Теофиль Готье. Капитан Фракасс
страница №15
...передизмышлениями моей любви, жаждущей угодить вам. Вы, точно
богиня, будете ступать по облакам, попирая светозарную лазурь.
Все рога изобилия рассыплют свои сокровища у ваших ног. Я буду
угадывать по вашим глазам и предупреждать любые желания, прежде
чем они успеют у вас зародиться. Далекий мир исчезнет, как сон,
и в лучах солнца мы воспарим на Олимп, более прекрасные, более
счастливые и упоенные любовью, нежели Амур и Психея. Прошу вас.
Изабелла, не отворачивайтесь от меня в гробовом молчании, не
доводите до предела мою страсть, которая способна на все,
только бы не отречься от себя самой и от вас.
- Я не могу разделить вашу страсть, хотя ею гордилась бы
всякая другая женщина, - скромно ответила Изабелла. - Если бы
даже добродетель, которую я почитаю выше жизни, не удерживала
меня, все равно я отклонила бы столь опасную честь.
- Только посмотрите на меня благосклонным взором, и самые
знатные, самые высокопоставленные дамы будут завидовать вам, -
настаивал Валломбрез. - Другой бы я сказал: возьмите из моих
з(мков, из моих поместий, из моих дворцов все, что вам
приглянется, опустошите мои сокровищницы, полные жемчугов и
алмазов, погрузите руки до плеч в мои лари, нарядите ваших
лакеев богаче, чем одеты принцы, велите подковать серебром
ваших лошадей, сорите деньгами, как королева, на удивление
Парижу, который ничему не склонен удивляться. Но все эти грубые
приманки недостойны вашей возвышенной души. Тогда, быть может,
вам покажется соблазнительным торжествовать победу над
усмиренным Валломбрезом: как пленника, приковать его к своей
триумфальной колеснице, сделать своим слугой, своим рабом того,
кто никому еще не покорялся и не терпел никаких оков.
- Такой пленник слишком блистателен для моих уз, -
возразила молодая актриса, - и мне не пристало стеснять его
драгоценную свободу.
До этой минуты Валломбрез сдерживался, пряча свою
природную вспыльчивость под притворным смирением, но твердый,
хоть и почтительный отпор Изабеллы начал выводить его из себя.
Он чувствовал, что за ее неприступностью скрывается любовь, в
гнев усугублялся в нем ревностью. Он сделал несколько шагов по
направлению к девушке, которая схватилась за оконную задвижку.
Черты герцога вновь исказились злобой, он лихорадочно кусал
губы.
- Скажите лучше, что вы без ума от Сигоньяка, - сдавленным
голосом произнес он. - Вот откуда несокрушимая добродетель,
которой вы похваляетесь. Чем же пленил вас этот счастливый
смертный? Разве я не красивей, не богаче, не знатнее его и
разве я не так же молод, не так же красноречив, не так же
влюблен, как он?
- Зато у него есть одно качество, которого недостает вам:
он умеет уважать ту, которую любит, - ответила Изабелла.
- Значит, он недостаточно любит, - промолвил Валломбрез и
обхватил руками Изабеллу, которая уже перегнулась через
подоконник и слабо вскрикнула, почувствовав объятия дерзкого
красавца.
В этот миг отворилась дверь. В комнату с расшаркиваниями и
преувеличенными поклонами проник Тиран и приблизился к
Изабелле, которую тотчас же выпустил Валломбрез, взбешенный
такой помехой его любовным посягательствам.
- Простите, сударыня, - начал Тиран, покосившись на
герцога, - я не знал, что вы находитесь в столь приятном
обществе, и пришел вам напомнить, что час репетиции давно
наступил; задержка только за вами. И правда, в полуоткрытую
дверь виднелись фигуры Педанта, Скапена, Леандра и Зербины,
составляя надежный оплот против поползновений на целомудрие
Изабеллы. У герцога мелькнула мысль наброситься со шпагой на
дерзкий сброд и разогнать его, но это произвело бы только
лишний шум; убив двоих или троих, он ничего бы не добился; да и
марать свои благородные руки презренной актерской кровью ему
совсем не пристало; а потому он сдержался и, поклонившись с
ледяной учтивостью Изабелле, которая, вся дрожа, поспешила
навстречу друзьям, удалился из комнаты, но на пороге обернулся,
махнул рукой и сказал:
- До свидания, сударыня!
Слова эти, малозначащие сами по себе, прозвучали в его
устах как угроза. И на лицо молодого герцога, столь
пленительное за минуту до того, вновь легла печать дьявольской
злобы и порочности; Изабелла невольно содрогнулась, хотя
присутствие актеров и ограждало ее от всяких посягательств. Ею
овладело чувство смертельного страха, какое испытывает голубка,
когда коршун все ближе и ближе чертит над ней круги.
Валломбрез направился к своей карете в сопровождении
трактирщика, который, семеня за ним, не переставал рассыпаться
в докучных и бесполезных учтивостях; наконец грохот колес
оповестил об отъезде опасного гостя.
Помощь, так своевременно подоспевшая к Изабелле,
объясняется вот чем. Прибытие герцога де Валломбреза в
позолоченной карете вызвало удивление и восторженные толки по
всей гостинице, вскоре долетевшие до Тирана, занятого, подобно
Изабелле, разучиванием роли у себя в комнате. В виду отсутствия
Сигоньяка, который задержался в театре для примерки нового
костюма, добряк Ирод, зная о дурных намерениях Валломбреза,
решил быть начеку; он приложил ухо к замочной скважине и,
совершая похвальную нескромность, слушал опасную беседу, с тем
чтобы выступить на сцену, когда дело зайдет слишком далеко.
Таким образом его предупредительность спасла Изабеллу от наглых
покушений злого и распутного герцога на ее добродетель.
Этому дню суждено было пройти неспокойно. Читатель не
забыл, что Лампурд получил от Мерендоля поручение отправить на
тот свет капитана Фракасса; и вот бретер, в ожидании удобного
случая, топтался на площадке, где возвышался бронзовый король,
ибо Сигоньяк по дороге в гостиницу не мог миновать Новый мост.
Лампурд сторожил уже около часа, дул себе на пальцы, чтобы они
не закоченели совсем, когда придет время действовать, и
переминался с ноги на ногу, пытаясь согреться. Погода была
холодная, и солнце садилось за Красным мостом, по ту сторону
Тюильри, в ореоле багровых облаков. Сумерки быстро сгущались,
прохожих становилось все меньше.
Наконец появился Сигоньяк; он шел быстрым шагом, мучимый
смутной тревогой за Изабеллу и торопясь скорей добраться до
гостиницы. В поспешности своей он не заметил Лампурда, и тот
сдернул с него плащ таким внезапным и резким движением, что
порвались завязки. Не успел Сигоньяк опомниться, как остался в
одном камзоле. Не пытаясь отнять плащ у бретера, которого
принял сначала за простого жулика, барон с быстротой молнии
обнажил шпагу и встал в позицию. Лампурд, не мешкая, последовал
его примеру; ему понравилась позиция противника. "Позабавимся
немножко", - подумал он. Клинки скрестились. После нескольких
попыток с обеих сторон Лампурд нанес удар, который тотчас же
был отбит. "Хорошо парирует. У этого молодого человека недурная
выучка", - определил он.
Сигоньяк отвел своей шпагой клинок бретера и попробовал
фланконаду, которую Лампурд отбил, откинувшись назад, в душе
восхищаясь совершенством и академической четкостью удара.
- Теперь держитесь! - крикнул он, и шпага его описала
сверкающий полукруг, но натолкнулась на клинок Сигоньяка,
успевшего вновь стать в позицию. Стараясь нащупать просвет,
скрещенные острия вращались друг вокруг друга то медленно, то
быстро, с увертками и уловками - свидетельством искусства обоих
дуэлистов.
- Знаете ли, сударь, - заявил Лампурд, не в силах сдержать
восхищение перед уверенными, стремительными и безошибочными
приемами противника, - знаете ли вы, что у вас превосходная
метода?!
- К вашим услугам, - ответил Сигоньяк, делая резкий выпад.
Бретер парировал его эфесом шпаги, повернув запястье
рывком, подобным спуску пружины.
- Великолепный выпад! - воскликнул бретер, все более и
более восторгаясь. - Удивительный удар! По здравому смыслу, мне
не миновать было смерти. А я действовал неподобающе: парировал
наудачу, незаконно, против правил. Подобная защита допустима на
худой конец, чтобы не быть проколотым насквозь. Я стыжусь, что
применил ее с таким искусным фехтовальщиком, как вы.
Все эти речи перемежались звоном клинков, квартами,
терциями, полукругами, выпадами и парадами, все усиливавшими
уважение Лампурда к Сигоньяку. Рьяный дуэлист, он признавал
одно лишь искусство в мире - искусство фехтования и людей
расценивал соответственно их умению владеть оружием. Сигоньяк
непрерывно рос в его глазах.
- Будет ли нескромностью с моей стороны спросить у вас,
сударь, имя вашего учителя? Джироламо, Парагуанте и Стальной
Бок гордились бы таким учеником.
- Моим наставником был всего лишь старый солдат по имени
Пьер, - ответил Сигоньяк, которого забавлял этот странный
болтун, - вот, кстати, отбейте-ка его любимый удар.
И барон сделал выпад.
- Что за черт! - вскричал Лампурд, отступая. - Вы чуть не
задели меня. Острие скользнуло по локтю. Днем вы непременно
прокололи бы меня насквозь, но драться в сумерках или в темноте
у вас еще нет привычки. Тут нужны кошачьи глаза. Так или иначе,
это было выполнено отлично. А сейчас берегитесь, я не хочу,
чтобы вы были застигнуты врасплох. Я испробую на вас свой
секретный прием, плод долгого изучения, nес plus ultra1 моего
мастерства, усладу моей жизни. До сих пор этот удар действовал
без промаха и убивал на месте. Если вы его отразите, я вас
обучу ему. Как мое единственное достояние, я завещаю его вам;
иначе я унесу этот замечательный прием с собой в могилу, ибо
мне еще не встречался никто, кому он был бы доступен, кроме
вас, удивительный молодой человек! Но не хотите ли передохнуть
немножко?
С этими словами Жакмен Лампурд опустил шпагу острием вниз.
Сигоньяк сделал то же, а немного погодя дуэль возобновилась.
После нескольких выпадов Снгоньяк, знакомый со всеми
хитростями фехтовального искусства, почувствовал по поведению
Лампурда, шпага которого перемещалась с непостижимой быстротой,
что сейчас на его грудь обрушится знаменитый удар. И в самом
деле, бретер внезапно пригнулся, словно падая ничком, и барон
вместо противника увидел перед собой ослепительную молнию, так
стремительно со свистом налетевшую на него, что он едва успел
отвести ее, сделав шпагой полукруг и переломив пополам клинок
Лампурда.
- Если конец моей шпаги не торчит у вас в животе, значит,
вы великий человек, вы герой, вы бог! - воскликнул Лампурд,
выпрямляясь и потрясая обломком, оставшимся у него в руке.
- Я невредим, и, если бы пожелал, я мог бы пригвоздить вас
к стенке, как филина, - отвечал Сигоньяк, - но это противно
моему природному великодушию, и кроме того, вы позабавили меня
своим чудачеством.
- Барон, разрешите мне отныне быть вашим почитателем,
вашим рабом, вашим верным псом. Мне заплатили, чтобы я убил
вас. Я даже взял деньги вперед и успел их проесть. Но все
равно! Я ограблю кого-нибудь, чтобы возвратить аванс.
С этими словами он поднял плащ Сигоньяка, бережно, как
усердный слуга, набросил его на плечи барона и с низким
поклоном удалился. Обе атаки герцога де Валломбреза были
отбиты.
XIV. ЩЕПЕТИЛЬНОСТЬ ЛАМПУРДА
Нетрудно представить себе ярость Валломбреза после отпора,
который дала ему Изабелла при участии актеров, столь кстати
подоспевших на помощь ее добродетели. Когда он возвратился
домой, слуг взяла дрожь и прошиб ледяной пот при виде его лица,
мертвенно-бледного от холодного бешенства, - будучи жесток по
природе, он в минуту ярости часто с нероновской необузданностью
срывал свой гнев на первом горемыке, попавшемся ему под руку.
Герцог де Валломбрез и в хорошем расположении духа не отличался
благодушием; но когда он злился, куда приятнее было бы
столкнуться над пропастью носом к носу с голодным тигром,
нежели попасться ему на глаза. Все двери, которые распахивались
перед ним, он захлопывал с такой силой, что они едва не
соскакивали с петель и позолота сыпалась с лепных украшений.
Дойдя до своей опочивальни, он с размаху швырнул шляпу на
пол так, что она вся сплющилась, а взъерошенное перо сломалось
пополам. Чтобы дать волю душившему его бешенству, он рванул
камзол на груди, не обращая внимания на алмазные пуговицы,
которые запрыгали по паркету, как горошины по барабану.
Судорожными движениями пальцев он раздергал в лохмотья кружево
рубашки, подвернувшееся ему по пути кресло полетело кувырком от
свирепого пинка, ибо герцогская злоба распространялась и на
предметы неодушевленные.
- Этакая наглая тварь! - восклицал он, шагая взад-вперед в
диком возбуждении. - Вот устрою, чтобы полицейские забрали ее и
бросили в каменный мешок, а оттуда, обрив и выпоров,
препроводили в госпиталь или в приют для кающихся грешниц. Мне
ничего не стоит добиться такого указа. Но нет, преследования
только укрепят ее постоянство, а ненависть ко мне разожжет
любовь к Сигоньяку. Этим ничего не достигнешь; но что же тогда
делать?
И он продолжал метаться из угла в угол, как дикий зверь в
клетке, тщетно стараясь утишить бессильную злобу.
Пока он бесновался, не обращая внимания на бег часов,
которые текут своей чередой, - безразлично, радуемся мы или
сердимся, - ночь успела наступить, и Пикар отважился войти в
комнату без зова и зажечь свечи, не желая оставить своего
хозяина во власти темноты, матери мрачных настроений.
И правда, свет канделябров как будто прояснил разум
Валломбреза, и ненависть к Сигоньяку, отодвинутая на задний
план любовью к Изабелле, снова вспыхнула в нем.
- Как могло случиться, что этот проклятый выскочка еще не
отправлен на тот свет? - внезапно остановившись, произнес он. -
Ведь я отдал Мерендолю строжайший приказ прикончить его, а если
сам не справится, то с помощью более ловкого и смелого бретера!
Что бы ни толковал Видаленк, но "не станет гада, не станет и
яда". Без Сигоньяка Изабелла очутится в моей власти, трепеща от
страха и не находя опоры в своей верности, оказавшейся
беспредметной. Она, несомненно, придерживает этого голодранца,
чтобы женить его на себе, а потому отгораживается несокрушимым
целомудрием и ярой добродетелью от влюбленного герцога, как бы
он ни был хорош собой, словно от последнего оборвыша. Ее одну я
одолею очень быстро и, уж во всяком случае, отомщу зазнавшемуся
наглецу, который ранил меня в руку и на каждом шагу встает
препятствием между мной и моим желанием. Итак, призовем
Мерендоля и допросим его, как обстоят дела.
Когда Мерендоль, приведенный Пикаром, предстал перед
герцогом, он был бледнее вора, которого ведут на виселицу, на
висках у него проступил пот, в горле пересохло, язык от страха
прилип к гортани; ему в эту минуту не мешало бы, по примеру
Демосфена, афинского оратора, заглушавшего голосом шум моря,
держать во рту камень, чтобы вызвать слюну и обрести дар речи,
тем более что лицо молодого вельможи выражало бурю погрознее,
чем та, что бывает на море или в народном собрании на Агоре.
Бедняга едва держался на ногах, колени у него дрожали, как у
пьяного, хотя он с утра не имел во рту маковой росинки; с тупой
растерянностью прижимал он к груди шляпу, не решаясь поднять
глаза, но чувствуя на себе грозный хозяйский взгляд, от
которого его бросало то в жар, то в холод.
- Эй ты, скотина! - раздался крик Валломбреза. - Долго ты
будешь торчать передо мной с таким видом, будто тебе на шею уже
надет пеньковый галстук, который ты заслужил куда больше за
трусость и нерасторопность, чем за все твои злодеяния?
- Монсеньор, я ждал ваших приказаний, - ответил Мерендоль,
силясь улыбнуться. - Вашей светлости известно, что я предан вам
до веревки включительно. Я позволяю себе эту шутку ввиду
любезного намека, сделанного вашей...
- Слышал, слышал! - перебил его герцог. - Помнится, я
поручал тебе устранить с моего пути этого окаянного Сигоньяка,
который мешает и докучает мне. Ты ничего не сделал: по
безмятежному и довольному лицу Изабеллы я понял, что этот
подлец еще жив и воля моя не исполнена. Стоит держать у себя на
жаловании бретеров, которые так относятся к своим обязанностям!
Разве не должны вы угадывать мои желания прежде, чем я их
выскажу, по одному только взгляду, по взмаху ресниц, и без
дальних слов убивать всякого, кто придется мне не по вкусу? Но
вы способны лишь есть до отвала, и храбрости у вас хватает лишь
на то, чтобы резать кур. Если так будет продолжаться, я всех до
одного сдам палачу, который ждет не дождется вас, мерзкие
твари, трусливые бандиты, горе-убийцы, позор и отребье каторги!
- Я с прискорбием замечаю, что вы, ваша светлость,
недооцениваете рвение и, осмелюсь сказать, дарование ваших
верных слуг, - возразил Мерендоль смиренным и прочувствованным
тоном. - Но Сигоньяк не принадлежит к той обычной дичи, которую
загонишь и убьешь, поохотившись несколько минут. В первую нашу
встречу он едва не рассек мне башку от макушки до подбородка. И
то счастье мое, что у него была театральная шпага, зазубренная
и притупленная на конце. При второй ловушке он был начеку и
настолько готов к отпору, что мне с приятелями ничего не
оставалось как ретироваться, не поднимая лишнего шума и не
затевая бесполезной драки, в которой было кому прийти ему на
помощь. Теперь он знает меня в лицо, и стоит мне приблизиться,
чтобы он незамедлительно взялся за рукоять шпаги. Поэтому мне
пришлось прибегнуть к содействию моего друга, лучшего
фехтовальщика в Париже, который выслеживает его и прикончит под
видом ограбления при ближайшей оказии, вечером или ночью,
причем имя вашей светлости не будет произнесено, что случилось
бы неизбежно, если бы убийство совершил кто-нибудь из нас,
состоящих в услужении у вашей светлости.
- План недурен, - несколько смягчившись, небрежно бросил
Валломбрез, - пожалуй, так оно будет лучше. Но ты уверен в
ловкости и отваге своего приятеля? Нужно быть большим
смельчаком, чтобы одолеть Сигоньяка; при всей моей ненависти
должен признать, что он не трус, раз он решился помериться
силами со мной.
- Ну, Жакмен Лампурд был бы настоящий герой, если бы не
сбился с прямого пути! - безапелляционно заявил Мерендоль. -
Доблестью он превосходит исторического Александра и
легендарного Ахилла. Он рыцарь не без упрека, но зато безо
всякого страха.
Пикар уже несколько минут топтался по комнате и теперь,
увидев, что Валломбрез несколько смягчился, осмелился доложить,
что человек весьма странного вида настоятельно желает
поговорить с ним по делу первостатейной важности.
- Впусти этого проходимца, - сказал герцог, - но горе ему,
если он беспокоит меня по пустякам. Я шкуру прикажу с него
содрать.
Лакей отправился за новым посетителем, а Мерендоль
собрался уже потихоньку удалиться, когда появление диковинного
персонажа приковало его к месту. И правда, тут было от чего
прийти в смятение, ибо человек, введенный в кабинет Пикаром,
оказался не кем иным, как Жакменом Лампурдом собственной
персоной. Его неожиданное появление в таком месте могло быть
вызвано лишь самым необычайным и непредвиденным
обстоятельством. Вполне естественно, что Мерендоль крайне
обеспокоился, увидев, что перед его господином, прямо, без
посредников, предстал этот наемник, получающий поручения из
вторых рук, этот исполнитель, действующий во мраке.
А сам Лампурд, казалось, ничуть не был смущен; он даже
по-приятельски подмигнул с порога Мерендолю и теперь стоял в
нескольких шагах от герцога, под снопом свечей, выявлявших все
штрихи его характерной физиономии. Лоб его от длительного
ношения шляпы был прорезан по всей ширине красной полосой,
точно рубцом от раны, и усеян еще не просохшими каплями пота, -
из-за того ли, что бретер очень спешил, или из-за того, что
занимался делом, потребовавшим напряжения всех сил. Его
серо-голубые глаза отливали металлом и смотрели в глаза герцогу
с такой невозмутимой наглостью, что Мерендоля пробрала дрожь.
Тень от носа полностью закрывала одну его щеку, как тень Этны
покрывает большую часть Сицилии, и карикатурные чудовищные
контуры этого кряжа из плоти и крови блестели на гребне,
позлащенные ярким светом. Нафабренные дешевой помадой усы
казались шпилькой, проткнувшей насквозь его верхнюю губу, а
эспаньолка загибалась, как перевернутая запятая. Все в целом
составляло самую причудливую физиономию на свете, сродни тем,
которые Жак Калло любил схватывать своим смелым и метким
резцом.
Наряд его состоял из куртки буйволовой кожи, серых
панталон и ярко-красного плаща, с которого, очевидно, недавно
был спорот золотой галун, ибо более яркие полоски выделялись на
слинявшей ткани. Шпага с массивной чашкой висела на широкой,
окованной медью портупее, которой был опоясан сухощавый, но
крепкий торс проходимца. Одна непонятная подробность особенно
встревожила Мерендоля, а именно: рука Лампурда, торчавшая
из-под плаща наподобие подсвечника, выступающего из стенной
панели, сжимала в кулаке кошелек, судя по его округлости
набитый довольно туго. Отдавать деньги вместо того, чтобы их
брать, было настолько несвойственно и непривычно Жакмену, что
он проделывал этот жест со смехотворно-чопорной неловкостью и
торжественностью. К тому же самая мысль, что Жакмен Лампурд
намерен вознаградить герцога де Валломбреза за какую-то услугу,
была столь чудовищно неправдоподобна, что Мерендоль вытаращил
глаза и разинул рот, а это, по словам художников и
физиономистов, служит признаком высшей степени изумления.
- Что ты, плут, выставил свою руку, как крюк для вывески,
и тычешь мне в нос кошелек? - спросил герцог, оглядев странного
посетителя. - Уж не вздумал ли ты подать мне милостыню?
- Прежде всего да будет известно вашей светлости, никакой
я не плут, - заявил бретер с нервическим подергиванием в
складках морщин и в углах губ. - Зовусь я Жакмен Лампурд,
фехтовальщик, и принадлежу к почтенному сословию; никогда не
унижал я себя ни ручным трудом, ни торговлей, ни промыслом.
Даже в самые трудные времена я не занимался выдуванием стекла,
делом, которое не пятнает и дворянина, ибо оно небезопасно, а
чернь неохотно глядит в глаза смерти. Я убиваю для того, чтобы
жить, рискуя своей шкурой и своей шеей, и действую я всегда в
одиночку, а нападаю в открытую, ибо мне претит предательство и
подлость. Что может быть благороднее этого? Возьмите же назад
кличку плута, которую я могу принять не иначе как в качестве
дружеской шутки; слишком больно она задевает чувствительные
струны моего самолюбия.
- Раз вы настаиваете, пусть будет по-вашему, мэтр Жакмен
Лампурд, - отвечал герцог де Валломбрез, которого невольно
забавляли чудаческие претензии заносчивого проходимца. - А
теперь объясните, зачем вы явились ко мне, потрясая кошельком с
монетами, точно шут погремушкой или прокаженный трещоткой?
Удовлетворенный такой уступкой его гордости, Лампурд
наклонил голову, не сгибая туловища, и проделал несколько
замысловатых движений шляпой, воспроизведя приветствие, по его
понятиям, сочетающее воинственную независимость с придворной
грацией.
- Вот в чем дело, ваша светлость: я получил от Мерендоля
деньги вперед, с тем чтобы убить некоего Сигоньяка,
прозываемого капитаном Фракассом. По обстоятельствам, не
зависящим от моей воли, я не выполнил этого заказа, а так как в
моем ремесле есть свои правила чести, я принес деньги, которых
не заработал, их законному владельцу.
Сказав это, он жестом, не лишенным достоинства, положил
кошелек на край роскошного стола, инкрустированного
флорентийской мозаикой.
- Вот они, эти балаганные смельчаки, эти взломщики
открытых дверей, эти воины Ирода, чьей доблести хватает лишь
для избиения грудных младенцев, а едва жертва покажет им зубы,
они удирают во всю прыть. Вот они, ослы в львиной шкуре,
которые не рыкают, а ревут. Ну-ка, сознайся честно, Сигоньяк
нагнал на тебя страха?
- Жакмен Лампурд никогда не знал страха, - отвечал бретер,
и при всей его комической наружности слова эти прозвучали
горделиво, - и это вовсе не бахвальство и фанфаронство на
испанский или гасконский манер; ни в одном бою противник не
видел моих плеч, никто не знает меня со спины, и я мог бы
неведомо для всех быть горбатым, как Эзоп. Тем, кто наблюдал
меня в деле, известно, что я чураюсь легких побед. Опасность
мне мила, я плаваю в ней, как рыба в воде. Я напал на Сигоньяка
secundum artem1, пустив в ход один из моих лучших толедских
клинков работы Алонсо де Сахагуна-старшего.
- Что же произошло в этом необычайном поединке, где тебе,
очевидно, не удалось взять верх, раз ты пришел вернуть деньги?
- спросил молодой герцог.
- На дуэлях, в схватках и нападениях против одного или
нескольких я уложил на месте тридцать семь человек, не считая
изувеченных и раненных более или менее тяжело. Но Сигоньяк
замкнут в своей обороне, как в бронзовой башне. Я пустил в ход
все существующие фехтовальные приемы: ложные выпады, внезапные
атаки, отстранения, отступления, необычные удары, - он
парировал и отражал любое нападение, при этом - какая
уверенность в сочетании с какой быстротой! Какая отвага,
умеряемая осторожностью! Какое великолепное хладнокровие! Какое
непоколебимое самообладание! Это не человек, а бог со шпагой в
руке! Рискуя быть проколотым, я наслаждался его тонким,
безупречным, несравненным искусством! Передо мной был
противник, достойный меня; однако, продлив борьбу сколько
возможно, чтобы вдоволь налюбоваться его блистательным
мастерством, я понял, что пора кончать, и решил испробовать
секретный прием неаполитанца, известный на свете мне одному,
потому что Джироламо тем временем умер, завещав мне знаменитый
прием. Да и никто, кроме меня, не способен выполнить его с тем
совершенством, от которого зависит успех. Я нанес удар с такой
точностью и силой, что едва ли не превзошел самого Джироламо. И
что же? Этот дьявол, именуемый капитаном Фракассом, молниеносно
парировал его таким твердым ударом наотмашь, что у меня в руке
остался обломок шпаги, которым я мог биться, как старая бабка,
которая грозит внуку черпаком. Вот взгляните, что он сделал с
моим Сахагуном.
При этом Жакмен Лампурд печально извлек из ножен кусок
рапиры с клеймом в виде буквы "С", увенчанной короной, и
обратил внимание герцога на ровный и блестящий излом стали.
- Такой поразительный удар смело можно приписать Дюрандалю
Роланда, Тизоне Сида или Отеклеру Амадиса Галльского, -
продолжал бретер. - Признаюсь смиренно, что убить капитана
Фракасса не в моих силах. Удар, который я ему нанес, до сих пор
парировали наихудшим способом, иначе говоря, собственным телом.
И те, что испытали его, приобрели лишнее отверстие на камзоле,
через которое выпорхнула душа. Вдобавок капитан Фракасс, как
все герои, наделен великодушным сердцем. Я был безоружен перед
ним и порядком растерян и обескуражен своей неудачей, ему
стоило только руку протянуть, чтобы насадить меня на вертел,
как перепелку, а он этого не сделал, что весьма деликатно со
стороны дворянина, подвергшегося ночному нападению посреди
Нового моста. Я обязан ему жизнью, и, хотя это не бог весть
какая услуга, принимая во внимание, что я недорого ценю свою
жизнь, все же он связал меня благодарностью, и я никогда ничего
не буду предпринимать против этого человека, - он теперь для
меня священен. Да и будь у меня на то силы, я посовестился бы
покалечить или погубить столь славного фехтовальщика, тем более
что они становятся редки в наш век бездарных рубак, которые и
шпагу-то держат, как швабру. Посему я пришел предупредить вашу
светлость, чтобы вы больше не рассчитывали на меня. Быть может,
я имел бы право оставить себе деньги, как возмещение за
опасности, на которые шел; но совесть моя восстает против таких
сделок.
- Во имя всех чертей, забирай сейчас же свои деньги, -
произнес Валломбрез тоном, не терпящим возражений, - иначе я
прикажу выкинуть тебя и твою казну в окна, не раскрывая их.
Сроду не видывал столь совестливых жуликов. Ты, Мерендоль,
никак не способен на столь красивый поступок, который так и
просится в назидательные прописи для юношества. - Увидев, что
бретер заколебался, он добавил: - Дарю тебе эти пистоли, чтобы
ты выпил за мое здоровье.
- Это, монсеньор, будет выполнено свято, - ответил
Лампурд, - однако ваша светлость, надеюсь, не обидится, если
часть из них я употреблю на игру.
И, сделав шаг по направлению к столику, он протянул свою
костлявую руку, с проворством фокусника схватил кошелек, и тот,
как по волшебству, исчез на дне его кармана, где, издав
металлический звон, столкнулся со стаканчиком для костей и
колодой карт. По непринужденности движений нетрудно было
заметить, что Жакмену Лампурду куда привычнее брать, нежели
отдавать.
- Я лично уклоняюсь от участия во всем, что касается
Сигоньяка, - заявил он, - но, если вам угодно, монсеньор, я
порекомендую взамен себя моего alter ego1, кавалера Малартика,
человека настолько сметливого, что ему можно поручать самые
рискованные дела. У него изобретательный ум и ловкие руки. К
тому же он вполне свободен от предрассудков и предубеждений. Я
в общих чертах набросал план похищения актрисы, которой вы
оказываете честь своим вниманием, а Малартик с присущей его
методе точностью разработает этот план во всех подробностях.
Что говорить, многим сочинителям комедий, которым хлопают на
театре за умело построенный сюжет, не мешало бы советоваться с
Малартиком насчет хитросплетений интриги, изобретательности и
ловкости махинаций. Мерендоль знает Малартика и может
поручиться за его редкостные качества. Ничего лучшего вам,
монсеньор, не удалось бы найти, и я, смею сказать, делаю вам
настоящий подарок. Однако не стану злоупотреблять терпением
вашей светлости. Когда вы соизволите принять решение, вам
достаточно будет приказать, чтобы кто-нибудь из ваших слуг
начертил мелом крест слева от входа в "Коронованную редиску".
Малартик поймет и, должным образом переодетый, явится в особняк
Валломбрезов, чтобы получить точные указания и приступить к
делу.
Завершив свою блистательную речь, мэтр Жакмен Лампурд
проделал те же сложные манипуляции со своей шляпой, что и в
начале беседы, затем нахлобучил ее на голову и вышел из
кабинета размеренным, величавым шагом, весьма довольный своим
красноречием и умением себя держать перед знатным вельможей.
Это оригинальное явление, менее удивительное, однако, в
тот век светских дуэлистов и наемных убийц, чем во всякую
другую эпоху, немало позабавило и заинтересовало молодого
герцога де Валломбреза. Жакмен Лампурд понравился ему своей
незаурядностью и своеобразной честностью; он даже простил этому
бретеру неудачную попытку убить Сигоньяка. Раз барон устоял
против подлинного мастера фехтования, значит, он действительно
непобедим и получить рану от его руки не так уж позорно и
мучительно для самолюбия. Да и при всем своем буйном нраве
Валломбрез не переставал считать убийство Сигоньяка довольно
неблаговидным поступком, но не из чувствительности или
совестливости, а потому, что противник его был дворянин; он не
задумался бы отправить на тот свет с полдюжины неугодных ему
буржуа, потому что кровь подобного сброда имела в его глазах не
больше цены, чем ключевая вода. Конечно, он предпочел бы сам
сразить своего соперника, но превосходство Сигоньяка как
фехтовальщика, превосходство, о котором напоминала боль в едва
затянувшейся ране на руке, оставляло мало шансов на
благоприятный исход новой дуэли, или нападения с оружием в
руках. Таким образом, ему больше улыбалась мысль похитить
Изабеллу, открывавшая перед ним заманчивые любовные
перспективы. Он не сомневался, что в разлуке с Сигоньяком и со
своими товарищами молодая актриса не замедлит растаять, подпав
под обаяние молодого герцога, наделенного столь обольстительной
наружностью, кумира самых высокопоставленных придворных дам.
Неисправимая самонадеянность Валломбреза опиралась на обширный
опыт, оправдывающий его притязания, и в самом своем наглом
хвастовстве он ни на йоту не грешил против истины. Хотя
Изабелла только что отвергла его, молодой герцог считал
несуразной, абсурдной, немыслимой и оскорбительной самую
возможность не быть любимым.
"Стоит мне продержать ее несколько дней в уединенном
уголке, где она будет всецело в моей власти, и я, уж конечно,
сумею ее покорить, - мысленно рассуждал он. - Я покажу себя
таким внимательным, таким пылким, таким красноречивым, что
вскоре ей и самой станет непонятно, как могла она так долго мне
противиться. Я увижу, как она смущена, как при моем появлении
меняется в лице и опускает свои длинные ресницы, а когда я
обниму ее, она, стыдясь и робея, склонит головку мне на плечо.
Отвечая на мой поцелуй, она признается, что давно меня любит, а
упорством своим хотела лишь разжечь мой пыл, или же сошлется на
страх и трепет смертной, преследуемой богом, или начнет
лепетать еще какой-нибудь милый вздор, который всегда найдется
в такие минуты у женщины, даже у самой целомудренной. Но когда
она будет моя и душой и телом, тогда-то я отплачу ей за прежние
обиды".
XV. МАЛАРТИК ЗА ДЕЛОМ
Как ни силен был гнев вернувшегося ни с чем Валломбреза,
не меньше распалился гневом Сигоньяк, узнав о новом покушении
герцога на честь Изабеллы. Тирану и Блазиусу еле удалось
отговорить барона от намерения тотчас же бежать к Валломбрезу,
чтобы вызвать его на дуэль, от которой герцог непременно бы
отказался, ибо Сигоньяк, не будучи ни братом, ни мужем, ни
признанным любовником актрисы, не имел ни малейшего права
требовать объяснений поступка, в котором, кстати, не было
ничего предосудительного. Во Франции никому и никогда не
возбранялось ухаживать за хорошенькой женщиной. Нападение
наемного убийцы на Новом мосту было, разумеется, менее законно,
и хотя, по всей вероятности, почин и тут исходил от молодого
герцога, как проследить темные ходы, связавшие заведомого
бандита с блистательным вельможей? Но, допустим, их удалось бы
вскрыть; как это доказать, у кого просить защиты от подлых
ловушек? В глазах власть имущих, пока Сигоньяк скрывал свое
имя, он был лишь презренным скоморохом, шутом низкого пошиба,
которого дворянин вроде Валломбреза мог по своей прихоти
проучить палками, засадить в темницу или попросту убить, если
тот чем-то не угодил или помешал ему, и никто не стал бы за это
порицать высокородного аристократа. Изабеллу за отказ
поступиться своей честью обозвали бы ломакой и недотрогой, ибо
добродетель актрис встречала не одного Фому Неверного и
скептика Пиррона. Значит, открыто обвинить герцога не
представлялось возможным, отчего Сигоньяк приходил в бешенство,
но поневоле признавал правоту Ирода и Педанта, советовавших
молчать, смотреть в оба и быть настороже, потому что этот
проклятущий герцог, красивый, как бог, и злобный, как дьявол,
конечно, не отступится от своих намерений, хоть они и потерпели
крах по всем статьям. Ласковый взгляд Изабеллы, которая сжала
своими белыми ручками трепещущие руки Сигоньяка, заклиная его
из любви к ней обуздать свое рвение, окончательно успокоил
барона, и жизнь вошла в обычную колею.
Первые спектакли труппы стяжали большой успех. Стыдливая
грация Изабеллы, искрящийся задор Субретки, кокетливое
изящество Серафины, смехотворная напыщенность капитана
Фракасса, величественный пафос Тирана, белые зубы и розовые
десны Леандра, комическое простодушие Педанта, лукавство
Скапена, превосходная игра Дуэньи произвели в Париже такое же
впечатление, что и в провинции; после того как наши актеры
понравились городу, им оставалось лишь получить одобрение
двора, где собраны люди с особо изысканным вкусом и особо
тонкие ценители театрального искусства; уже поговаривали о том,
чтобы пригласить труппу в Сен-Жермен, так как король, услышав о
ней, пожелал ее увидеть, к немалому восторгу Ирода, главы и
казначея труппы. Многих знатные лица просили актеров дать
спектакль у них на дому по случаю какого-нибудь празднества или
бала, потому что дамы любопытствовали посмотреть труппу,
соперничавшую с актерами "Бургундского отеля" и театра "Марэ".
Не мудрено, что Ирод, привыкнув к таким просьбам, ничуть
не удивился, когда в одно прекрасное утро в гостиницу на улице
Дофина явился то ли управитель, то ли дворецкий из богатого
дома, весьма почтенный на вид, какими бывают простолюдины,
состарившиеся в услужении у родовитых фамилий, и пожелал
поговорить с ним о делах театра от имени хозяина своего, графа
де Поммерейля.
Этот дворецкий был одет с головы до ног во все черное, с
цепью из золотых дукатов на шее, в шелковых чулках, в башмаках
с большими помпонами, тупоносых и просторных, как положено
старику, у которого случаются приступы подагры. Отложной
воротник белел на черном камзоле и оттенял загоревшее на
деревенском солнце лицо, где, точно хлопья снега на античных
изваяниях, выделялись брови, усы и бородка. Длинные, совершенно
седые волосы ниспадали до самых плеч, придавая всей наружности
дворецкого весьма патриархальный и положительный вид. Должно
быть, он принадлежал к той вымирающей породе старых слуг,
которые пекутся о благополучии господ больше, нежели о своем
собственном, корят их за неразумные траты и в трудную годину
приносят свои скудные сбережения, чтобы поддержать семью,
кормившую их во времена процветания.
Ирод не мог налюбоваться приятным обличием и благолепием
дворецкого, который, поклонившись, повел такую учтивую речь:
- Следовательно, вы и есть тот самый Ирод, который твердой
рукой, подобно Аполлону, управляет сонмом муз, иначе говоря,
превосходной труппой, чья слава распространилась по всему
городу и даже за пределами его, достигнув владений моего
хозяина.
- Да, мне выпала эта честь, - отвечал Ирод, отвесив самый
любезный поклон, который только мог сочетаться со свирепой
физиономией трагика.
- Граф де Поммерейль очень желал бы развлечь своих
именитых гостей представлением театральной пьесы у себя в
замке, - продолжал старик. - Решив, что ни одна труппа не
пригодна для этого в такой мере, как ваша, он прислал меня
спросить, не согласитесь ли вы дать спектакль у него в
поместье, расположенном всего в нескольких лье от Парижа. Граф,
хозяин мой, весьма щедрый вельможа, не постоит за расходами и
ничего не пожалеет, чтобы видеть у себя вашу прославленную
труппу.
- Я сделаю все возможное, дабы удовлетворить желание столь
благородного кавалера, - ответил Ирод, - хотя нам и трудно
отлучиться из Парижа даже на несколько дней в самый разгар
наших успехов.
- Это займет не более трех дней: один на дорогу, другой на
представление и третий на обратный путь, - ответил дворецкий. -
В замке имеется готовый театр, где вам придется только
установить декорации; граф приказал вручить вам сто пистолей на
мелкие дорожные расходы, столько же вы получите после
спектакля, актрисам же, без сомнения, будут сделаны подарки:
кольца, брошки, браслеты, словом, вещицы, к которым всегда
чувствительно женское кокетство.
Подкрепляя слова действием, управитель графа де Поммерейля
вытащил из кармана длинный и увесистый кошелек, как водянкой,
раздутый деньгами, наклонил его и высыпал на стол сто новеньких
золотых монет, блестевших весьма соблазнительно.
Тиран смотрел на груду денег и с удовлетворением
поглаживал свою черную бороду. Вдоволь наглядевшись, он сложил
монеты столбиком, а затем пересыпал в свой кармашек и знаком
выразил согласие.
- Значит, вы принимаете приглашение, - сказал дворецкий, -
я так и доложу своему хозяину.
- Я предоставляю себя и своих товарищей в распоряжение его
сиятельства, - подтвердил Ирод. - А теперь укажите мне день,
когда должен состояться спектакль, и пьесу, которую угодно
видеть графу, чтобы мы захватили нужные костюмы и реквизит.
- Хорошо бы назначить спектакль не позже чем на четверг, -
сказал дворецкий, - мой хозяин сгорает от нетерпения, а в
выборе пьесы он всецело полагается на вас.
- Последняя модная новинка - это "Комическая иллюзия"
молодого нормандского сочинителя, подающего большие надежды, -
ответил Ирод.
- Пусть будет "Комическая иллюзия", стихи там недурны, а
главное - превосходна роль Хвастуна.
- Теперь остается лишь точно указать местоположение замка,
чтобы нам не пришлось плутать, и путь, которым следует туда
добираться.
Управитель графа де Поммерейля дал такие тщательные,
исчерпывающие объяснения, что их достало бы слепцу,
нащупывающему дорогу клюкой; но, должно, быть, опасаясь, что
актер перепутает в пути указания, докуда ехать прямо, где
свернуть вправо, а потом взять влево, он добавил:
- Дабы не обременять такими обыденными, прозаическими
подробностями вашу память, занятую прекраснейшими стихами наших
лучших поэтов, я пришлю за вами лакея, который будет служить
вам проводником.
Уладив таким образом дело, старик удалился после
бесчисленных прощальных приветствий с обеих сторон, причем в
ответ на каждый поклон Ирода гость старался перещеголять его,
сгибаясь еще ниже. Они напоминали две скобки, которые тряслись
друг против друга, одержимые пляской святого Витта. Не желая
выйти побежденным из этого состязания в учтивости, Тиран
спустился с лестницы, прошел по всему двору и уже в воротах
отвесил старику последний самый низкий поклон, выгнув спину,
вогнув грудь, насколько позволял ему живот, прижав локти к
туловищу, а головой почти коснувшись земли.
Если бы Ирод проследил глазами за управителем графа де
Поммерейля до конца улицы, он, быть может, заметил бы, что,
вопреки законам перспективы, фигура гостя вырастала по мере
удаления. Согбенная спина расправилась, старческая дрожь в
руках прекратилась, а живость походки отнюдь не указывала на
подагру; но Ирод воротился домой, не успев ничего этого
увидеть.
В среду поутру, когда трактирные слуги грузили декорации и
узлы в запряженный парой крепких лошадей фургон, нанятый
Тираном для перевозки труппы, высокий детина в богатой
лакейской ливрее, верхом на крепком першеронском коньке,
появился у ворот гостиницы и щелканьем бича оповестил актеров,
что прибыл провожатый и чтобы они поторапливались. Дамы,
любящие понежиться в постели и повозиться с одеванием, даже
если они актрисы, привыкшие на театре мгновенно менять костюм,
наконец сошли и расположились возможно удобнее на досках,
устланных соломой и прикрепленных к боковым стенкам фургона.
Человечек на "Самаритянке" отбил восемь ударов, когда
тяжеловесная колымага стронулась с места. За полчаса она
проехала Сент-Антуанские ворота и Бастилию, чьи массивные башни
отражались в темных водах рва. Затем, миновав предместье, где
среди хилых огородов мелькали редкие домики, фургон покатил
вдоль полей по дороге на Венсенн; сторожевая башня замка уже
виднелась вдали сквозь дымку голубоватого утреннего тумана,
тающего под лучами солнца, как рассеивается ветром дым от
орудий.
Лошади были бодры, шли резвым шагом и вскоре достигли
старинной крепости, готические украшения которой сохранились
неплохо, но уже не были способны противостоять пушкам и
бомбардам. Позолоченные полумесяцы над минаретами капеллы,
построенной Пьером де Монтеро, весело сверкали поверх
крепостных стен, словно гордились, что соседствуют с крестом,
символом искупления. Полюбовавшись несколько минут памятником
былой славы наших королей, путники въехали в лес, где среди
кустарника и молодой поросли величаво вздымались дряхлые дубы,
должно быть, современники того, под сенью которого Людовик
Святой творил суд - занятие, как нельзя более подобающее
монарху.
Дорога была мало езженная, и часто повозка, бесшумно
катясь по мягкой, а иногда и поросшей травой земле, заставала
врасплох кроликов, которые резвились, отряхивая себе лапками
мордочки; они бросались наутек, как будто за ними гналась свора
собак, чем весьма потешали актеров. Немного подальше испуганная
белка перебегала дорогу, и еще долго было видно, как она
мелькает среди оголенных деревьев. Все это особенно занимало
Сигоньяка, воспитанного и выросшего на природе. Ему приятно
было созерцать поля, кусты, леса, животных на воле - зрелище,
которого он лишился с тех пор, как жил в городе, где только и
видишь что дома, грязные улицы, дымящиеся трубы - творения рук
человеческих, а не божьих. Он бы очень тосковал в городе, если
бы лазоревые глаза милой девушки не заменили ему всю небесную
лазурь.
За лесом начинался небольшой подъем в гору, и Сигоньяк
сказал Изабелле:
- Душенька моя, пока фургон будет взбираться по холму, не
хотите ли об руку со мной пройтись пешком, чтобы хоть немного
согреть и размять ноги? Дорога тут ровная, день сегодня ясный,
с морозцем, но не слишком холодный.
Молодая актриса согласилась на предложение Сигоньяка и,
положив пальчики на подставленную им руку, легко спрыгнула с
повозки. Скромность ее воспротивилась бы свиданию с глазу на
глаз в четырех стенах, но допускала такую невинную прогулку
вдвоем с возлюбленным среди природы. Они то шли вперед, как
птицы паря над землей на крыльях любви, то останавливались на
каждом шагу, смотрели в глаза друг другу и наслаждались тем,
что они вместе, идут рядом, рука об руку. Сигоньяк говорил
Изабелле, как он ее любит, и, хотя он повторял эти речи в
который раз, они казались ей такими же новыми, как первое
слово, сказанное Адамом после его сотворения, когда впервые
глаголили его уста. Будучи самым деликатным и самым
бескорыстным созданием на свете в том, что касалось чувства,
Изабелла пыталась ласковым отпором и мнимым неудовольствием
удержать в границах дружбы любовь, которую она не хотела
увенчать, считая ее пагубной для будущности барона. Но эти
милые распри и возражения лишь усиливали любовь Сигоньяка, не
вспоминавшего в этот миг о надменной Иоланте де Фуа, как будто
ее и вовсе не существовало.
- Как бы вы ни старались, дорогая, - говорил он любимой, -
вам не удастся поколебать мое постоянство. Чтобы ваши сомнения
рассеялись сами собой, я, если надо, буду ждать хотя бы до тех
пор, когда золото ваших прекрасных волос превратится в серебро.
- О, тогда я сама стану лучшим средством от любви и своим
уродством способна буду отпугнуть неустрашимейшего смельчака, -
возразила Изабелла. - Боюсь, что награда за верность обратится
в наказание.
- Даже в шестьдесят лет вы сохраните все свое обаяние,
подобно мэйнаровской старой красавице, - галантно отвечал
Сигоньяк, - потому что красота ваша исходит из души, душа же
бессмертна.
- Все равно вам несладко бы пришлось, если бы я поймала
вас на слове и обещала свою руку не раньше, чем мне сравняется
пять десятков. Однако довольно шуток, - продолжала она,
переходя на серьезный тон, - вы знаете мое решение, так
довольствуйтесь же тем, что вас любят больше, чем любили
кого-либо из смертных с тех пор, как сердца бьются на земле.
- Не спорю, столь пленительное признание должно бы меня
удовлетворить, но любовь моя беспредельна, и ей несносна
малейшая преграда. Бог может повелеть морю: "Ты не разольешься
далее", - и оно послушается. Но для страсти, подобной моей, нет
берегов, она все нарастает, сколько бы вы ангельским голоском
ни твердили ей: "Остановись".
- Сигоньяк, такие разговоры сердят меня, - сказала
Изабелла с недовольной гримаской, ласкающей лучше нежной
улыбки; ибо душу девушки, помимо воли, заполняла радость от
этих уверений в любви, которую не расхолаживал самый суровый
отпор.
Молча прошли они несколько шагов. Сигоньяк боялся
настаивать, чтобы не прогневить ту, кого любил больше жизни.
Внезапно Изабелла отдернула руку и легко, как лань, с возгласом
детской радости побежала к обочине дороги.
На склоне косогора, у подножья дуба, среди палой листвы,
наметенной зимним ветром, она увидела фиалку, должно быть,
первую в году, потому что стоял только еще февраль месяц;
опустившись на колени, молодая актриса осторожно раздвинула
сухие листья и травинки, ногтем подрезала хрупкий стебелек и
возвратилась с цветком, радуясь больше, чем если бы ей попался
драгоценный аграф, забытый во мху какой-нибудь принцессой.
- Посмотрите, какая миленькая, - сказала она, показывая
фиалку Сигоньяку, - листочки только-только раскрываются под
первыми лучами солнца.
- Она распустилась вовсе не от солнца, а от вашего
взгляда, - возразил Сигоньяк. - У нее в точности цвет ваших
глаз.
- Она не пахнет потому, что ей холодно, - сказала Изабелла
и спрятала зябкий цветочек под косынку. Немного погодя она
вынула его, долго вдыхала легкий запах и, украдкой поцеловав,
протянула цветок Сигоньяку. - Как он теперь благоухает!
Согревшись у меня на груди, крошечная душа скромного цветочка
издает свой тонкий аромат.
- Это вы надушили его, - возразил Сигоньяк, поднося фиалку
к губам, чтобы вкусить с нее поцелуй Изабеллы. - В его нежном и
сладостном благоухании нет ничего земного.
- Вот гадкий! - воскликнула Изабелла. - Я ему простодушно
даю понюхать цветок, а он изощряется, сочиняя невесть какие
concetti1 в духе Марини, как будто действие происходит не на
проезжей дороге, а в алькове какой-нибудь прославленной
жеманницы. Что с ним поделаешь? На каждое простое словечко он
отвечает мадригалом.
Несмотря на мнимое возмущение, молодая актриса на самом
деле не очень-то гневалась на Сигоньяка, иначе она не оперлась
бы вновь на его руку, и даже крепче, чем того требовала ее
обычно столь легкая поступь, да и дорога была в этом месте
ровная, как садовая аллея. Из вышесказанного явствует, что
самая безупречная добродетель не остается равнодушной к
похвалам и даже скромность находит способ отблагодарить за
лесть.
Фургон ...
