Александр Дюма. Графиня де Шарни (часть 3)
страница №7
...жа Вилет, его приемная дочь, и семейство Калас моглипод пение хора Оперы возложить венки на гроб.
В среду, тринадцатого, в соборе Парижской Богоматери представляли
"Взятие Бастилии., играл большой оркестр. Четырнадцатого, в четверг, была
годовщина Федерации, происходило паломничество к Алтарю отечества; три
четверти населения Парижа пришло на Марсово поле; оно все выше поднимало
головы, крича: "Да здравствует нация!" - и любуясь повсеместной
иллюминацией, в сиянии которой дворец Тюильри, мрачный и безмолвный, казался
гробницей.
Пятнадцатого, в пятницу, - голосование в Национальном собрании под
охраной четырех тысяч штыков и тысячи пик Лафайета, петиция толпы, закрытие
театров, крики и волнение весь вечер и часть ночи.
Наконец, переход якобинцев к фейанам, ужасные сцены на Новом мосту, где
шестнадцатого полицейские отколотили Фрерона и арестовали какого-то
англичанина и итальянца по фамилии Ротондо, возмущение на Марсовом поле,
когда Бийо обнаружил в петиции вставку Лакло, народное голосование о
низложении Людовика XVI и уговор собраться завтра для подписания петиции.
Мрачная, тревожная ночь, полная смятения, когда заправилы якобинцев и
кордельеров, знающие козыри противников, попрятались, а честные,
простодушные члены партий обещали, что бы ни произошло, собраться и
продолжить начатое дело.
Бодрствовали и другие, испытывающие не столь чистые, а главное, не
столь человеколюбивые чувства; то были люди, полные ненависти, которые
появляются при всяком большом общественном потрясении, любят смуту,
беспорядки, вид крови, точь-в-точь как стервятники и тигры любят армии,
оставляющие после битвы трупы.
Марат, убежденный (или делающий вид, будто убежден), что ему грозит
опасность, что его преследуют, сидел со своей навязчивой идеей у себя в
подземелье; он жил во мраке, как пещерные животные или ночные птицы, и из
этого мрака, словно из расщелины Трофония, или расщелины в Дельфах, каждое
утро исходили мрачные пророчества, разбросанные по страницам газеты,
называвшейся "Друг народа." Уже несколько дней газета Марата сочилась
кровью; после возвращения короля он предложил в качестве единственного
средства для защиты прав и интересов народа единоличного диктатора и
всеобщую резню. По Марату, прежде всего нужно было перебить Национальное
собрание и перевешать все власти, но затем, видно, перевешать и перебить ему
показалось недостаточным, и он в качестве варианта предложил рубить руки,
отрезать пальцы, закапывать живьем в землю и сажать на кол. Было самое время
врачу Марата прийти к нему и, как обычно, сказать: "Марат, вы пишете кровью.
Мне пора сделать вам кровопускание."
Отвратительный горбун Верьер, уродливый карлик с длинными ногами и
руками, которого мы видели в начале этой книги, когда он возбуждал волнения
пятого и шестого октября, а после этого пропал во мраке, появился вновь; он,
.видение Апокалипсиса., пишет Мишле, появился верхом на белом коне смерти;
его длинные ноги с огромными коленями и ступнями свисали вдоль боков коня, и
на каждом углу, на каждом перекрестке он останавливался, словно вестник
беды, и призывал народ собраться завтра на Марсовом поле.
Представший на этих страницах впервые Фурнье, по прозвищу
Фурнье-американец, но не потому, что он родился в Америке - родом Фурнье был
овернец, - а потому, что был надсмотрщиком над неграми в Сан-Доминго,
разорившийся, озлобившийся после проигранного процесса, ожесточенный
молчанием, каким Национальное собрание отвечало на два десятка направленных
ему петиций - а объяснение у него было простое: заправилы Национального
собрания были плантаторами, как Ламеты, или друзьями плантаторов, как Дюпор
и Барнав, - так вот, Фурнье, затаивший кровожадные мысли, с ухмылкой гиены
на лице, поклялся себе, что при первой возможности отомстит им, и сдержал
слово.
Итак, посмотрим, какая ситуация сложилась в ночь с шестнадцатого на
семнадцатое июля.
Король и королева с тревогой ждали в Тюильри: Барнав обещал им победу
над народом. Он не сказал, какой будет победа и каким способом достигнута,
но это их и не интересовало, средства их не касались, лишь бы это пошло им
на пользу. Только король жаждал этой победы, потому что она улучшит позиции
королевской власти, королева же - потому, что она станет началом мщения, а
народу, который, по ее мнению, причинил ей столько страданий, она имеет
полное право отомстить.
Национальное собрание, опирающееся на искусственное большинство,
которое дает собраниям подобного рода чувство спокойствия, ждало событий,
можно сказать, бестревожно; оно приняло меры; что бы ни произошло, за ним
стоял закон, и, если дело не удастся, если уж придется, оно произнесет
крайнее слово: общественное спасение!
Лафайет тоже ждал без всякого страха: у него была национальная гвардия,
пока еще преданная ему, а в ней девятитысячный корпус, составленный из
бывших военных, французских гвардейцев и навербованных волонтеров. Корпус
этот принадлежал скорее армии, нежели городу, к тому же он был на жалованье,
и его называли .наемная гвардия." И завтра этот корпус вступит в дело, если
понадобится учинить расправу.
Ждал и Байи вместе с муниципалитетом. Байи, проведшего жизнь в
кабинете, в научных трудах, вдруг вытолкнули в политику, на площади, на
перекрестки. Накануне отчитанный Национальным собранием за мягкость,
проявленную вечером пятнадцатого июля, он уснул, положив голову на закон о
военном положении, который завтра он, если понадобится, применит со всей
строгостью.
Якобинцы тоже ждали, но рассредоточившись. Робеспьер прятался; Лакло,
после того как вычеркнули его добавление, надулся; Петион, Бриссо и Бюзо
держались наготове, они понимали, что завтра будет трудный день; Сантер,
который в одиннадцать утра должен был пойти на Марсово поле, чтобы отозвать
петицию, принесет им новости.
Кордельеры спасовали. Дантон, как мы уже рассказали, был в Фонтене у
своего тестя, Лежандр, Фрерон и Камил Демулен присоединились к нему.
Остальные будут бездействовать: руководители сбежали.
Народ, ничего об этом не знающий, придет на Марсово поле, будет там
подписывать петицию, кричать: "Да здравствует нация!" - и танцевать
хороводом вокруг Алтаря отечества, распевая знаменитую в 1790 году "Пойдет!
Пойдет!"
Между 1790 и 1791 годами реакция вырыла пропасть, и, чтобы заполнить
ее, понадобятся убитые семнадцатого июля!
Но как бы там ни было, день обещал быть великолепным. С четырех утра
все торговцы-разносчики, что зарабатывают в местах скопления народа, эти
цыгане больших городов, продающие вареные яйца, пряники, пирожки, потянулись
к алтарю отечества, который, подобно огромному катафалку, возвышался посреди
Марсова поля.
Художник, устроившийся шагах в двадцати со стороны реки, старательно
зарисовывал его.
В половине пятого на Марсовом поле находилось уже человек сто
пятьдесят.
Люди, встающие в такую рань, - это, как правило, те, кто плохо спит, а
большинство плохо спящих - я говорю о мужчинах и женщинах из народа - это
те, кто накануне поужинал скудно или вообще не ужинал.
Ну, а у человека, который не ужинал и плохо спал, в четыре утра
настроение обыкновенно скверное.
Словом, среди тех полутора сотен, что обступили Алтарь отечества, было
немало людей в дурном настроении и, что главное, с хмурыми лицами.
Вдруг торговка лимонадом, поднявшаяся на помост, вскрикнула.
Сверло коловорота вонзилось ей в башмак.
Она позвала на помощь, сбежались люди. В помосте были просверлены
дырки, происхождение которых для всех оставалось загадкой, и только сверло,
вонзившееся в башмак лимонадницы, свидетельствовало о присутствии под
помостом Алтаря отечества одного или нескольких человек.
Что они там могут делать?
К ним обращались, призывали ответить, сказать, чего они хотят, выйти,
показаться.
Ответа не было.
Художник оставил свой холст, побежал на заставу Гро-Кайу, чтобы позвать
стражника.
Но стражник просверленный башмак лимонадницы счел недостаточным поводом
для беспокойства, пойти на Марсово поле отказался и отослал художника.
Когда тот возвратился, ожесточение уже дошло до предела. Вокруг Алтаря
отечества сгрудилось сотни три человек. Отодрали доску, залезли под помост и
обнаружили там наших куафера и инвалида.
Куафер счел коловорот вещественным доказательством преступления и
отбросил его подальше, но о бочонке не подумал.
Обоих ухватили за шиворот, вытащили на платформу, стали допрашивать,
что они там делали, а поскольку оба бормотали что-то несуразное, отвели к
комиссару полиции.
Там они признались, с какой целью залезли под помост, и комиссар, сочтя
их поступок безобидной проказой, отпустил их на свободу. Однако у дверей их
поджидали прачки из Гро-Кайу с вальками в руках. Прачки из Гро-Кайу, похоже,
были крайне чувствительны в вопросах женской чести; эти разъяренные Дианы
принялись колотить новейших Актеонов вальками.
И тут прибежал какой-то человек: под Алтарем отечества обнаружили
бочонок с порохом, и получалось, что эти двое забрались туда вовсе не для
того, чтобы, как они признались, провертеть дырки и заглядывать под юбки, а
чтобы взорвать патриотов.
Достаточно было вытащить из бочонка затычку, чтобы убедиться, что в нем
вино, а никакой не порох; достаточно было поразмыслить, чтобы понять, что
если бы оба заговорщика подожгли фитиль (в предположении, что в бочонке
действительно порох), то первым делом они взорвали бы себя, причем куда
верней, чем патриотов, и этого хватило бы, чтобы оправдать подозреваемых,
однако случаются моменты, когда ни о чем не размышляют и ничего не
проверяют, вернее, не желают ни размышлять, ни проверять.
В один миг шквал превратился в ураган. Появилась группа мужчин. Откуда?
Никто не знает. Откуда появились люди, убившие Фулона, Бертье, Флесселя,
свирепствовавшие пятого и шестого октября? Из тьмы, где они и скрываются,
сделав свое смертоносное дело. Эти люди набросились на несчастного инвалида
и беднягу куафера, сбили их с ног; инвалид, пронзенный ударом ножа, больше
не встал, куафера дотащили до фонарного столба, накинули на шею петлю и
вздернули. Веревка порвалась под тяжестью его тела, и он упал с высоты почти
десяти футов. Он был еще жив, еще дергался и вдруг увидел голову своего
приятеля на пике. Откуда там оказалась пика? При этом зрелище он закричал и
потерял сознание. Ему отрубили, верней, отрезали голову и водрузили на
чудесным образом оказавшуюся под рукой вторую пику.
Тотчас толпой овладело желание пронести отрезанные головы по Парижу, и
примерно сотня бандитов с песней двинулась по улице Гренель.
В девять утра муниципальные чиновники, нотабли в сопровождении
приставов и трубачей возвестили на площади Пале-Рояль декрет Национального
собрания и объявили о карательных мерах, какие будут предприняты при любом
нарушении этого декрета, и тут с улицы Сен-Тома-дю-Лувр вышли убийцы.
Ситуация для муниципалитета оказалась самой что ни на есть выигрышной:
как бы ни суровы были объявленные им меры, они не предусматривали
преступления, подобного тому, что только что совершилось.
Депутаты начали уже собираться; от Пале-Рояля до Манежа, где заседало
Национальное собрание, рукой подать, и известие произвело в зале эффект
разорвавшейся бомбы.
Но только речь в Собрании шла не о парикмахере и инвалиде, чрезмерно
сурово покаранных за невинную шалость, а о двух добропорядочных гражданах,
друзьях порядка, убитых за то, что они требовали от революционеров уважать
закон.
На трибуну вырвался Реньо де Сен-Жан-д'Анжели.
- Граждане, - заявил он, - я требую введения военного положения, я
требую, чтобы Национальное собрание объявило тех, кто личными или
коллективными обращениями подстрекает народ к неповиновению, преступниками
против нации!
Национальное собрание чуть ли не в полном составе встало с мест и по
предложению Реньо де Сен-Жан-д'Анжели объявило преступниками против нации
всех, кто личными или коллективными обращениями подстрекает народ к
неповиновению.
Таким образом, петиционеры стали преступниками против нации. Что и
требовалось.
Робеспьер прятался в Национальном собрании в каком-то закутке; он
слышал, как объявили голосование, и помчался к якобинцам, чтобы высказать
свое мнение о мере, принятой депутатами.
В Якобинском клубе было пусто, человек тридцать, не больше, слонялись в
старом монастыре. Там был и Сантер, ожидавший распоряжений руководителей.
Его послали на Марсово поле предупредить петиционеров о грозящей
опасности.
Человек около трехсот у Алтаря отечества подписывали петицию якобинцев.
Бийо был в центре этой толпы; писать он не умел, но назвался, ему
помогли вывести свою фамилию, так что он подписался одним из первых.
Сантер поднялся на Алтарь отечества, сообщил, что Национальное собрание
объявило мятежником всякого, кто посмеет потребовать низложения короля, и
сказал, что послан Якобинским клубом отозвать петицию, составленную Бриссо.
Бийо спустился на три ступеньки и оказался лицом к лицу со знаменитым
пивоваром. Оба представителя народа обменялись пристальными взглядами,
признав друг в друге олицетворение двух мощных сил, действовавших в данный
момент, - провинцию и Париж.
Оба по-братски относились друг к другу: они вместе сражались при взятии
Бастилии.
- Ладно, - сказал Бийо, - вернем якобинцам их петицию, но вместо нее
напишем другую.
- И пусть эту петицию принесут мне в Сент-Антуанское предместье, -
сказал Сантер, - я ее подпишу и велю подписать своим рабочим.
Он протянул руку Бийо, и тот пожал ее.
Это свидетельство братства Парижа и провинции было встречено
аплодисментами.
Бийо вручил Сантеру петицию, и тот, уходя, многообещающе и сочувственно
помахал толпе рукой, что было воспринято весьма благожелательно: Сантер
обретал популярность.
- Ну что ж, - сказал Бийо, - якобинцы перетрусили, и, перетрусив, они
имеют право отозвать свою петицию, но мы-то никого не боимся и имеем полное
право написать новую.
- Да! Да! - раздались крики. - Новую петицию! Здесь же! Завтра!
- А почему не сегодня? - бросил Бийо. - Завтра! Кто знает, что будет
завтра?
- Правильно! - закричали вокруг. - Сегодня! Сейчас же!
Вокруг Бийо образовалась группа хорошо одетых людей; у силы есть
свойство притягивать к себе.
Она состояла из депутатов от кордельеров и сторонников якобинцев,
которые либо по незнанию, либо потому, что были решительнее главарей,
вопреки принятому решению пришли на Марсово поле.
Люди эти были пока еще никому не известны, но вскоре все они
прославились, хотя и по-разному.
Там были Робер, м-ль де Керальо, Ролан, Брюн, типографский рабочий,
который станет маршалом Франции, публицист Эбер, будущий редактор
чудовищного "Папаши Дюшена., Шометт, журналист и студент медицины, Сержан,
гравер по меди, который станет зятем Марсо и будет ставить патриотические
праздненства, Фабр д'Эглантин, автор "Эпистолярного приключения., Анрио,
жандарм гильотины, Майар, свирепый привратник Шатле, которого мы потеряли из
виду после шестого октября, но с которым еще встретимся второго сентября,
Изабе-отец и Изабе-сын, быть может единственный из участников этого события,
который, еще молодой и бодрый в свои восемьдесят восемь лет, смог рассказать
об этом событии.
- Сейчас же! - кричал народ. - Немедленно!
Ответом были бурные аплодисменты собравшихся.
- Но кто будет писать? - раздался голос.
- Я, вы, мы все! - крикнул Бийо. -Это будет поистине народная петиция!
Один из патриотов побежал раздобыть бумаги, чернил, перьев.
В ожидании его люди взялись за руки и принялись танцевать фарандолу,
распевая "Пойдет! Пойдет!"
Через минут десять он вернулся со всем необходимым; на всякий случай он
купил бутыль чернил, связку перьев и пять стоп бумаги.
Робер взял перо и под диктовку м-ль Керальо и супругов Ролан написал
следующую петицию "Петиция Национальному собранию, написанная на Алтаре
отечества 17 июля 1791 г.
Представители нации!
Ваши труды близятся к концу; вскоре ваши преемники, избранные народом,
пойдут по вашим стопам, не встречая препятствий, которые чинили вам депутаты
от привилегированных сословий, естественные враги принципов священного
равенства.
Свершается страшное преступление: Людовик XVI бежал, бесчестно покинув
свой пост; государство на краю анархии; граждане арестовывают его в Варенне
и препровождают в Париж. Народ столицы настоятельно требует от вас не
выносить решения о судьбе преступника, не выслушав мнения остальных
восьмидесяти двух департаментов.
Вы в нерешительности; множество адресов поступает в Национальное
собрание, все секции страны единодушно требуют суда над Людовиком. Вы же,
господа, предрешили, что он невиновен и неприкосновенен, объявив своим
голосованием 16 июля, что по завершении Конституции ему будет представлена
конституционная хартия. Законодатели! Это расходится с желанием народа, и мы
полагали, что ваша наивысшая слава, ваш долг состоит в том, чтобы быть
органом волеизъявления общества. Мы не сомневаемся, господа, что вас
подтолкнули к такому решению те многочисленные депутаты, что уже заранее
объявили себя противниками Конституции. Но, господа представители
великодушного и верящего вам народа, вспомните, что эти двести девяносто
непокорных депутатов потеряли право голоса в Национальном собрании, а потому
декрет не имеет силы ни по форме, ни по существу: по существу, потому что он
противоречит воле народа-суверена; по форме, потому что он принят голосами
двухсот девяноста человек, утративших право голосовать.
Эти соображения, стремление к всеобщему благу, властное желание
избежать анархии, к которой толкает нас отсутствие согласия между народом и
его представителями, дают нам законное право потребовать от имени всей
Франции, чтобы вы вернулись к этому декрету, имея в виду, что преступление
Людовика XVI доказано и король отрекся; чтобы вы приняли его отречение и
созвали в соответствии с Конституцией новое Собрание, дабы оно, действуя в
интересах нации, провело суд над преступником, а главное, произвело замену
прежней и организацию новой исполнительной власти."
Чуть только петиция была закончена, потребовали тишины. Мгновенно
прекратился всякий шум, все обнажили головы, и Робер громко прочел то, что
мы представили вниманию наших читателей.
Петиция устроила всех, не было сделано ни одного замечания; напротив,
после последней фразы раздались единодушные рукоплескания.
Теперь оставалось только подписать ее, но сейчас речь шла не о
двухстах-трехстах человеках, а самое меньшее о десяти тысячах, и, поскольку
люди непрестанно подходили на Марсово поле, было ясно, что через час вокруг
алтаря отечества будет уже не меньше тысяч пятидесяти.
Составители петиции подписали ее первыми, потом передали перо соседям,
и через несколько секунд нижняя часть листа была вся заполнена подписями;
тогда чистые пронумерованные листы того же формата раздали присутствующим;
потом их присоединят к петиции.
Подписи ставили, положив листы на вазы, стоящие по четырем углам Алтаря
отечества, на ступеньки, на колено, на дно шляпы - короче, на все, что могло
послужить твердой опорой.
А тем временем по приказу Национального собрания, отданному Лафайету,
приказу, вызванному не подписанием петиции, а утренним убийством, к Марсову
полю подошли первые отряды национальной гвардии, но толпа была так занята
петицией, что почти не обратила на них внимания.
Однако последующие события окажутся весьма немаловажными.
XIX. КРАСНОЕ ЗНАМЯ
Командовал этими отрядами один из адъютантов Лафайета. Кто? Имя его
неизвестно. У Лафайета было столько адъютантов, что имена их не сохранились
в истории.
С валов раздался выстрел, и пуля задела этого адъютанта, однако рана
оказалась легкой, выстрел был единичный, потому на него решили не отвечать.
Нечто подобное произошло и у заставы Гро-Кайу. Туда прибыл Лафайет с
трехтысячным отрядом и пушкой.
Но там находился Фурнье во главе банды негодяев, возможно, даже тех,
что убили куафера и инвалида. Они выстроили баррикаду.
Баррикада тут же была взята и разрушена.
Фурнье сквозь колесо телеги выстрелил в упор в Лафайета; к счастью,
ружье дало осечку. Фурнье схватили.
Его привели к Лафайету.
- Это кто таков? - спросил Лафайет.
- Тот, кто стрелял в вас, но ружье у него дало осечку.
- Отпустите его. Пусть он пойдет и повесится.
Но Фурнье не повесился. Он скрылся и появился только во время
сентябрьских убийств.
Лафайет прибыл на Марсово поле, там подписывали петицию, причем
происходило это вполне спокойно и мирно.
Настолько спокойно, что г-жа Кондорсе гуляла там с годовалым ребенком.
Лафайет прошел к Алтарю отечества, осведомился, что тут происходит; ему
продемонстрировали петицию. После подписания петиции люди обещали разойтись.
Ничего предосудительного Лафайет в их поведении не увидел и ушел вместе со
своим отрядом.
Но если выстрел, ранивший адъютанта Лафайета, и осечка ружья Фурнье на
Марсовом поле никак не отозвались, но в Национальном собрании они произвели
сильнейшее впечатление.
Не будем забывать, что Собрание хотело произвести роялистский переворот
и пыталось использовать для этого все возможные поводы.
- Лафайет ранен! Его адъютант убит! На Марсовом поле резня!
Такие сведения циркулировали в Париже, и Национальное собрание
официально передало их в ратушу.
В ратуше уже тоже забеспокоились из-за событий на Марсовом поле; туда
были направлены три муниципальных советника - гг. Жак, Рено и Арди.
Люди, подписывавшие петицию, увидели с высоты Алтаря отечества, как к
ним уже со стороны реки направляется новая процессия.
Встречать ее они направили депутацию.
Трое муниципальных советников - те, что прошли только что на Марсово
поле, - двинулись прямиком к Алтарю отечества, но вместо толпы мятежников,
которых они думали найти, толпы возбужденной и грозной, увидели
добропорядочных граждан; одни прохаживались группами, другие подписывали
петицию, некоторые, распевая "Пойдет! Пойдет!", танцевали фарандолу.
Толпа была совершенно спокойна, но, быть может, петиция призывала к
мятежу? Посланцы муниципалитета потребовали, чтобы им прочитали ее.
Она была им прочитана с первого до последнего слова, и чтение ее, как
прежде, сопровождалось одобрительными возгласами и единодушными
рукоплесканиями.
- Господа, - объявили муниципальные советники, - мы рады узнать ваши
намерения, нам сказали, что здесь беспорядки, но, оказывается, нас ввели в
заблуждение. Мы немедленно доложим, что видели здесь, расскажем, что на
Марсовом поле царит спокойствие. Мы не собираемся мешать вам собирать
подписи и окажем вам помощь силами охраны общественного порядка, если кто-то
попытается побеспокоить вас. Не будь мы должностными лицами, мы сами
подписали бы эту петицию, а если вы сомневаетесь в наших намерениях, мы
останемся с вами как заложники до тех пор, пока не будет закончен сбор
подписей.
Таким образом, дух петиции соответствовал общему настроению, раз уж
члены муниципалитета, будь они простыми гражданами, подписали бы ее, что не
позволяла им сделать лишь принадлежность к муниципальному совету.
Петиционеров ободрило это заявление трех представителей власти, которых
они подозревали во враждебности и которые шли к ним, исполненные недоверия.
Во время небольшого столкновения между народом и национальной гвардией два
человека были арестованы, и, как обыкновенно случается в подобных
обстоятельствах, арестовали совершенно ни в чем не повинных людей; наиболее
видные из петиционеров потребовали их освобождения.
- Мы не можем взять это на себя, - ответили им представители
муниципалитета. - Выберите делегатов, они отправятся с нами в ратушу, и
справедливость будет восстановлена.
Выбрали двенадцать делегатов; единодушно избранный Бийо вошел в их
число, и все они вместе с представителями муниципалитета направились в
ратушу.
Прибыв на Гревскую площадь, делегаты были крайне удивлены, увидев, что
вся она заполнена солдатами; они с трудом проложили себе дорогу сквозь этот
лес штыков.
Предводительствовал делегатами Бийо; он вспомнил, что знает ратушу, и
мы были свидетелями, как он не раз входил туда с Анжем Питу.
Перед дверью зала заседаний трое представителей муниципалитета
попросили делегатов секунду подождать, прошли в зал, но больше не появились.
Делегаты прождали целый час.
Ничего и никого!
Раздраженный Бийо нахмурился, топнул ногой.
Вдруг отворились двери. Вышел муниципальный совет во главе с Байи.
Байи был бледен; он был прежде всего математик, и ему было присуще
точное сознание, что справедливо, а что нет; он чувствовал: его толкают на
скверное дело, но у неге был приказ Национального собрания, и Байи его
полностью и в точности выполнит.
Бийо направился прямиком к нему.
- Господин мэр, мы ждем вас уже больше часу, - обратился он к Байи
решительным тоном, знакомым читателю.
- Кто вы и что хотите мне сказать? - спросил Байи.
- Кто я? - промолвил Бийо. - Меня удивляет, господин Байи, что вы
спрашиваете, кто я. Правда, те, кто ходит кривыми путями, не желают узнавать
идущих прямой дорогой. Я - Бийо.
Байи кивнул; услышав фамилию, он вспомнил человека, который одним из
первых ворвался в Бастилию, защищал ратушу в страшные дни, когда были убиты
Фулон и Бертье, шел у двери королевской кареты, когда король переезжал из
Версаля в Париж, и нацепил трехцветную кокарду на шляпу Людовика XVI; он же
разбудил Лафайета в ночь с пятого на шестое октября и, наконец, привез
Людовика XVI из Варенна.
- Ну, а сказать я вам хочу вот что, - продолжал Бийо, - мы посланцы
народа, собравшегося на Марсовом поле.
- И чего же требует народ?
- Он требует, чтобы исполнили обещание, данное тремя вашими
представителями, и освободили двух несправедливо обвиненных граждан, за
невиновность которых мы можем поручиться.
- А разве мы несем ответственность за подобные обещания? - бросил Байи,
пытаясь пройти.
- Но почему же не несете?
- Потому что они были даны мятежникам!
Изумленные делегаты переглянулись.
Бийо нахмурился.
- Мятежникам? - протянул он. - Ах вот как! Значит, мы теперь стали
мятежниками?
- Да, мятежниками, - подтвердил Байи. - И я направляюсь на Марсово
поле, чтобы восстановить там спокойствие.
Бийо пожал плечами и рассмеялся тем громовым смехом, что в некоторых
устах производит угрожающее впечатление.
- Восстановить спокойствие на Марсовом поле? - переспросил он. - Но там
побывал ваш друг Лафайет, побывали трое ваших посланцев, и они подтвердят
вам, что на Марсовом поле куда спокойней, чем на Гревской площади.
В этот момент с испуганным видом вбежал капитан одной из рот батальона
квартала Бон-Нувель.
- Где господин мэр? - крикнул он.
Бийо посторонился, чтобы капитан увидел Байи.
- Я здесь, - ответил мэр.
- К оружию, господин мэр! К оружию! - закричал капитан. - На Марсовом
поле драка. Там собрались пятьдесят тысяч разбойников, и они намерены идти к
Национальному собранию.
Едва капитан закончил, тяжелая рука Бийо опустилась ему на плечо.
- Кто сказал это? - спросил фермер.
- Кто сказал? Национальное собрание.
- Национальное собрание лжет! - отрезал Бийо.
- Сударь! - воскликнул капитан, выхватывая саблю.
- Собрание лжет! - повторил Бийо и вырвал саблю у капитана из рук.
- Прекратите, прекратите, господа! - обратился к ним Байи. - Мы сейчас
пойдем сами поглядим, как там обстоят дела. Господин Бийо, прошу вас,
верните саблю. Если вы имеете влияние на тех, кто прислал вас, возвратитесь
к ним и уговорите разойтись.
Бийо швырнул саблю под ноги капитану.
- Разойтись? - переспросил он. - Имейте в виду, право подавать петиции
признано за нами законом, и до тех пор, пока закон не отнимет его у нас,
никому - ни мэру, ни командующему национальной гвардией - не будет позволено
препятствовать гражданам в выражении их пожеланий. Вы на Марсово поле? Мы
опередим вас, господин мэр!
Те, кто окружал участников этой сцены, ждали только приказания, слова
мэра, чтобы арестовать Бийо, но Байи почувствовал, что этот человек,
говорящий с ним столь непреклонно и сурово, является выразителем мнения
народа.
Он дал знак пропустить Бийо и делегатов.
Когда те вышли на площадь, то увидели в одном из окон мэрии огромное
красное знамя, и порывы ветра, предвестники собиравшейся на небе грозы,
трепали его кровавое полотнище.
К несчастью, гроза рассеялась; несколько раз громыхнуло, но дождь не
пошел, только стало еще душнее да воздух напитался электричеством.
Когда Бийо и остальные одиннадцать депутатов вернулись на Марсово поле,
толпа увеличилась по крайней мере еще на треть.
По самым приблизительным подсчетам, в этой огромной впадине собралось
около шестидесяти тысяч человек.
Эти шестьдесят тысяч граждан и гражданок разместились на откосе, а
также вокруг Алтаря отечества, на самом помосте и на ступенях.
Пришли Бийо и одиннадцать делегатов. Со всех сторон люди потянулись к
ним, окружили, сгрудились вокруг. Освобождены ли двое арестованных? Что
велел ответить мэр?
- Двое граждан не освобождены, и мэр ничего не велел ответить; он
ответил сам, объявив петиционеров мятежниками.
Мятежники со смехом приняли звание, каким их наградили, и вернулись к
своим прогулкам, беседам, занятиям.
Все это время люди продолжали подписывать петицию.
Уже собрали около пяти тысяч подписей, к вечеру надеялись иметь все
пятьдесят. Национальное собрание вынуждено будет покориться столь единодушно
выраженному мнению.
Тут прибежал запыхавшийся гражданин. Он не только видел, как и
делегаты, красное знамя в окне ратуши, но еще был свидетелем, как при
известии о выступлении к Марсову полю национальные гвардейцы разразились
радостными криками, как они заряжали ружья и как после этого муниципальный
чиновник прошел вдоль рядов и что-то шептал командирам.
Затем национальная гвардия, предводительствуемая Байи и
муниципалитетом, направилась к Марсову полю.
Этот гражданин бежал бегом, чтобы опередить их и сообщить патриотам
зловещую весть.
Однако такое спокойствие, такое согласие, такое братство царили на этом
огромном пространстве, освященном прошлогодним праздником федерации, что
граждане, действовавшие в соответствии с правом, дарованным им Конституцией,
не могли поверить, будто их собрание может для кого-то представлять угрозу.
Они решили, что вестник ошибается.
Продолжался сбор подписей, рядом танцевали и пели.
И вдруг донесся барабанный бой.
Он приближался.
Люди стали встревоженно переглядываться. Смятение началось с откоса:
над ним, словно стальные всходы, вдруг засверкали штыки.
Члены различных патриотических обществ стали собираться кучками,
совещаться и предложили разойтись.
Но Бийо закричал с помоста Алтаря отечества:
- Братья! Что противозаконного мы делаем? Чего нам бояться? Либо закон
о военном положении направлен против нас, либо нет. Но если он не направлен
против нас, зачем нам бежать отсюда? А если да, его нам объявят,
предупредят, и тогда у нас будет время разойтись.
- Да! Да! - закричали со всех сторон. - Мы действуем в рамках закона!
Подождем объявления! Должно быть троекратное объявление. Остаемся! Остаемся!
И все остались.
В ту же секунду барабанный бой прозвучал уже совсем рядом, и
национальная гвардия вступила на Марсово поле через три входа.
Треть национальной гвардии вошла через проход, соседствующий с Военной
школой.
Вторая треть-через проход, расположенный чуть ниже.
Еще одна треть - через проход, что расположен напротив Шайо. Этот отряд
прошел под красным знаменем по деревянному мосту. В его рядах находился
Байи.
Но красное знамя было не слишком велико и потому осталось незамеченным,
так что этот отряд привлек ничуть не больше внимания, чем два остальных.
Это то, что видели петиционеры, собравшиеся на Марсовом поле. А что же
увидели прибывшие войска?
Огромное поле, по которому прохаживались люди в самом миролюбивом
настроении, а в центре его Алтарь отечества, гигантское сооружение на
помосте, куда, как мы уже рассказывали, поднимались по четырем гигантским
лестницам, по каждой из которых мог пройти целый батальон.
На помосте возвышалась ступенчатая пирамида, на верхней площадке
которой находился Алтарь отечества, осененный изящной пальмой.
На каждой ступени сверху донизу сидели люди - столько, сколько могло
поместиться.
Это была шумная, оживленная человеческая пирамида.
Национальная гвардия квартала Сен-Клод и Сент-Антуанского предместья,
примерно четыре тысячи человек с артиллерией, вошла через проход рядом с
южным углом Военной школы.
Она выстроилась перед зданием школы.
Лафайет не особенно доверял людям из предместья, составлявшим
демократическое крыло его армии, поэтому он поставил рядом с ними батальон
наемной гвардии.
Это были современные преторианцы.
Она состояла, как мы уже говорили, из бывших военных, из уволенных
французских гвардейцев, из разъяренных лафайетистов, которые, узнав, что в
их идола стреляли, пришли отомстить за это преступление, равнявшееся, на их
взгляд, тому, какое совершил король против народа.
Наемная гвардия вошла со стороны Гро-Кайу и с угрожающим видом
промаршировала до центра Марсова поля, остановившись напротив Алтаря
отечества.
Третий же отряд, прошедший по деревянному мосту и предшествуемый жалким
красным знаменем, представлял собой резерв национальной гвардии, в который
были собраны сотня драгунов и шайка парикмахеров со шпагами на боку,
поскольку право носить шпагу было их привилегией, но, впрочем, вооруженных
до зубов.
Через те же проходы, в которые вошла пешая национальная гвардия,
въехали несколько эскадронов кавалерии, подняв пыль, взметенную к тому же
еще недолгим предгрозовым вихрем, который можно рассматривать как
предвестие, и пыль скрыла от зрителей трагедию, что вот-вот должна была
разыграться, или в лучшем случае позволила им видеть ее сквозь пелену либо
разрывы в ней.
И то, что можно было разглядеть сквозь пыльную пелену или разрывы в
ней, мы и попытаемся описать.
Первым делом была видна толпа, теснившаяся перед кавалеристами, что,
отпустив поводья, скакали галопом по широкому кругу; толпа, которая,
оказавшись замкнута в стальное кольцо, отступила к подножию Алтаря
отечества, словно к порогу неприкосновенной святыни.
Затем со стороны реки раздался ружейный выстрел, а следом за ним залп,
дым которого поднялся к небу.
Байи был встречен улюлюканьем уличных мальчишек, обсевших откос со
стороны улицы Гренель; они продолжали улюлюкать, и вдруг прозвучал выстрел;
пуля пролетела мимо мэра Парижа и легко ранила одного драгуна.
Тогда Байи приказал открыть огонь, но стрелять в воздух, только чтобы
попугать.
Но первому залпу, словно эхо, ответил второй.
Это стреляла наемная гвардия.
В кого? Почему?
В мирную толпу, окружавшую Алтарь отечества!
После залпа раздался страшный многоголосый крик, и взорам предстала
картина, какую до той поры редко случалось видеть, но потом приходилось
видеть неоднократно.
Бегущая толпа, оставляющая позади себя неподвижные трупы и раненых,
корчащихся в лужах крови.
А среди дыма и пыли кавалерия, яростно преследующая убегающих.
Марсово поле являло собой прискорбное зрелище. Застрелены были
преимущественно женщины и дети.
И тут произошло то, что и происходит в подобных обстоятельствах:
солдаты ощутили безумную жажду крови, почувствовали сладострастную
безнаказанность резни.
Орудийная прислуга кинулась к пушкам, готовая открыть огонь.
Лафайет едва успел подскакать к батарее и встать между пушками и
толпой.
После секундного замешательства обезумевшая толпа инстинктивно ринулась
в сторону позиций национальной гвардии квартала Сен-Клод и Сент-Антуанского
предместья.
Национальная гвардия разомкнула ряды и пропустила беглецов; ветер гнал
дым в ее сторону, так что она ничего не видела и думала, что людей гонит
один только страх.
Но когда дым рассеялся, она с ужасом увидела землю, залитую кровью и
усеянную трупами.
В этот момент к национальной гвардии Сен-Клод и Сент-Антуанского
предместья подскакал галопом адъютант и приказал двигаться вперед и
совместно с другими отрядами очистить поле.
Но национальные гвардейцы, напротив, взяли на прицел адъютанта и
кавалерию, преследующую толпу.
Адъютант и кавалеристы отступили перед штыками патриотов.
Все, кто бежал в эту сторону, нашли несокрушимых защитников.
Буквально в несколько минут Марсово поле опустело, на нем остались
только тела мужчин, женщин и детей, убитых или раненных залпом наемной
гвардии да порубленных саблями или растоптанных конями драгун.
И все-таки во время этой резни, не испугавшись вида падающих людей,
криков раненых, грохота выстрелов, патриоты собрали листы с петицией и
подписями, которые так же, как люди, нашли убежище сперва в рядах
национальной гвардии Сен-Клод и Сент-Антуанского предместья, а затем,
вероятнее всего, в доме Сантера.
Кто отдал приказ стрелять? Неизвестно. Это одна из тех исторических
тайн, что остаются невыясненными, невзирая на самые дотошные расследования.
Ни рыцарственный Лафайет, ни честнейший Байи не хотели крови, но все равно
эта кровь преследовала их до самой смерти.
В этот день рухнула их популярность.
Сколько жертв осталось на поле после резни? Опять же неизвестно, так
как одни занижали их число, чтобы уменьшить ответственность мэра и
командующего национальной гвардией, другие же завышали, чтобы усилить
народную ярость.
Настала ночь, трупы бросили в Сену, и Сена, безмолвная сообщница,
понесла их к океану; океан поглотил их.
Тщетно Национальное собрание не только признало невинными Байи и
Лафайета, но и поздравило их, тщетно конституционалистские газеты именовали
эту акцию триумфом закона; это был позорный триумф, как позорны все подобные
же дни, когда власть убивает безвинных людей. Народ, который всему дает
истинное имя, назвал этот якобы триумф побоищем на Марсовом поле.
XX. ПОСЛЕ ПОБОИЩА
Вернемся в Париж и посмотрим, что же происходило там.
Париж услыхал грохот выстрелов и содрогнулся. Париж еще точно не знал,
кто прав, а кто нет, но почувствовал, что ему нанесли рану и из этой раны
струится кровь.
Робеспьер находился все время в Якобинском клубе, словно комендант в
своей крепости, тут он был по-настоящему всемогущ. Но в тот миг в стенах
крепости народа была проломлена брешь, проломлена при уходе Барнавом,
Дюпором и Ламетом, и теперь всякий мог войти в нее.
Якобинцы выслали одного из членов клуба на разведку.
А вот их соседям фейанам не было нужды высылать разведчиков: они час за
часом, минута за минутой имели самые точные сведения. Именно они начали эту
партию и только что выиграли ее.
Посланец якобинцев возвратился минут через десять. Он встретил
беглецов, и те сообщили ему страшное известие:
- Лафайет и Байи убивают народ!
Что поделать! Не все могли слышать отчаянные крики Байи, не все могли
видеть, как Лафайет кинулся на пушки.
Посланец в свой черед бросил этот вопль ужаса собравшимся, не слишком,
правда, многочисленным: в старом монастыре находилось человек тридцать, от
силы сорок.
Они понимали, что это на них фейаны возложат ответственность за
подстрекательство. Ведь первая петиция вышла из их клуба. Правда, они
отозвали ее, но вторая явно была дочерью первой.
Якобинцы перетрусили.
И без того бледный Робеспьер, это, как его именовали, олицетворение
добродетели, воплощение философии Руссо, стал мертвенно-зеленым. Осторожный
аррасский депутат попытался улизнуть, но не сумел: его силой заставили
остаться и разделить общую участь. А участь эта ужасала его.
Якобинское общество заявило, что оно не имеет касательства к поддельным
и фальсифицированным печатным произведениям, приписываемым ему, что оно
вновь поклянется в верности Конституции и обязуется подчиняться декретам
Национального собрания.
Едва успели сделать это заявление, с улицы по старинному монастырскому
коридору донесся сильный шум.
Слышался смех, крики, возгласы, угрозы, пение. Якобинцы испуганно
слушали, надеясь, что толпа эта следует к Пале-Роялю и пройдет мимо.
Увы! Шумная толпа остановилась у низкой темной двери, выходящей на
улицу Сент-Оноре, и некоторые из якобинцев, усугубляя страх, царивший в
собрании, закричали:
- Это наемные гвардейцы, вернувшиеся с Марсова поля! Они требуют
разнести здание из пушек!
К счастью, у всех входов были предусмотрительно поставлены солдатские
караулы. Они не позволили разъяренному, опьяневшему от пролитой крови отряду
совершить новое кровопролитие. Якобинцы и зрители потихоньку выбрались из
монастыря, причем исход этот занял не слишком много времени: якобинцев, как
мы уже упоминали, было не больше сорока, а зрителей около сотни.
Г-жа Ролан, побывавшая в тот день всюду, находилась среди зрителей. Она
рассказала, как один из якобинцев при вести, что наемные гвардейцы вот-вот
ворвутся в зал, до того перепугался, что вскочил на трибуну для женщин.
Г-жа Ролан пристыдила его за трусость, и он вернулся в зал.
Тем временем актеры и зрители потихоньку выскальзывали через
приоткрытую дверь.
Ушел и Робеспьер.
С секунду он пребывал в нерешительности. Направо повернуть или налево?
Идти к себе - значит, налево; Робеспьер, как известно, жил в Сен-Клод, но
тогда придется пройти через ряды наемной гвардии.
Поэтому он предпочел отправиться в предместье Сент-Оноре и попросить
приюта у жившего там Петиона.
Он повернул направо.
Робеспьеру очень хотелось остаться незамеченным, но как это было
сделать в его оливковом фраке, воплощении гражданской безупречности, -
полосатый фрак он надел гораздо позже - с очками, свидетельствующими, что
сей доблестный патриот до срока испортил себе зрение в ночных
бодрствованиях, с его крадущейся походкой то ли лисицы, то ли хорька?
Не успел он пройти по улице и двух десятков шагов, как прохожие
заметили его и стали показывать друг другу:
- Робеспьер!.. Ты видел Робеспьера!.. Вон Робеспьер!..
Женщины останавливались, молитвенно складывая руки: женщины очень
любили Робеспьера, который во всех выступлениях старался выказать
чувствительность своего сердца.
- Как! Неужели это сам господин де Робеспьер?
- Он самый!
- Где он?
- Вон. Видишь этого худого человека в напудренном парике, что из
скромности пытается проскользнуть незамеченным?
Робеспьер старался проскользнуть незамеченным вовсе не из скромности, а
от страха, но кому бы пришло в голову сказать, что добродетельный,
неподкупный Робеспьер, народный трибун, струсил?
Какой-то человек чуть ли не в лицо ему заглянул, чтобы убедиться,
вправду ли это Робеспьер.
Не зная, с какой целью этот человек приглядывается к нему, Робеспьер
еще глубже надвинул шляпу.
А тот убедился, что перед ним действительно вождь якобинцев.
- Да здравствует Робеспьер! - завопил он.
Робеспьер предпочел бы встретиться с врагом, нежели с таким другом.
- Робеспьер! - закричал еще один фанатик. - Да здравствует Робеспьер!
Если уж нам так нужен король, пусть он станет им.
О бессмертный Шекспир! Цезарь мертв, его убийца "пусть станет Цезарем"!
Если кто-то когда и проклинал свою популярность, то это был Робеспьер.
Вокруг него собралась большая группа, его уже хотели с триумфом понести
на руках.
Он бросил испуганный взгляд направо, налево, ища открытую дверь,
какой-нибудь темный переулок, чтобы убежать, скрыться.
И тут он почувствовал, как его взяли за руку и потащили в сторону, и
чей-то дружеский голос тихо произнес:
- Идемте!
Робеспьер подчинился, позволил увести себя; за ним закрылась дверь, и
он увидел, что находится в мастерской столяра.
Столяру было от сорока двух до сорока пяти лет. Рядом с ним стояла
жена, а в задней комнате две дочери, одна пятнадцатилетняя, другая
восемнадцатилетняя, накрывали стол для ужина.
Робеспьер был страшно бледен; казалось, он вот-вот лишится чувств.
- Леонора, стакан воды! - велел столяр.
Леонора, старшая дочка, дрожащей рукой поднесла Робеспьеру стакан.
Вполне возможно, что губы сурового трибуна коснулись руки м-ль Дюпле.
Дело в том, что Робеспьер оказался в доме столяра Дюпле.
Покуда г-жа Ролан, понимающая, какая опасность грозит главе якобинцев,
ждет его в Сен-Клод, чтобы предложить убежище у себя, оставим Робеспьера,
который пребывает в полной безопасности у семейства Дюпле, ставшего
вскорости его семейством, и вернемся в Тюильри.
И на этот раз королева ждала, но поскольку ждала она не Барнава, то
находилась не в комнатах г-жи Кампан, а в своих покоях, и не стоя, держась
за ручку двери, а сидя в кресле и подперев подбородок рукой.
Она ждала Вебера, которого послала на Марсово поле и который все видел
с холма Шайо.
Чтобы отдать справедливость Марии Антуанетте, чтобы сделать понятнее
ненависть, которую, как утверждали, она питала к французам и за которую ее
так упрекали, мы, рассказав, что она вынесла при возвращении из Варенна,
расскажем, что она вынесла после возвращения.
Историк может быть пристрастным, мы же являемся всего лишь романистом,
и пристрастность для нас недопустима.
После ареста короля и королевы весь народ жил одной только мыслью:
однажды сбежав, они способны сбежать снова и на сей раз вполне могут
оказаться за границей.
Королева же вообще в глазах народа выглядела колдуньей, способной,
подобно Медее, улететь из окна на колеснице, влекомой парой драконов.
Подобные подозрения живы были не только среди народа, к ним склонялись
даже офицеры, приставленные охранять Марию Антуанетту.
Г-н де Гувьон, который упустил ее, когда она бежала в Варенн, и
любовница которого, служительница гардеробной, донесла про поездку к Байи,
заявил, что снимает с себя всякую ответственность, если к королеве будет
иметь право входить какая-либо другая женщина, кроме г-жи де Рошрель; так
звали, как помнит читатель, эту даму из гардеробной.
Перед лестницей, ведущей в покои королевы, он велел повесить портрет
г-жи де Рошрель, чтобы часовой мог свериться по нему, та или не та женщина
направляется наверх, и не пропускал никого другого.
Королеве сообщили об этом, она тотчас отправилась с жалобой к королю.
Людовик XVI не поверил услышанному и спустился вниз, чтобы убедиться, правда
ли это. Оказалось, правда.
Король пригласил г-на де Лафайета и потребовал убрать портрет.
Портрет убрали, и камеристки королевы вновь получили возможность
прислуживать ей.
Но взамен этого унижения было придумано другое, не менее уязвляющее
королеву: офицеры батальона, который нес караул в салоне, смежном со
спальней королевы и именовавшемся большим кабинетом, получили приказ все
время держать открытой дверь в спальню, чтобы постоянно иметь королевское
семейство под присмотром.
Как-то король случайно закрыл дверь.
Дежурный офицер тотчас же открыл ее.
Король вновь закрыл ее.
Офицер же, снова открыв ее, объявил:
- Государь, дверь закрывать бесполезно: сколько раз вы ее закроете,
столько раз я ее открою. Таков приказ.
Дверь осталась открытой.
Офицеры позволили закрывать двери, только когда королева одевается или
раздевается.
Чуть только королева оделась или легла в постель, дверь распахивалась.
Это было невыносимо.
Королеве пришло в голову поставить кровать горничной рядом со своей,
чтобы та находилась между нею и дверями.
Полог кровати горничной являл собой заслон, за которым королева могла
одеваться и раздеваться.
Однажды ночью дежурный офицер, видя, что горничная спит, а королева
бодрствует, воспользовался этим и подошел к королевской постели.
Королева взглянула на него так, как могла взглянуть лишь дочь Марии
Терезии, когда видела, что кто-то недостаточно почтителен с нею, но отважный
офицер, которому и в голову не приходило, что он проявляет непочтение к
королеве, ничуть не испугался, а, напротив, посмотрел на нее с жалостью,
которую королева сумела почувствовать.
- Государыня, - обратился он к ней, - раз уж мы с вами сейчас одни, я
дам вам несколько советов.
И тут же, не интересуясь, желает ли королева слушать его, он объяснил
ей, что бы сделал, будь он на ее месте.
Королева, которая с гневом смотрела на него, когда он подходил, услышав
его вполне добродушный тон, позволила ему говорить, а потом уже слушала с
глубокой печалью.
Но тут проснулась горничная и, увидев у постели королевы мужчину,
вскрикнула и хотела позвать на помощь.
Королева остановила ее:
- Нет, Кампан, позвольте мне послушать, что говорит этот господин... Он
хороший француз, и, хотя заблуждается, как многие другие, относительно наших
намерений, его слова свидетельствуют о неподдельной преданности королю.
И офицер высказал королеве все, что собирался сказать.
До бегства в Варенн у Марии Антуанетты не было ни одного седого
волоска.
За ночь, что последовала за разговором между нею и де Шарни, ее волосы
почти полностью поседели.
Увидев эту печальную метаморфозу, она горько усмехнулась, отрезала
прядь и послала в Лондон г-же де Ламбаль с такой вот запиской: "Поседели от
горя!"
Мы были свидетелями, как она ждала Барнава, слышали, какие он выражал
надежды, но королеве было крайне трудно разделить их. Мар...
