Вольтер. Кандид, или оптимизм
страница №2
...кой державой, дабы заключить с этим монархом договор, согласнокоторому ему доставляли бы порох, пушки и корабли для уничтожения торговли
других христиан.
— Моя миссия исполнена, — сказал этот честный евнух, — я сяду на
корабль в Сеуте и отвезу вас в Италию. Ма che sciagura d'essere senza cogl!
Я поблагодарила его со слезами умиления, но, вместо того чтобы отвезти
в Италию, он отправил меня в Алжир и продал бею этого края. Едва бей успел
меня купить, как чума, обошедшая Африку, Азию и Европу, со всей яростью
разразилась в Алжире. Вы видели землетрясение, но, барышня, вы никогда не
видели чумы.
— Никогда, — подтвердила баронесса.
— Если бы вы видели ее, — сказала старуха, — вы признали бы, что это
не чета какому-то землетрясению. Чума часто посещает Африку. Я заболела ею.
Представьте себе, каково это для дочери папы, пятнадцати лет от роду, — в
течение трех месяцев испытать бедность, рабство, почти ежедневно
подвергаться насилию, увидеть свою мать изрубленной в куски, пережить голод,
войну и умереть от чумы в Алжире! Впрочем, я-то выжила, но и мой евнух, и
бей, и почти весь алжирский сераль вымерли.
Когда свирепость этой ужасной немочи поутихла, невольниц бея продали. Я
стала собственностью купца, который отвез меня в Тунис и там продал другому
купцу, который перепродал меня в Триполи; из Триполи я была продана в
Александрию, из Александрии в Смирну, из Смирны в Константинополь. Я
досталась, наконец, янычарскому are, который вскоре был послан защищать Азов
против осаждавших его русских.
Ага, который любил радости жизни, взял с собою весь свой сераль; он
поместил нас в маленькой крепости на Меотийском болоте, где мы находились
под стражей двух черных евнухов и двадцати солдат. Русских убили очень
много, но они сторицей отплатили за это. Азов был предан огню и мечу; не
щадили ни женщин, ни детей, ни стариков; держалась только наша маленькая
крепость; неприятель решил взять нас измором. Двадцать янычар поклялись не
сдаваться. Муки голода довели их до того, что, не желая нарушать клятву, они
принуждены были съесть двух евнухов. Наконец через несколько дней они решили
взяться за женщин. С нами был очень благочестивый и сострадательный имам,
который произнес прекрасную проповедь, убеждая их не убивать нас.
— Отрежьте, — сказал он, — только по половине зада у каждой из этих
дам: у вас будет отличное жаркое. Если положение не изменится, то через
несколько дней вы сможете пополнить ваши запасы; небо будет милостиво к вам
за столь человеколюбивый поступок и придет к вам на помощь.
Он был очень красноречив; он убедил их; они проделали над нами эту
ужасную операцию; имам приложил к нашим ранам тот бальзам, который
применяют, когда над детьми производят обряд обрезания; мы все были при
смерти.
Едва янычары кончили свой обед, которым мы их снабдили, как явились
русские на плоскодонных лодках; ни один янычар не спасся. Русские не
обратили никакого внимания на положение, в котором мы находились. Впрочем,
везде есть французские хирурги; один из них, очень искусный, заботливо
занялся нами и вылечил нас. Я никогда не забуду, что, когда мои раны зажили,
он объяснился мне в любви. Правда, он всем нам объяснился в любви, чтобы нас
утешить; при этом он уверял нас, что мы не исключение, что подобные случаи
уже происходили иногда при осадах и что таков закон войны.
Как только я и мои подруги смогли ходить, нас отправили в Москву; я
досталась одному боярину, у которого работала садовницей и ежедневно
получала до двадцати ударов кнутом; но через два года этот боярин сам был
колесован вместе с тридцатью другими из-за какой-то придворной смуты. Я
воспользовалась этим случаем и убежала; я прошла всю Россию; долгое время
была служанкой в кабачке в Риге, потом в Ростоке, в Веймаре, в Лейпциге, в
Касселе, в Утрехте, в Лейдене, в Гааге, в Роттердаме; я состарилась в нищете
и позоре, имея только половину зада, всегда вспоминая, что я дочь папы;
сотни раз я хотела покончить с собой, но я все еще люблю жизнь. Эта нелепая
слабость, может быть, один из самых роковых наших недостатков: ведь ничего
не может быть глупее, чем желание беспрерывно нести ношу, которую хочется
сбросить на землю; быть в ужасе от своего существования и влачить его;
словом, ласкать пожирающую нас змею, пока она не изгложет нашего сердца.
Я видела в странах, где судьба заставляла меня скитаться, и в кабачках,
где я служила, несчетное число людей, которым была тягостна их жизнь, но
всего двенадцать из них добровольно положили конец своим бедствиям — трое
негров, четверо англичан, четверо женевцев и один немецкий профессор по
имени Робек. Кончила я тем, что поступила в услужение к еврею дом-Иссахару;
он приставил меня к вам, моя прелестная барышня, я привязалась к вам, и ваши
приключения стали занимать меня больше, нежели мои собственные. Я никогда не
начала бы рассказывать вам о своих несчастьях, если бы вы меня не задели за
живое и если бы не было обычая рассказывать на корабле разные истории, чтобы
скоротать время. Да, барышня, у меня немалый опыт, я знаю свет; доставьте
себе удовольствие, расспросите пассажиров, пусть каждый расскажет вам свою
историю; и если найдется из них хоть один, который не проклинал бы частенько
свою жизнь, который не говорил бы самому себе, что он несчастнейший из
людей, тогда утопите меня в море.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Как Кандид был принужден разлучиться
с Кунигундой и со старухой
Прекрасная Кунигунда, выслушав историю старухи, осыпала ее всеми
любезностями, какие приличествуют особе столь высокого происхождения и
достоинства. Она согласилась с ее предложением и убедила всех пассажиров
рассказать ей поочередно свои приключения. И тогда Кандид и Кунигунда
увидели, что старуха была права.
— Очень жаль, — говорил Кандид, — что мудрый Панглос, вопреки
обычаю, был повешен во время аутодафе; он изрек бы нам удивительные слова о
физическом и нравственном зле, которые царят на земле и на море, и у меня
хватило бы смелости почтительно сделать ему несколько возражений.
А пока каждый рассказывал свою историю, корабль плыл все дальше, и вот
они уже в Буэнос-Айресе. Кунигунда, капитан Кандид и старуха пошли к
губернатору дону Фернандо
д'Ибараа-а-Фигеора-и-Маскаренес-и-Лампурдос-и-Суса. Этот вельможа отличался
необыкновенной надменностью, как и подобает человеку, носящему столько имен.
Он говорил с людьми так высокомерно, так задирал нос, так безжалостно
повышал голос, принимал такой внушительный тон и такую горделивую осанку,
что у всякого, кто имел с ним дело, возникало сильнейшее искушение
поколотить его. Женщин он любил неистово. Кунигунда ему показалась
прекраснее всех, когда-либо им виденных. Первым делом он спросил, не жена ли
она капитана. Тон, которым был задан этот вопрос, встревожил Кандида. Он не
осмелился сказать, что она его жена, потому что Кунигунда ею не была, но и
назвать ее сестрой он тем более не смел; хотя эта невинная ложь некогда была
очень в ходу у древних, да и в наше время может быть полезною, но его душа
была слишком чиста, чтобы изменить истине.
— Девица Кунигунда, — сказал он, — согласилась оказать мне честь
выйти за меня, и мы умоляем ваше превосходительство дать нам на это ваше
благосклонное разрешение.
Дон Фернандо д'Ибараа-и-Фигеора-и-Маскаренес-и-Лампурдос-и-Суса горько
улыбнулся, шевельнув усами, и приказал капитану Кандиду произвести смотр
своей роте. Кандид повиновался; губернатор остался с Кунигундою... Он открыл
ей свою страсть и объявил, что завтра женится на ней в церкви или как-нибудь
иначе, до того он очарован ее прелестями.
Кунигунда попросила у него четверть часа, чтобы подумать,
посоветоваться со старухою и на что-то решиться.
Старуха сказала Кунигунде:
— Барышня, у вас семьдесят два поколения предков и ни гроша за душой.
Ничто не препятствует вам стать женою самого влиятельного человека во всей
Южной Америке, у которого к тому же такие великолепные усы. С какой стати
вам хранить верность, невзирая на все превратности судьбы? Вы были
изнасилованы болгарами; еврей и инквизитор пользовались вашими милостями.
Несчастья дают людям известные права. Признаюсь, будь я на вашем месте, я не
задумалась бы выйти за губернатора и помогла бы капитану Кандиду сделать
карьеру.
Пока старуха говорила, выказывая благоразумие, даруемое годами и
опытом, в гавань вошел маленький корабль; на нем были алькальд и альгвасилы,
и вот что случилось дальше.
Старуха верно угадала, что это нечистый на руку кордельер украл деньги
и драгоценности Кунигуиды в городе Бадахосе, куда она поспешно бежала с
Кандидом. Этот монах захотел продать несколько камней ювелиру. Купец признал
в них собственность великого инквизитора. Кордельер, перед тем как его
повесили, признался, что он их украл, описал тех, кого обворовал, и указал,
куда они поехали. О бегстве Кунигунды и Кандида было уже известно. Их
проследили до Кадикса; затем послали, не теряя времени, корабль в погоню за
ними. И вот корабль был уже в гавани Буэнос-Айреса. Распространился слух,
что алькальд скоро сойдет на берег и что он ищет убийц великого инквизитора.
Благоразумная старуха вмиг смекнула, что делать.
— Вы не сможете бежать, — сказала она Кунигунде, — да вам и нечего
бояться: не вы убили его преосвященство; кроме того, губернатор вас любит и
не позволит, чтобы с вами дурно обошлись. Оставайтесь.
Она поспешно идет к Кандиду.
— Бегите, — говорит она ему, — или через час вы будете сожжены.
Нельзя было терять ни минуты, но как расстаться с Кунигундою и куда
укрыться?
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Как были приняты Кандид и Какамбо
парагвайскими иезуитами
Кандид вывез из Кадикса одного из тех слуг, каких множество в Испании и
ее колониях. В жилах его была едва четверть испанской крови; его отец был
метис из Тукумана; сам он побывал и певчим в церковном хоре, и лакеем. Его
звали Какамбо, и он очень любил своего хозяина, потому что его хозяин был
очень добрый человек. Он проворно оседлал двух андалузских коней.
— Едемте, господин, последуем совету старухи, бежим без оглядки.
Кандид залился слезами.
— О моя дорогая Кунигунда! Приходится покинуть вас как раз в ту
минуту, когда губернатор собирается устроить нашу свадьбу. Кунигунда,
заброшенная так далеко от родины, что с вами станется?
— Как-нибудь да устроится, — ответил Какамбо. — Женщина нигде не
пропадет. Господь о ней заботится. Бежим.
— Куда ты поведешь меня? Куда мы направимся? Как обойдемся без
Кунигунды? — говорил Кандид.
— Клянусь святым Иаковом Компостельским, — сказал Какамбо, — вы
собирались воевать против иезуитов, а теперь будете воевать вместе с ними; я
неплохо знаю дорогу и проведу вас в их государство; они будут рады
заполучить капитана, который прошел военную выучку у болгар; вы сделаете
блестящую карьеру. Не нашли счастья в одном месте, ищите в другом. К тому
же, что может быть приятнее, чем видеть и делать что-то новое!
— Ты, значит, уже бывал в Парагвае? — спросил Кандид.
— А как же! — сказал Какамбо. — Я был сторожем в Асунсионской
коллегии и знаю государство de los padres*, как улицы Кадикса. Удивительное
у них государство! Оно более трехсот миль в диаметре; разделено на тридцать
провинций. Los padres владеют там всем, а народ ничем; не государство, а
образец разума и справедливости. Что касается меня, то я в восторге от los
padres: они здесь ведут войну против испанского и португальского королей, а
в Европе их же исповедуют; здесь убивают испанцев, а в Мадриде им же даруют
место в раю. Как тут не восхищаться! Вот увидите, вы будете там
счастливейшим из людей. Как обрадуются los padres, когда у них появится
капитан, знающий болгарскую службу!
* Святых втцов (исп.).
Когда они подъехали к первой заставе, Какамбо сказал подошедшему
часовому, что капитан желает переговорить с комендантом. Пошли известить
караульного начальника. Парагвайский офицер проворно побежал к коменданту и
доложил о вновь прибывших. Сначала Кандида и Какамбо обезоружили, потом
отобрали у них андалузских коней. Двух иностранцев провели между двумя
шеренгами солдат; комендант ждал их; на нем была трехрогая шляпа,
подвязанная ряса, шпага на боку, в руке эспонтон. Он подал знак; тотчас же
двадцать пять солдат окружают наших путешественников. Сержант говорит им,
что надо подождать, что комендант не может вести с ними переговоры, что
преподобный отец провинциал запрещает говорить с испанцами иначе, как только
в его присутствии, и не позволяет им оставаться более трех часов в стране.
— А где же преподобный отец провинциал? — спросил Какамбо.
— Он принимает парад после обедни, — ответил сержант, — и вы сможете
поцеловать его шпоры только через три часа.
— Но господин капитан умирает от голода, да и я тоже, — сказал
Какамбо. — Он вовсе не испанец, он немец; нельзя ли нам позавтракать до
прибытия его преподобия?
Сержант тотчас же передал эти слова коменданту.
— Слава богу! — воскликнул этот сеньор. — Если он немец, я имею
право беседовать с ним; пусть его отведут в мой шалаш.
Кандида немедленно отвели в беседку из зелени, украшенную красивыми
колоннами золотисто-зеленого мрамора и вольерами, в которых летали попугаи,
колибри и все самые редкостные птицы. В золотых чашах был приготовлен
превосходный завтрак; когда парагвайцы сели посреди поля, на солнцепеке,
есть маис из деревянных чашек, преподобный отец комендант вошел в беседку.
Он был молод и очень красив — полный, белолицый, румяный, с высоко
поднятыми бровями, с быстрым взглядом, с розовыми ушами, с алыми губами, с
гордым видом, — но гордость эта была не испанского или иезуитского образца.
Кандиду и Какамбо вернули отобранное у них оружие, так же как и андалузских
коней. Какамбо задал им овса у беседки и не спускал с них глаз, опасаясь
неожиданностей. Кандид сначала поцеловал край одежды коменданта, потом они
сели за стол.
— Итак, вы — немец? — спросил иезуит по-немецки.
— Да, преподобный отец, — сказал Кандид.
Оба, произнося эти слова, смотрели друг на друга с чрезвычайным
удивлением и волнением, которого не могли скрыть.
— Вы из какой части Германии? — спросил иезуит.
— Из грязной Вестфалии, — сказал Кандид. — Я родился в замке
Тундер-тен-Тронк.
— О небо! Возможно ли? — воскликнул комендант.
— Какое чудо! — воскликнул Кандид.
— Это вы? — спросил комендант.
— Это невероятно! — сказал Кандид.
Они бросаются один к другому, обнимаются, проливая ручьи слез.
— Как! Это вы, преподобный отец? Вы, брат Кунигунды! Вы, убитый
болгарами! Вы, сын господина барона! Вы, парагвайский иезуит! Надо признать,
что этот мир удивительно устроен. О Панглос, Панглос! Как бы вы были рады,
если бы не были повешены.
Комендант велел уйти неграм-невольникам и парагвайцам, которые подавали
питье в кубках из горного хрусталя. Он тысячу раз возблагодарил бога и
святого Игнатия; он сжимал Кандида в объятиях; их лица были орошены слезами.
— Вы будете еще более удивлены и растроганы, — сказал Кандид, --
когда услышите, что ваша сестра, которая, как вы думаете, зарезана, госпожа
Кунигунда, благополучно здравствует.
— Где?
— Неподалеку от вас, у губернатора в Буэнос-Айресе; а я прибыл в Новый
Свет, чтобы воевать с вами.
Все, что они рассказывали друг другу в течение этой долгой беседы,
несказанно дивило их. Их души говорили их устами, внимали их ушами,
светились у них в глазах. Так как они были немцы, то, в ожидании
преподобного отца провинциала, они не спешили выйти из-за стола; и вот что
рассказал комендант своему дорогому Кандиду.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Как Кандид убил брата своей дорогой Кунигунды
— Всю жизнь я буду помнить ужасный день, когда при мне убили моих отца
и мать и обесчестили сестру. После ухода болгар мою обожаемую сестру так
нигде и не нашли; мать, отца, меня, двух служанок и трех маленьких
зарезанных мальчиков положили на тележку и отправили для погребения в
иезуитскую часовню, в двух милях от замка моих предков. Иезуит окропил нас
святой водою; она была страшно солона; несколько капель попало мне в глаза;
патер заметил, что веки мои дрогнули; он положил руку на мое сердце и
почувствовал, что оно бьется; меня привели в сознание, и через три недели я
выздоровел. Вы знаете, мой дорогой Кандид, как я был красив; я сделался еще
красивее; поэтому преподобный отец Круст, тамошний настоятель, воспылал ко
мне самой нежной дружбой; он сделал меня послушником, и немного спустя я был
послан в Рим. Отцу генералу нужен был новый набор молодых иезуитов-немцев.
Правители Парагвая не желали испанских иезуитов, они предпочитали
иностранных, надеясь, что те будут покладистее. Преподобный отец генерал
рассудил, что я подхожу для работы на этом винограднике. Нас отправилось
трое: поляк, тиролец и я. По приезде я был удостоен сана иподьякона и чина
лейтенанта; теперь я полковник и священник. Мы мужественно встретим войско
испанского короля. Ручаюсь, что они будут разбиты и отлучены. Провидение
посылает вас сюда, чтобы нам помочь. Но правда ли это, что моя дорогая
сестра Кунигунда находится по соседству, у губернатора Буэнос-Айреса?
Кандид клятвенно заверил его, что так оно и есть. Они оба опять
расплакались. Барон без конца обнимал Кандида; он называл его своим братом,
своим спасителем.
— Ах, может быть, — сказал он ему, — мы вместе с вами, мой дорогой
Кандид, войдем победителями в город и освободим мою сестру Кунигунду.
— Это предел моих желаний, — сказал Кандид, — потому что я надеялся
и надеюсь жениться на ней.
— Вы нахал! — отвечал барон. — Как у вас хватает бесстыдства мечтать
о браке с моей сестрой, которая насчитывает семьдесят два поколения предков?
И вы еще имеете наглость рассказывать мне о столь дерзком плане!
Кандид, ошеломленный этой речью, отвечал ему:
— Преподобный отец, все поколения в мире ничего тут поделать не
смогут; я вырвал вашу сестру из рук еврея и инквизитора, она многим мне
обязана и хочет вступить со мною в брак. Учитель Панглос всегда говорил мне,
что люди равны, и, конечно, я женюсь на ней.
— Это мы посмотрим, негодяй! — сказал иезуит барон Тундер-тен-Тронк и
ударил Кандида шпагою плашмя по лицу. Кандид мигом выхватывает свою шпагу и
погружает ее до рукоятки в живот барона-иезуита; но, вытащив ее оттуда, всю
покрытую кровью, он принялся плакать.
— О боже мой! — сказал он. — Я убил моего прежнего господина, моего
друга, моего брата. Я добрейший человек на свете и тем не менее уже убил
троих; из этих троих — двое священники.
Тут прибежал Какамбо, стоявший на страже у дверей беседки.
— Нам остается дорого продать свою жизнь, — сказал ему его господин.
— Конечно, в беседку сейчас войдут. Надо умереть с оружием в руках.
Какамбо, который побывал в разных переделках, нисколько не растерялся;
он схватил иезуитскую рясу барона, надел ее на Кандида, дал ему шляпу
умершего и подсадил на лошадь. Все это было сделано во мгновение ока.
— Живее, сударь, все примут вас за иезуита, который едет с приказами,
и мы переправимся через границу прежде, чем за нами погонятся.
С этими словами он помчался, крича по-испански:
— Дорогу, дорогу преподобному отцу полковнику!
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Что произошло у двух путешественников
с двумя девушками, двумя обезьянами,
дикарями, зовущимися орельонами
Кандид и его слуга уже были по ту сторону границы, а в лагере еще никто
не знал о смерти немецкого иезуита. Предусмотрительный Какамбо позаботился о
том, чтобы наполнить корзину хлебом, шоколадом, ветчиной, фруктами и
сосудами с вином. На своих андалузских конях они углубились в неизвестную
страну, но не обнаружили там ни одной дороги. Наконец прекрасный луг,
прорезанный ручейками, представился им. Наши путники пустили лошадей на
траву. Какамбо предложил своему господину поесть и показал ему в этом
пример.
— Как ты хочешь, — сказал Кандид, — чтобы я ел ветчину, когда я убил
сына моего господина барона и к тому же чувствую, что осужден больше никогда
не видеть прекрасной Кунигунды? Зачем длить мои несчастные дни, если мне
придется влачить их в разлуке с нею, в угрызениях совести и в отчаянии? И
что скажет "Вестник Треву"?
Так говорил Кандид, отправляя в рот кусок за куском. Солнце садилось.
Издалека до путников донеслись женские крики. Они не могли разобрать, были
то крики скорби или радости, но оба стремительно вскочили, полные
беспокойства и тревоги, всегда порождаемых в нас незнакомой местностью.
Оказалось, что это вскрикивали две совершенно голые девушки, которые
стремительно бежали по обочине луга, меж тем как две обезьяны, преследуя их,
кусали их за ягодицы. Кандиду стало жаль девушек; у болгар он научился метко
стрелять и мог сбить орешек с куста, не задев ни единого листка. Он хватает
свое испанское двуствольное ружье, стреляет и убивает обезьян.
— Слава богу, дорогой Какамбо, я избавил от великой опасности этих
бедняжек; если я и согрешил, убив инквизитора и иезуита, то теперь загладил
свой грех — спас жизнь двум девушкам. Они, может статься, знатные девицы, и
тогда мое деяние принесет нам большую пользу в этой стране.
Он хотел сказать еще что-то, но слова замерли у него на губах, когда он
увидел, что девушки нежно обнимают обезьян, проливают слезы над их телами и
наполняют окрестность горестными жалобами.
— Вот не ожидал, что у них такая добрая душа, — обратился он наконец
к Какамбо.
Но тот возразил ему:
— Славное вы сделали дело, сударь, — вы убили любовников этих девиц.
— Их любовников! Возможно ли это? Ты смеешься надо мной, Какамбо; с
чего ты это взял?
— Мой дорогой господин, — отвечал Какамбо, — вас постоянно все
удивляет; почему вам кажется странным, что в некоторых странах обезьяны
пользуются благосклонностью женщин? Обезьяна — четверть мужчины, как я --
четверть испанца.
— Увы, — отвечал Кандид, — я вспоминаю, что слышал от Панглоса,
будто во время оно подобные случаи бывали. Он рассказывал, что так появились
на свет египаны, фавны, сатиры, которых собственными глазами видели иные из
великих людей древности; но я считал это баснями.
— Теперь вы убедились, — сказал Какамбо, — что это правда. Этим, как
видите, занимаются особы, даже не получившие должного воспитания; боюсь
только, как бы эти дамы не наделали нам хлопот.
Это основательное соображение побудило Кандида оставить луг и
углубиться в лес. Там он поужинал с Какамбо; и оба они, проклиная
португальского инквизитора, буэнос-айресского губернатора и барона, уснули
на ложе из мха. Проснувшись, они почувствовали, что не могут пошевелиться;
дело в том, что девицы донесли на них местным жителям, орельонам, и те ночью
связали наших путников веревками из древесной коры. Кандид и Какамбо были
окружены полсотней орельонов, совершенно голых, вооруженных стрелами,
палицами и каменными топорами; одни кипятили воду в большом котле, другие
приготавливали вертелы, и все кричали:
— Это иезуит, это иезуит! Отомстим и заодно славно пообедаем. Съедим
иезуита, съедим иезуита!
— Говорил я вам, мой дорогой господин, — уныло сказал Какамбо, — что
эти девушки сыграют с нами скверную шутку!
Кандид, заметив котлы и вертелы, вскричал:
— Нас, наверное, изжарят или сварят. Ах, что сказал бы учитель
Панглос, если бы увидел, какова природа в естественном своем виде! Все к
лучшему, пускай так, но, право, очень жестокий удел — потерять Кунигунду и
попасть на вертел к орельонам.
Какамбо никогда не терял головы.
— Не отчаивайтесь, — сказал он опечаленному Кандиду, — я немного
понимаю язык этого народа и поговорю с ними.
— Не забудьте, — сказал Кандид, — внушить им, что варить людей --
бесчеловечно и совсем не по-христиански.
— Господа, — сказал Какамбо, — вы, конечно, рассчитываете съесть
сегодня иезуита; это очень хорошо; нет ничего справедливее, чем так
поступать со своими врагами. В самом деле, естественное право учит нас
убивать наших ближних, и этот обычай распространен по всей земле. Мы не
пользуемся правом их съедать лишь потому, что у нас довольно другой пищи; но
у вас нет таких запасов. Без сомнения, лучше съесть врага, чем отдать
воронам и воронам плоды своей победы. Но, господа, не хотите же вы съесть
ваших друзей. Вы собираетесь зажарить на вертеле иезуита, но ведь перед вами
ваш защитник, враг ваших врагов, и из него-то вы предполагаете сделать
жаркое! Что касается меня, я родился в вашей стране; господин, которого вы
видите, мой хозяин и вовсе не иезуит; он только что убил иезуита и носит его
шкуру: отсюда ваша ошибка. Можете проверить мои слова: возьмите эту рясу,
отнесите ее на границу государства log padres и справьтесь, убил ли мой
господин иезуитского офицера; это не займет у вас много времени, и, если
окажется, что я солгал, вы нас съедите. Но если я сказал правду, вы
достаточно знаете принципы общественного права, обычаи и законы и помилуете
нас.
Орельоны нашли, что его речь разумна; они отправили двух старейшин,
чтобы те поскорее разузнали истину. Посланцы исполнили их поручение весьма
толково и вскоре возвратились с добрыми вестями. Орельоны развязали
пленников, стали с ними необычайно учтивы, предложили им девушек, угостили
их лакомствами и прохладительными напитками и проводили до границы своего
государства, весело крича
— Он не иезуит, он не иезуит!
Кандид не переставал удивляться причине своего избавления.
— Какой народ, — говорил он, — какие люди, какие нравы! Если бы я не
имел счастья проткнуть шпагой брата Кунигунды, я был бы съеден без всякой
пощады. Но оказалось, что природа сама по себе вовсе не плоха, так как эти
простые люди, вместо того чтобы меня съесть, оказали мне тысячу любезностей,
едва лишь узнали, что я не иезуит.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Прибытие Кандида и его слуги в страну
Эльдорадо, и что они там увидели
Когда они были уже за пределами земли орельонов, Какамбо сказал
Кандиду:
— Видите, это полушарие ничуть не лучше нашего; послушайтесь меня,
вернемся поскорее в Европу.
— Как нам вернуться туда, — сказал Кандид, — и куда? На моей родине
болгары и авары режут всех подряд, в Португалии меня сожгут, а здесь мы
ежеминутно рискуем попасть на вертел. Но как решиться оставить края, где
живет Кунигунда?
— Поедемте через Кайенну, — сказал Какамбо, — там мы найдем
французов, которые бродят по всему свету; быть может, они нам помогут.
Должен же Господь сжалиться над нами.
Нелегко было добраться до Кайенны. Положим, они понимали, в каком
направлении надо ехать; но горы, реки, пропасти, разбойники, дикари --
повсюду их ждали устрашающие препятствия. Лошади пали от усталости; провизия
была съедена; целый месяц они питались дикими плодами. Наконец они достигли
маленькой речки, окаймленной кокосовыми пальмами, которые поддержали их
жизнь и надежды.
Какамбо, который всегда давал такие же хорошие советы, как и старуха,
сказал Кандиду:
— Мы не в силах больше идти, мы довольно отшагали; я вижу пустой
челнок на реке, наполним его кокосовыми орехами, сядем в него и поплывем по
течению. Река всегда ведет к какому-нибудь обитаемому месту. Если мы не
найдем ничего приятного, то, по крайней мере, отыщем что-нибудь новое.
— Едем, — сказал Кандид, — и вручим себя Провидению.
Они проплыли несколько миль меж берегов, то цветущих, то пустынных, то
пологих, то крутых. Река становилась все шире; наконец она потерялась под
сводом страшных скал, вздымавшихся до самого неба. Наши путешественники
решились, вверив себя волнам, пуститься под скалистый свод. Река, стесненная
в этом месте, понесла их с ужасающим шумом и быстротой. Через сутки они
вновь увидели дневной свет, но их лодка разбилась о подводные камни; целую
милю пришлось им перебираться со скалы на скалу; наконец перед ними
открылась огромная равнина, окруженная неприступными горами. Земля была
возделана так, чтобы радовать глаз и вместе с тем приносить плоды; все
полезное сочеталось с приятным; дороги были заполнены, вернее, украшены
изящными экипажами из какого-то блестящего материала; в них сидели мужчины и
женщины редкостной красоты; большие красные бараны влекли эти экипажи с
такой резвостью, которая превосходила прыть лучших коней Андалузии, Тетуана
и Мекнеса.
— Вот, — сказал Кандид, — страна получше Вестфалии.
Они с Какамбо остановились у первой попавшейся им на пути деревни.
Деревенские детишки в лохмотьях из золотой парчи играли у околицы в шары.
Пришельцы из другой части света с любопытством глядели на них; игральными
шарами детям служили крупные, округлой формы камешки, желтые, красные,
зеленые, излучавшие странный блеск. Путешественникам пришло в голову поднять
с земли несколько таких кругляшей; это были самородки золота, изумруды,
рубины, из которых меньший был бы драгоценнейшим украшением трона Могола.
— Без сомнения, — сказал Какамбо, — это дети здешнего короля.
В эту минуту появился сельский учитель и позвал детей в школу.
— Вот, — сказал Кандид, — наставник королевской семьи.
Маленькие шалуны тотчас прервали игру, оставив на земле шарики и другие
свои игрушки. Кандид поднимает их, бежит за наставником и почтительно
протягивает ему, объясняя знаками, что их королевекие высочества забыли свои
драгоценные камни и золото. Сельский учитель, улыбаясь, бросил камни на
землю, с большим удивлением взглянул на Кандида и продолжил свой путь.
Путешественники подобрали золото, рубины и изумруды.
— Где мы? — вскричал Кандид. — Должно быть, королевским детям дали в
этой стране на диво хорошее воспитание, потому что они приучены презирать
золото и драгоценные камни.
Какамбо был удивлен не менее, чем Кандид. Наконец они подошли к первому
деревенскому дому; он напоминал европейский дворец. Толпа людей суетилась в
дверях и особенно в доме; слышалась приятная музыка, из кухни доносились
нежные запахи. Какамбо подошел к дверям и услышал, что говорят по-перуански;
это был его родной язык, ибо, как известно, Какамбо родился в Тукумане, в
деревне, где другого языка не знали.
— Я буду вашим переводчиком, — сказал он Кандиду, — войдем, здесь
кабачок.
Тотчас же двое юношей и две девушки, служившие при гостинице, одетые в
золотые платья, с золотыми лентами в волосах, пригласили их сесть за общий
стол. На обед подали четыре супа, из них каждый был приготовлен из двух
попугаев, вареного кондора, весившего двести фунтов, двух жареных обезьян,
превосходных на вкус; триста колибри покрупнее на одном блюде и шестьсот
помельче на другом; восхитительные рагу, воздушные пирожные — все на блюдах
из горного хрусталя. Слуги и служанки наливали гостям различные ликеры из
сахарного тростника.
Посетители большею частью были купцы и возчики — все чрезвычайно
учтивые; они с утонченной скромностью задали Какамбо несколько вопросов и
очень охотно удовлетворяли любопытство гостей.
Когда обед был окончен, Какамбо и Кандид решили, что щедро заплатят,
бросив хозяину на стол два крупных кусочка золота, подобранных на земле;
хозяин и хозяйка гостиницы расхохотались и долго держались за бока. Наконец
они успокоились.
— Господа, — сказал хозяин гостиницы, — конечно, вы иностранцы, а мы
к иностранцам не привыкли. Простите, что мы так смеялись, когда вы нам
предложили в уплату камни с большой дороги. У вас, без сомнения, нет местных
денег, но этого и не надобно, чтобы пообедать здесь. Все гостиницы,
устроенные для проезжих купцов, содержатся за счет государства. Вы здесь
неважно пообедали, потому что это бедная деревня, но в других местах вас
примут как подобает.
Какамбо перевел Кандиду слова хозяина гостиницы. Кандид слушал их с тем
же удивлением и недоумением, с каким его друг Какамбо переводил.
— Что же, однако, это за край, — говорили они один другому, — не
известный всему остальному миру и природой столь не похожий на Европу?
Вероятно, это та самая страна, где все обстоит хорошо, ибо должна же такая
страна хоть где-нибудь да существовать. А что бы ни говорил учитель Панглос,
мне часто бросалось в глаза, что в Вестфалии все обстоит довольно плохо.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Что они видели в стране Эльдорадо
Какамбо засыпал вопросами хозяина гостиницы; тот ему сказал:
— Я человек неученый и тем доволен; но есть у нас здесь старец, бывший
придворный, — он самый образованный человек в государстве и очень
разговорчивый.
Тотчас он проводил Какамбо к старцу. Кандид же оказался теперь на
вторых ролях и молча сопровождал своего слугу. Они вошли в дом, очень
простой, так как дверь была всего-навсего из серебра, а обшивка комнат
всего-навсего из золота; но все было сработано с таким вкусом, что не
проиграло бы и при сравнении с самыми богатыми дверями и обшивкой. Приемная,
правда, была украшена только рубинами и изумрудами, но порядок, в котором
все содержалось, искупал с избытком эту чрезвычайную простоту.
Старец принял двух иностранцев, сидя на софе, набитой пухом колибри,
угостил их ликерами в алмазных чашах, потом в следующих словах удовлетворил
их любопытство:
— Мне сто семьдесят два года, и я узнал от моего покойного отца,
королевского конюшего, об удивительных переворотах в Перу, свидетелем
которых он был. Наше государство — это древнее отечество инков, которые
поступили очень неблагоразумно, когда отправились завоевывать другие земли:
в конце концов они сами были уничтожены испанцами.
Те государи из этой династии, которые остались на родине, были куда
благоразумнее; с народного согласия они издали закон, следуя которому ни
один житель не имел права покинуть пределы своей маленькой страны; этим мы
сберегли нашу простоту и наше благоденствие. У испанцев было лишь смутное
представление о нашем государстве; они назвали его Эльдорадо, а один
англичанин, некий кавалер Ролей, даже приблизился к нашим границам около ста
лет назад, но так как мы окружены неприступными скалами и пропастями, то
вплоть до настоящего времени нам нечего было бояться посягательств
европейских народов, которыми владеет непостижимая страсть к грязи и камням
нашей земли и которые, дабы завладеть ими, готовы были бы перебить нас всех
до единого.
Разговор длился долго: говорили о государственном устройстве, о нравах,
о женщинах, о зрелищах, об искусствах. Наконец Кандид, у которого всегда
была склонность к метафизике, велел Какамбо спросить, есть ли в этой стране
религия.
Старец слегка покраснел.
— Как вы можете в этом сомневаться? — сказал он. — Неужели вы
считаете нас такими неблагодарными людьми?
Какамбо почтительно спросил, какая религия в Эльдорадо. Старец опять
покраснел.
— Разве могут существовать на свете две религии? — сказал он. — У
нас, я думаю, та же религия, что и у вас; мы неустанно поклоняемся богу.
— Только одному богу? — спросил Какамбо, который все время переводил
вопросы Кандида.
— Конечно, — сказал старец, — их не два, не три, не четыре.
Признаться, люди из вашего мира задают очень странные вопросы.
Кандид продолжал расспрашивать этого доброго старика; он хотел знать,
как молятся богу в Эльдорадо.
— Мы ничего не просим у него, — сказал добрый и почтенный мудрец, --
нам нечего просить: он дал нам все, что нам нужно; мы непрестанно его
благодарим.
Кандиду было любопытно увидеть священнослужителей, он велел спросить,
где они. Добрый старец засмеялся.
— Друзья мои, — сказал он, — мы все священнослужители; и наш
государь, и все отцы семейств каждое утро торжественно поют благодарственные
гимны; им аккомпанируют пять-шесть тысяч музыкантов.
— Как! У вас нет монахов, которые всех поучают, ссорятся друг с
другом, управляют, строят козни и сжигают инакомыслящих?
— Смею надеяться, мы здесь не сумасшедшие, — сказал старец, — все мы
придерживаемся одинаковых взглядов и не понимаем, что такое ваши монахи.
При этих словах Кандид пришел в восторг. Он говорил себе: "Это совсем
не то, что в Вестфалии и в замке господина барона; если бы наш друг Панглос
побывал в Эльдорадо, он не утверждал бы более, что замок Тундер-тен-Тронк --
лучшее место на земле. Вот как полезно путешествовать!"
После этой длинной беседы добрый старец велел запрячь в карету шесть
баранов и приказал двенадцати слугам проводить путешественников ко двору.
— Простите меня, — сказал он им, — за то, что мой возраст лишает
меня счастья сопровождать вас. Государь примет вас так, что вы не останетесь
недовольны и, без сомнения, отнесетесь снисходительно к тем обычаям страны,
которые вам, возможно, не понравятся.
Кандид и Какамбо садятся в карету; шесть баранов летят во всю прыть, и
менее чем в четыре часа они приезжают в королевский дворец, расположенный на
окраине столицы. Портал дворца был двухсот двадцати пяти футов высотой и ста
— шириной; невозможно было определить, из чего он сделан, но бросалось в
глаза, что дивный материал этого здания не идет и в сравнение с теми
булыжниками и песком, которые мы именуем золотом и драгоценными камнями.
Двадцать прекрасных девушек из охраны встретили Кандида и Какамбо,
когда те вышли из кареты, проводили их в баню, надели на них одежды из пуха
колибри; после этого придворные кавалеры и дамы, согласно принятому обычаю,
ввели их в покои его величества, причем им пришлось идти между двумя рядами
музыкантов, число которых достигало двух тысяч. Когда они подошли к тронному
залу, Какамбо спросил у камергера, как здесь полагается приветствовать его
величество. Встать ли на колени или распластаться на полу? Положить ли руки
на голову или скрестить за спиной? Лизать пыль с пола? Одним словом, какова
церемония?
— Обычай таков, — сказал камергер, — что каждый обнимает короля и
целует в обе щеки.
Кандид и Какамбо бросаются на шею его величеству, который принимает их
столь милостиво, что это не поддается описанию, и любезно приглашает на
ужин.
В ожидании ужина им показали город, общественные здания, вздымавшиеся
до облаков, рынки, украшенные тысячью колонн, фонтаны чистой воды, фонтаны
розовой воды, фонтаны ликеров из сахарного тростника, которые неустанно
текли в большие водоемы, выложенные каким-то драгоценным камнем, издававшим
запах, подобный запаху гвоздики и корицы. Кандид попросил показать ему, где
у них заседает суд; ему ответили, что этого учреждения у них нет, что в
Эльдорадо никого не судят. Он осведомился, есть ли у них тюрьмы, и ему
сказали, что и тюрем у них нет. Более всего удивил и порадовал Кандида
дворец науки с галереей в две тысячи шагов, уставленной математическими и
физическими инструментами.
Они успели осмотреть лишь тысячную часть города, как уже пришло время
ехать к королю. Кандида посадили за стол вместе с его величеством, слугою
Какамбо и несколькими дамами. Никогда он не ужинал вкуснее и не бывал в
обществе столь остроумного собеседника, каким оказался его величество.
Какамбо переводил Кандиду остроты короля, и даже в переводе они сохраняли
свою соль. Это удивляло Кандида не меньше, чем все остальное.
Они провели месяц в этой гостеприимной стране. Кандид без устали
повторял Какамбо:
— Воистину, мой друг, замок, где я родился, хуже страны, где мы теперь
находимся. А все-таки здесь нет Кунигунды, да и у вас, без сомнения,
осталась любовница в Европе. Если мы поселимся здесь, мы ничем не будем
отличаться от местных жителей. А вот если вернемся в наш мир и привезем с
собой только двенадцать баранов, нагруженных эльдорадскими камнями, мы будем
богаче, чем все короли, вместе взятые. Мы больше не будем бояться
инквизиторов и без труда освободим Кунигунду.
Эти рассуждения были по душе Какамбо; люди так любят блуждать по свету,
чваниться перед соотечественниками и похваляться увиденным во время
странствий, что двое счастливцев решили отказаться от своего счастья и
попросить у его величества, чтобы он позволил им уехать.
— Вы делаете глупость, — сказал им король. — Я знаю, страна моя не
бог весть что; но где можно прожить недурно, там и надо оставаться. Я,
разумеется не имею права удерживать иностранцев; это тирания, которая
противна и нашим обычаям, и нашим законам; все люди свободны; вы уедете
когда захотите, но помните, что выбраться отсюда очень трудно. Невозможно
подняться по быстрой реке, по которой вы каким-то чудом спустились и которая
течет под сводом скал. Горы, окружающие мое государство, достигают десяти
тысяч футов в вышину и отвесны, как стены; в ширину они достигают более
десяти миль и обрываются в бездонные пропасти. Впрочем, если вы непременно
хотите уехать, я прикажу механикам построить машину, чтобы вас удобно
переправить через горы. Но уж дальше на провожатых не рассчитывайте, ибо мои
подданные дали клятву никогда не переступать границ королевства и не нарушат
ее — они достаточно разумные люди. Не считая этого, просите у меня все, что
вам заблагорассудится.
— Мы просим у вашего величества, — сказал Какамбо, — только
нескольких баранов, нагруженных съестными припасами, камнями и грязью вашей
страны. Король засмеялся.
— Не понимаю, — сказал он, — что хорошего находят жители Европы в
нашей желтой грязи, но берите ее сколько хотите, и пусть она пойдет вам на
пользу.
Он немедленно отдал приказ механикам соорудить машину, чтобы
переправить этих странных людей за пределы королевства. Три тысячи ученых
физиков работали над нею; через две недели она была готова и стоила всего
двадцать миллионов стерлингов в ходячей монете той страны. Кандид и Какамбо
сели в машину; с собой у них были два больших красных барана, оседланных и
взнузданных, чтобы ехать на них, когда путники уже преодолеют горы; двадцать
вьючных баранов, нагруженных съестными припасами; тридцать — с образцами
того, что было в стране наиболее любопытного; пятьдесят — груженных
золотом, самоцветными камнями и алмазами. Король нежно обнял залетных
гостей.
Прекрасное зрелище представлял их отъезд, и занятно было смотреть, с
каким искусством были подняты они со своими баранами на вершину гор. Физики
доставили их в безопасное место и вернулись. У Кандида теперь не было иного
желания и иной мысли, как подарить этих баранов Кунигунде.
— У нас есть, — говорил он, — чем заплатить губернатору
Буэнос-Айреса, если только Кунигунду вообще можно оценить в деньгах. Едем в
Кайенну, сядем на судно, а потом посмотрим, какое королевство нам купить.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Что произошло в Суринаме, и как Кандид
познакомился с Мартеном
Первый день прошел для наших путешественников довольно приятно. Их
ободряла мысль, что они обладают сокровищами, превосходящими богатства Азии,
Европы и Африки. Кандид в восторге писал имя Кунигунды на каждом дереве. На
другой день два барана увязли в болоте и погибли со всем грузом; два других
околели от усталости несколько дней спустя; семь или восемь подохли от
голода в пустыне; несколько баранов сорвались в пропасть. Прошло сто дней
пути — и вот у них осталось только два барана.
Кандид сказал Какамбо:
— Мой друг, ты видишь, как преходящи богатства мира сего; нет на свете
ничего прочного, кроме добродетели и счастья новой встречи с Кунигундой.
— Согласен, — сказали Какамбо, — но у нас осталось еще два барана с
сокровищами, каких не было и не будет даже у короля Испании. Вот я вижу
вдали город, — думаю, что это Суринам, принадлежащий голландцам. Наши беды
приходят к концу, скоро начнется благоденствие.
По дороге к городу они увидели негра, распростертого на земле,
полуголого, — на нем были только синие полотняные панталоны; у бедняги не
хватало левой ноги и правой руки.
— О боже мой! — воскликнул Кандид и обратился к негру по-голландски.
— Что с тобою и почему ты в таком ужасном состоянии?
— Я жду моего хозяина господина Вандердендура, известного купца, --
отвечал негр.
— Так это господин Вандердендур так обошелся с тобою? — спросил
Кандид.
— Да, господин, — сказал негр, — таков обычай. Два раза в год нам
дают только вот такие полотняные панталоны, и это вся наша одежда. Если на
сахароварне у негра попадает палец в жернов, ему отрезают всю руку; если он
вздумает убежать, ему отрубают ногу. Со мной случилось и то и другое. Вот
цена, которую мы платим за то, чтобы у вас в Европе был сахар. А между тем,
когда моя мать продала меня на Гвинейском берегу за десять патагонских
монет, она мне сказала: "Дорогое мое дитя, благословляй наши фетиши, почитай
их всегда, они принесут тебе счастье; ты удостоился чести стать рабом наших
белых господ и вместе с тем одарил богатством своих родителей". Увы! Я не
знаю, одарил ли я их богатством, но сам-то я счастья не нажил. Собаки,
обезьяны, попугаи в тысячу раз счастливее, чем мы; голландские жрецы,
которые обратили меня в свою веру, твердят мне каждое воскресенье, что все
мы — потомки Адама, белые и черные. Я не силен в генеалогии, но если
проповедники говорят правду, мы и впрямь все сродни друг другу. Но подумайте
сами, можно ли так ужасно обращаться с собственными родственниками?
— О Панглос! — воскликнул Кандид. — Ты не предвидел этих гнусностей.
Нет, отныне я навсегда отказываюсь от твоего оптимизма.
— Что такое оптимизм? — спросил Какамбо.
— Увы, — сказал Кандид, — это страсть утверждать, что все хорошо,
когда в действительности все плохо.
И он залился слезами, глядя на негра; плача о нем, он вошел в Суринам.
Первым делом они справились, нет ли в порту какого-нибудь корабля,
отплывающего в Буэнос-Айрес. Тот, к кому они обратились, оказался испанским
судохозяином и согласился заключить с ними честную сделку. Он назначил им
свидание в кабачке. Кандид и верный Какамбо отправились туда вместе со
своими двумя баранами и стали его ждать.
У Кандида всегда было что на душе, то и на языке; он рассказал испанцу
все свои приключения и признался, что хочет похитить Кунигунду.
— Нет, я поостерегусь везти вас в Буэнос-Айрес — меня там повесят, да
и вас тоже: прекрасная Кунигунда — любимая наложница губернатора,
Эти слова поразили Кандида как удар грома. Он долго плакал; наконец он
обратился к Какамбо:
— Вот, мой друг, — сказал он ему, — что ты должен сделать: у каждого
из нас брильянтов в карманах на пять-шесть миллионов. Ты хитрее меня;
поезжай в Буэнос-Айрес и освободи Кунигунду. Если губернатор откажет, дай
ему миллион; если и тут заупрямится — дай два. Ты не убивал инквизитора,
тебе бояться нечего. Я снаряжу другой корабль и буду тебя ждать в Венеции.
Это свободная страна, где можно не страшиться ни болгар, ни аваров, ни
евреев, ни инквизиторов.
Какамбо одобрил это благоразумное решение. Ои был в отчаянии, что надо
разлучиться с добрым господином, который сделался его задушевным другом; но
радостное сознание, что он будет полезен Кандиду, превозмогло скорбь. Они
обнялись, обливаясь слезами; Кандид наказал ему не забывать доброй старухи.
В тот же день Какамбо отправился в путь; очень добрый человек был Какамбо.
Кандид остался еще на некоторое время в Суринаме, ожидая, пока другой
какой-нибудь купец не согласится отвезти в Италию его и двух баранов,
которые у него еще остались. Он нанял слуг, купил все необходимое для
долгого путешествия; наконец к нему явился господин Вандердендур, хозяин
большого корабля.
— Сколько вы возьмете, — спросил Кандид этого человека, — чтобы
доставить меня прямым путем в Венецию — меня, моих людей, мой багаж и двух
вот этих баранов?
Купец запросил десять тысяч пиастров. Кандид, не раздумывая,
согласился. "Ого! — подумал Вандердендур. — Этот иностранец дает десять
тысяч пиастров, не торгуясь — должно быть, он очень богат".
Вернувшись через минуту, он объявил, что не повезет его иначе, как за
двадцать тысяч.
— Ну, хорошо! Вы получите двадцать тысяч, — сказал Кандид.
"Ба! — сказал себе купец. — Этот человек дает двадцать тысяч пиастров
с такой же легкостью, как и десять".
Он снова приходит и говорит, что меньше, чем за тридцать тысяч
пиастров, он не согласится.
— Что ж, заплачу вам и тридцать тысяч, — отвечал Кандид.
"Ну и ну! — опять подумал голландский купец. — Тридцать тысяч
пиастров ничего не значат для этого человека; без сомнения, его бараны
навьючены несметными сокровищами; не будем более настаивать, возьмем пока
тридцать тысяч, а там увидим".
Кандид продал два некрупных алмаза, из которых меньший стоил, столько,
сколько требовал, судохозяин. Он заплатил деньги вперед. Бараны были
переправлены на судне. Кандид отправился вслед за ними в маленькой лодке,
чтобы на рейде сесть на корабль. Купец немедля поднимает паруса и выходит из
гавани, пользуясь попутным ветром. Кандид, растерянный и изумленный, вскоре
теряет его из виду.
— Увы! — воскликнул он. — Вот поступок, достойный обитателя Старого
Света!
Кандид вернулся на берег, погруженный в горестные думы, — он потерял
то, что могло бы обогатить двадцать монархов.
Он отправился к голландскому судье. Так как он был несколько
взволнован, то сильно постучал в дверь, а войдя, рассказал о происшествии
немного громче, чем следовало бы. Судья начал с того, что оштрафовал его на
десять тысяч пиастров за произведенный шум, потом терпеливо выслушал
Кандида, обещал заняться его делом тотчас же, как возвратится купец, и
заставил заплатить еще десять тысяч пиастров судебных издержек.
Этот порядок судопроизводства окончательно привел Кандида в отчаяние;
ему пришлось испытать, правда, несчастья, в тысячу раз более тяже...
