круто к ветру входил в залив. Борясь с
возбуждением, Хорнблауэр старался предугадать действия испанского капитана.
Очень маловероятно, чтобы в темноте с "Нативидада" различили стеньги "Лидии"
— на таком допущении и основывался весь план. Скоро испанцы повернут
оверштаг и новым галсом двинутся к острову, быть может, они предпочтут
пройти его на ветре, но навряд ли. Чтоб войти в залив они вынуждены будут
повернуть оверштаг — и тут вступит "Лидия". Паруса "Нативидада" посветлели
и почти сразу опять потемнели — судно поворачивало. Оно направляется в
середину прохода, но ветровой снос и отлив неминуемо погонят его обратно к
острову. Хорнблауэр спустился на палубу.
— Мистер Буш, — сказал он. — Пошлите матросов наверх, приготовьтесь
отдать паруса.
Босые ноги тихо зашлепали по палубе и по вантам. Хорнблауэр вынул из
кармана серебряный свисток. Он не потрудился спросить, все ли
проинструктированы в своих обязанностях: Буш и Джерард — толковые офицеры.
— Сейчас я пойду на нос, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Я
постараюсь вернуться на шканцы вовремя, но если нет, вы знаете мои приказы.
— Так точно, сэр.
Хорнблауэр торопливо прошел по переходному мостику, мимо карронад на
полубаке, мимо орудийных расчетов, и залез на бушприт. С блинда-рея он мог
заглянуть за остров. "Нативидад" шел прямо на него. Хорнблауэр видел
фосфоресцирующую пену под водорезом и чуть ли не слышал плеск рассекаемой
воды. Он судорожно сглотнул, и тут же возбуждение прошло, осталось ледяное
спокойствие. Он забыл про себя, его мозг, как машина, просчитывал время и
расстояние. Он уже слышал голос лотового на руслене "Нативидада", хотя еще
не разбирал слов. Корабль подходил все ближе. Теперь Хорнблауэр слышал гул
голосов. Испанцы по обыкновению беспечно болтали, никто не смотрел как
следует, никто не заметил голые стеньги "Лидии". Потом с палубы "Нативидада"
донеслись приказы: судно поворачивало оверштаг. При первом же звуке
Хорнблауэр поднес к губам серебряный свисток и дунул. На "Лидии" вмиг
закипела работа. Паруса на всех реях были подняты одновременно. Отцепили
якорный канат и шлюпки. Корабль спускался под ветер. Хорнблауэр на бегу
столкнулся с матросами, тянувшими брасы, упал, вскочил с палубы и побежал.
"Лидия" набирала скорость. Он оказался у штурвала вовремя.
— Прямо руль! — крикнул он рулевому. — Немного лево руля! Еще
чуть-чуть! Теперь, руль круто направо!
Так быстро все произошло, что испанцы только-только успели закончить
поворот и набирали скорость на новом галсе, когда из-за острова вылетела
"Лидия" и проскрежетала о борт. Месяцы учений не прошли для английской
команды втуне. Едва корабли соприкоснулись, пушки "Лидии" громыхнули одним
сокрушительным бортовым залпом, осыпав палубу "Нативидада" градом картечи.
Марсовые пробежали по реям и накрепко сцепили корабли. Атакующие с громкими
криками высыпали на переходный мостик левого борта.
На палубе испанца царило полное смятение. Только что все выполняли
маневр, и вот в следующую минуту неизвестный враг взял их на абордаж.
Вспышки неприятельских пушек разорвали на куски ночь, повсюду падали убитые.
На палубу с жуткими воплями хлынули вооруженные люди. Самая
дисциплинированная и опытная команда не устояла бы перед таким натиском. Все
двадцать лет, что "Нативидад" курсировал вдоль тихоокеанского побережья, не
менее четырех тысяч миль отделяло его от любого возможного противника на
море.
Однако нашлись бравые моряки, и они попытались оказать сопротивление.
Офицеры вытащили шпаги; на высоких шканцах стоял вооруженный отряд — оружие
выдали в связи со слухами о восстании на берегу; кое-кто из матросов
похватал шпилевые вымбовки и кофель-нагели. Однако с верхней палубы волна
атакующих с пиками и тесаками смыла их почти мгновенно. Лишь раз прозвучал
пистолетный выстрел. Тех, кто сопротивлялся, либо убили, либо оттеснили
вниз; остальных согнали вместе и окружили.
На нижней палубе испанцы метались в поисках вожаков, которые
организовали бы защиту судна. Они собирались в темноте готовые противостоять
неприятелю и оборонять люки, когда за спинами у них оглушительно заорали.
Две шлюпки под командованием Джерарда подошли к левому борту, и матросы, с
помощью рычагов выломав орудийные порты нижней палубы, хлынули внутрь,
оглашая корабль дикими воплями в полном соответствии с приказом. Хорнблауэр
наперед знал: чем больше шума поднимут нападающие, тем вернее деморализуют
неорга...
