Александр Дюма. Граф Монте-Кристо (Части 1-3)
страница №6
...емпопало - о дурной пище, о сырости, он роптал и бранился, чтобы иметь
предлог кричать во все горло, к великой досаде тюремщика, который только
что выпросил для больного тарелку бульона и свежий хлеб. К счастью, он
решил, что Дантес бредит, поставил, как всегда, завтрак на хромоногий
стол и вышел. Эдмон вздохнул свободно и с радостью принялся слушать.
Шум стал настолько отчетлив, что он уже слышал его, не напрягая слу-
ха.
- Нет сомнения, - сказал он себе, - раз этот шум продолжается и днем,
то это, верно, какой-нибудь несчастный заключенный вроде меня трудится
ради своего освобождения. Если бы я был подле него, как бы я помогал
ему!
Потом внезапная догадка черной тучей затмила зарю надежды; ум, при-
выкший к несчастью, лишь с трудом давал веру человеческой радости. Он
почти не сомневался, что это стучат рабочие, присланные комендантом для
какой-нибудь починки в соседней камере.
Удостовериться в этом было не трудно, но как решиться задать вопрос?
Конечно, проще всего было бы подождать тюремщика, указать ему на шум и
посмотреть, с каким выражением он будет его слушать; на не значило ли
это ради мимолетного удовлетворения рисковать, быть может, спасением?..
Голова Эдмона шла кругом; он так ослабел, что мысли его растекались,
точно туман, и он не мог сосредоточить их на одном предмете. Эдмон видел
только одно средство возвратить ясность своему уму: он обратил глаза на
еще не остывший завтрак, оставленный тюремщиком на столе, встал, шата-
ясь, добрался до него, взял чашку, поднес к губам и выпил бульон с
чувством неизъяснимого блаженства.
У него хватило твердости удовольствоваться этим; он слыхал, что, ког-
да моряки, подобранные в море после кораблекрушения, с жадностью набра-
сывались на пищу, они умирали от этого. Эдмон положил на стол хлеб, ко-
торый поднес было ко рту, и снова лег. Он уже не хотел умирать.
Вскоре он почувствовал, что ум его проясняется, мысли его, смутные,
почти безотчетные, снова начали выстраиваться в положенном порядке на
той волшебной шахматной доске, где одно лишнее поле, быте может, предоп-
ределяет превосходство человека над животными. Он мог уже мыслить и
подкреплять свою мысль логикой.
Итак, он сказал себе:
- Надо попытаться узнать, никого не выдав. Если тот, кто там скребет-
ся, просто рабочий, то мне стоит только постучать в стену, и он тотчас
же прекратит работу и начнет гадать, кто стучит и зачем. Но так как ра-
бота его не только дозволенная, но и предписанная, то он опять примется
за нее. Если же, напротив, это заключенный, то мой стук испугает его; он
побоится, что его поймают за работой, бросит долбить и примется за дело
не раньше вечера, когда, по его мнению, все лягут спать.
Эдмон тотчас же встал с койки. Ноги уже не подкашивались, в глазах не
рябило. Он пошел в угол камеры, вынул из стены камень, подточенный сы-
ростью, и ударил им в стену, по тому самому месту, где стук слышался
всего отчетливее.
При первом же ударе стук прекратился, словно по волшебству.
Эдмон весь превратился в слух. Прошел час, прошло два часа - ни зву-
ка. Удар Эдмона породил за стеной мертвое молчание.
Окрыленный надеждой, Эдмон поел немного хлеба, выпил глоток воды и
благодаря могучему здоровью, которым наградила его природа, почти восс-
тановил силы.
День прошел, молчание не прерывалось.
Пришла ночь, но стук не возобновлялся.
"Это заключенный", - подумал Эдмон с невыразимой радостью. Он уже не
чувствовал апатии; жизнь пробудилась в нем с новой силой - она стала де-
ятельной.
Ночь прошла в полной тишине.
Всю эту ночь Эдмон не смыкал глаз.
Настало утро; тюремщик принес завтрак. Дантес уже съел остатки вче-
рашнего обеда и с жадностью принялся за еду. Он напряженно прислушивал-
ся, не возобновится ли стук, трепетал при мысли, что, быть может, он
прекратился навсегда, делал по десять, по двенадцать лье в своей темни-
це, по целым часам тряс железную решетку окна, старался давно забытыми
упражнениями возвратить упругость и силу своим мышцам, чтобы быть во
всеоружии для смертельной схватки с судьбой; так борец, выходя на арену,
натирает тело маслом и разминает руки. Иногда он останавливался и слу-
шал, не раздастся ли стук, досадуя на осторожность узника, который не
догадывался, что его работа была прервана другим таким же узником, столь
же пламенно жаждавшим освобождения.
Прошло три дня, семьдесят два смертельных часа, отсчитанных минута за
минутой!
Наконец, однажды вечером, после ухода тюремщика, когда Дантес в сотый
раз прикладывал ухо к стене, ему показалось, будто едва приметное содро-
гание глухо отдается в его голове, прильнувшей к безмолвным камням.
Дантес отодвинулся, чтобы вернуть равновесие своему потрясенному моз-
гу, обошел несколько раз вокруг камеры и опять приложил ухо к прежнему
месту.
Сомнения не было: за стеною что-то происходило; повидимому, узник по-
нял, что прежний способ опасен, и избрал другой; чтобы спокойнее продол-
жать работу, он, вероятно, заменил долото рычагом.
Ободренный своим открытием, Эдмон решил помочь неутомимому труженику.
Он отодвинул свою койку, потому что именно за ней, как ему казалось, со-
вершалось дело освобождения, и стал искать глазами, чем бы расковырять
стену, отбить сырую известку и вынуть камень.
Но у него ничего не было, ни ножа, ни острого орудия; были железные
прутья решетки; но он так часто убеждался в ее крепости, что не стоило и
пытаться расшатать ее.
Вся обстановка его камеры состояла из кровати, стула, стола, ведра и
кувшина.
У кровати были железные скобы, но они были привинчены к дереву винта-
ми. Требовалась отвертка, чтобы удалить винты и снять скобы.
У стола и стула - ничего, у ведра прежде была ручка, но и ту сняли.
Дантесу оставалось одно: разбить кувшин и работать его остроконечными
черепками.
Он бросил кувшин на пол: кувшин разлетелся вдребезги.
Дантес выбрал два-три острых черепка, спрятал их в тюфяк, а прочие
оставил на полу. Разбитый кувшин - дело обыкновенное, он не мог навести
на подозрения.
Эдмон мог бы работать всю ночь; но в темноте дело шло плохо; действо-
вать приходилось ощупью и вскоре он заметил, что его жалкий инструмент
тупится о твердый камень. Он опять придвинул кровать к стене и решил
дождаться дня. Вместе с надеждой к нему вернулось и терпение.
Всю ночь он прислушивался к подземной работе, которая шла за стеной,
не прекращаясь до самого утра.
Настало утро; когда явился тюремщик, Дантес сказал ему, что он вече-
ром захотел напиться, и кувшин выпал у него из рук и разбился. Тюремщик,
ворча, пошел за новым кувшином, не подобрав даже черепков.
Вскоре он воротился, посоветовал быть поосторожнее и вышел.
С невыразимой радостью Дантес услышал лязг замка; а прежде при этом
звуке у него каждый раз сжималось сердце. Едва затихли шаги тюремщика,
как он бросился к кровати, отодвинул ее и при свете бледною луча солнца,
проникавшего в его подземелье, увидел, что напрасно трудился полночи, -
он долбил камень, тогда как следовало скрести вокруг него.
Сырость размягчила известку.
Сердце у Дантеса радостно забилось, когда он увидел, что штукатурка
поддается; правда, она отваливалась кусками не больше песчинки, но все
же за четверть часа Дантес отбил целую горсть. Математик мог бы сказать
ему, что, работая таким образом года два, можно, если не наткнуться на
скалу, прорыть ход в два квадратных фута длиною в двадцать футов.
И Дантес горько пожалел, что не употребил на эту работу минувшие бес-
конечные часы, которые были потрачены даром на пустые надежды, молитвы и
отчаяния.
За шесть лет, что он сидел в этом подземелье, какую работу, даже са-
мую кропотливую, не успел бы он кончить!
Эта мысль удвоила его рвение.
В три дня, работая с неимоверными предосторожностями, он сумел отбить
всю штукатурку и обнажить камень. Стена была сложена из бутового камня,
среди которого местами, для большей крепости, были вставлены каменные
плиты. Одну такую плиту он и обнажил, и теперь ее надо было расшатать.
Дантес попробовал пустить в дело ногти, но оказалось, что это беспо-
лезно.
Когда он вставлял в щели черепки и пытался действовать ими как рыча-
гом, они ломались.
Напрасно промучившись целый час, Дантес в отчаянии бросил работу.
Неужели ему придется отказаться от всех попыток и ждать в без-
действии, пока сосед сам закончит работу?
Вдруг ему пришла в голову новая мысль; он встал и улыбнулся, вытирая
вспотевший лоб.
Каждый день тюремщик приносил ему суп в жестяной кастрюле. В этой
кастрюле, по-видимому, носили суп и другому арестанту: Дантес заметил,
что она бывала либо полна, либо наполовину пуста, смотря по тому, начи-
нал тюремщик раздачу пищи с него или с его соседа.
У кастрюли была железная ручка; эта-то железная ручка и нужна была
Дантесу, и он с радостью отдал бы за нее десять лет жизни.
Тюремщик, как всегда, вылил содержимое кастрюли в тарелку Дантеса.
Эту тарелку, выхлебав суп деревянной ложкой, Дантес сам вымывал каждый
день.
Вечером Дантес поставил тарелку на пол, на полпути от двери к столу;
тюремщик, войдя в камеру, наступил на нее, и тарелка разбилась.
На этот раз Дантеса ни в чем нельзя было упрекнуть; он напрасно оста-
вил тарелку на полу, это правда, но и тюремщик был виноват, потому что
не смотрел себе под ноги.
Тюремщик только проворчал; потом поискал глазами, куда бы вылить суп,
но вся посуда Дантеса состояла из одной этой тарелки.
- Оставьте кастрюлю, - сказал Дантес, - возьмете ее завтра, когда
принесете мне завтрак.
Такой совет понравился тюремщику; это избавляло его от необходимости
подняться наверх, спуститься и снова подняться.
Он оставил кастрюлю.
Дантес затрепетал от радости.
Он быстро съел суп и говядину, которую, по тюремному обычаю, клали
прямо в суп. Потом, выждав целый час, чтобы убедиться, что тюремщик не
передумал, он отодвинул кровать, взял кастрюлю, всунул конец железной
ручки в щель, пробитую им в штукатурке, между плитой и соседними камня-
ми, и начал действовать ею как рычагом. Легкое сотрясение стены показало
Дантесу, что дело идет на лад. " И действительно, через час камень был
вынут; в стене осталась выемка фута в полтора в диаметре.
Дантес старательно собрал куски известки, перенес их в угол, черепком
кувшина наскоблил сероватой земли и прикрыл ею известку.
Потом, чтобы не потерять ни минуты этой ночи, во время которой благо-
даря случаю или, вернее, своей изобретательности он мог пользоваться
драгоценным инструментом, он с остервенением продолжал работу.
Как только рассвело, он вложил камень обратно в отверстие, придвинул
кровать к стене и лег спать.
Завтрак состоял из куска хлеба. Тюремщик вошел и положил кусок хлеба
на стол.
- Вы не принесли мне другой тарелки? - спросил Дантес.
- Нет, не принес, - отвечал тюремщик, - вы все бьете; вы разбили кув-
шин; по вашей вине я разбил вашу тарелку; если бы все заключенные
столько ломали, правительство не могло бы их содержать. Вам оставят
кастрюлю и будут наливать в нее суп; может быть, тогда вы перестанете
бить посуду.
Дантес поднял глаза к небу и молитвенно сложил руки под одеялом.
Этот кусок железа, который очутился в его руках, пробудил в его серд-
це такой порыв благодарности, какого он никогда еще не чувствовал, даже
в минуты величайшего счастья.
Только одно огорчало его. Он заметил, что с тех пор как он начал ра-
ботать, того, другого, не стало слышно.
Но из этого отнюдь не следовало, что он должен отказаться от своего
намерения; если сосед не идет к нему, он сам придет к соседу.
Весь день он работал без передышки; к вечеру благодаря новому инстру-
менту он извлек из стены десять с лишним горстей щебня и известки.
Когда настал час обеда, он выпрямил, как мог, искривленную ручку и
поставил на место кастрюлю. Тюремщик влил в нее обычную порцию супа с
говядиной или, вернее, с рыбой, потому что день был постный, а заключен-
ных три раза в неделю заставляли поститься. Это тоже могло бы служить
Дантесу календарем, если бы он давно не бросил считать дни.
Тюремщик налил суп и вышел.
На этот раз Дантес решил удостовериться, точно ли его сосед перестал
работать.
Он принялся слушать.
Все было тихо, как в те три дня, когда работа была приостановлена.
Дантес вздохнул; очевидно, сосед опасался его.
Однако он не пал духом и продолжал работать; но, потрудившись часа
три, наткнулся на препятствие.
Железная ручка не забирала больше, а скользила по гладкой поверхнос-
ти.
Дантес ощупал стену руками и понял, что уперся в балку.
Она загораживала все отверстие, сделанное им.
Теперь надо было рыть выше или ниже балки.
Несчастный юноша и не подумал о возможности такого препятствия.
- Боже мой, боже мой! - вскричал он. - Я так молил тебя, я надеялся,
Что ты услышишь мои мольбы! Боже, ты отнял у меня приволье жизни, отнял
покой смерти, воззвал меня к существованию, так сжалься надо мной, боже,
не дай мне умереть в отчаянии!
- Кто в таком порыве говорит о боге и об отчаянии? - произнес голос,
доносившийся словно из-под земли; заглушенный толщею стен, он прозвучал
в ушах узника, как зов из могилы.
Эдмон почувствовал, что у него волосы становятся дыбом; не вставая с
колен, он попятился от стены.
- Я слышу человеческий голос! - прошептал он.
В продолжение четырех-пяти лет Эдмон слышал только голос тюремщика, а
для узника тюремщик - не человек; это живая дверь вдобавок к дубовой
двери, это живой прут вдобавок к железным прутьям.
- Ради бога, - вскричал Дантес, - говорите, говорите еще, хоть голос
ваш и устрашил меня. Кто вы?
- А вы кто? - спросил голос.
- Несчастный узник, - не задумываясь, отвечал Дантес.
- Какой нации?
- Француз.
- Ваше имя?
- Эдмон Дантес.
- Ваше звание?
- Моряк.
- Как давно вы здесь?
- С двадцать восьмого февраля тысяча восемьсот пятнадцатого года.
- За что?
- Я невиновен.
- Но в чем вас обвиняют?
- В участии в заговоре с целью возвращения императора.
- Как! Возвращение императора? Разве император больше не на престоле?
- Он отрекся в Фонтенбло в тысяча восемьсот четырнадцатом году и был
отправлен на остров Эльба. Но вы сами - как давно вы здесь, что вы этого
не знаете?
- С тысяча восемьсот одиннадцатого года.
Дантес вздрогнул. Этот человек находился в тюрьме четырьмя годами
дольше, чем он.
- Хорошо, бросьте рыть, - торопливо заговорил голос. - Но скажите мне
только, на какой высоте отверстие, которое вы вырыли?
- Вровень с землей.
- Чем оно скрыто?
- Моей кроватью.
- Двигали вашу кровать за то время, что вы в тюрьме?
- Ни разу.
- Куда выходит ваша комната?
- В коридор.
- А коридор?
- Ведет во двор.
- Какое несчастье! - произнес голос.
- Боже мой! Что такое? - спросил Дантес.
- Я ошибся; несовершенство моего плана ввело меня в заблуждение; от-
сутствие циркуля меня погубило; ошибка в одну линию на плане составила
пятнадцать футов в действительности; я принял вашу стену за наружную
стену крепости!
- Но ведь вы дорылись бы до моря?
- Я этого и хотел.
- И если бы вам удалось...
- Я бросился бы вплавь, доплыл до одного из островов, окружающих за-
мок Иф, до острова Дом, или до Тибулепа, или до берега и был бы спасен.
- Разве вы могли бы переплыть такое пространство?
- Господь дал бы мне силу. А теперь все погибло.
- Все?
- Все. Заделайте отверстие как можно осторожнее, не ройте больше, ни-
чего не делайте и ждите известий от меня.
- Да кто вы?.. Скажите мне по крайней мере, кто вы?
- Я... я - номер двадцать седьмой.
- Вы мне не доверяете? - спросил Дантес.
Горький смех долетел до его ушей.
- Я добрый христианин! - вскричал он, инстинктивно почувствовав, что
неведомый собеседник хочет покинуть его. - И я клянусь богом, что я ско-
рее дам себя убить, чем открою хоть тень правды вашим и моим палачам. Но
ради самого неба не лишайте меня вашего присутствия, вашего голоса; или,
клянусь вам, я размозжу себе голову о стену, ибо силы мои приходят к
концу, и смерть моя ляжет на вашу совесть.
- Сколько вам лет? Судя по голосу, вы молоды.
- Я не знаю, сколько мне лет, потому что я потерял здесь счет време-
ни. Знаю только, что, когда меня арестовали, двадцать восьмого февраля
тысяча восемьсот пятнадцатого года, мне было неполных девятнадцать.
- Так вам нет еще двадцати шести лет, - сказал голос. - В эти годы
еще нельзя быть предателем.
- Нет! Нет! Клянусь вам! - повторил Дантес. - Я уже сказал вам и еще
раз скажу, что скорее меня изрежут на куски, чем я вас выдам.
- Вы хорошо сделали, что поговорили со мной, хорошо сделали, что поп-
росили меня, а то я уже собирался составить другой план и хотел отда-
литься от вас. Но ваш возраст меня успокаивает, я приду к вам, ждите ме-
ня.
- Когда?
- Это надо высчитать; я подам вам знак.
- Но вы меня не покинете, вы не оставите меня одного, вы придете ко
мне или позволите мне прийти к вам?
Мы убежим вместе, а если нельзя бежать, будем говорить - вы о тех,
кого любите, я - о тех, кого я люблю.
Вы же любите кого-нибудь?
- Я один на свете.
- Так вы полюбите меня: если вы молоды, я буду вашим товарищем; если
вы старик, я буду вашим сыном.
У меня есть отец, которому теперь семьдесят лет, если он жив; я любил
только его и девушку, которую звали Мерседес. Отец не забыл меня, в этом
я уверен; но она... как знать, вспоминает ли она обо мне! Я буду любить
вас, как любил отца.
- Хорошо, - сказал узник, - до завтра.
Эти слова прозвучали так, что Дантес сразу поверил им; больше ему ни-
чего не было нужно; он встал, спрятал, как всегда, извлеченный из стены
мусор и продвинул кровать к стене.
Потом он безраздельно отдался своему счастью. Теперь уж он, наверное,
не будет один; а может быть, удастся и бежать. Если он даже останется в
тюрьме, у него все же будет товарищ; разделенная тюрьма - это уже только
наполовину тюрьма. Жалобы, произносимые сообща, - почти молитвы; молит-
вы, воссылаемые вдвоем, - почти благодать.
Весь день Дантес прошагал взад и вперед по своему подземелью. Радость
душила его. Иногда он садился на постель, прижимая руку к груди. При ма-
лейшем шуме в коридоре он подбегал к двери. То и дело его охватывал
страх, как бы его не разлучили с этим человеком, которого он не знал, но
уже любил, как друга. И он решил: если тюремщик отодвинет кровать и нак-
лонится, чтобы рассмотреть отверстие, он размозжит ему голову камнем, на
котором стоит кувшин с водой.
Его приговорят к смерти, он это знал; но разве он не умирал от тоски
и отчаяния в ту минуту, когда услыхал этот волшебный стук, возвративший
его к жизни?
Вечером пришел тюремщик. Дантес лежал на кровати; ему казалось, что
так он лучше охраняет недоделанное отверстие. Вероятно, он странными
глазами посмотрел на докучливого посетителя, потому что тот сказал ему:
- Что? Опять с ума сходите?
Дантес не отвечал. Он боялся, что его дрожащий голос выдаст его. Тю-
ремщик вышел, покачивая головой.
Когда наступила ночь, Дантес надеялся, что сосед его воспользуется
тишиной и мраком для продолжения начатого разговора; но он ошибся: ночь
прошла, ни единым звуком не успокоив его лихорадочного ожидания. Но на-
утро, после посещения тюремщика, отодвинув кровать от стены, он услышал
три мерных удара; он бросился на колени.
- Это вы? - спросил он. - Я здесь.
- Ушел тюремщик? - спросил голос.
- Ушел, - отвечал Дантес, - и придет только вечером; в нашем распоря-
жении двенадцать часов.
- Так можно действовать? - спросил голос.
- Да, да, скорее, сию минуту, умоляю вас!
Тотчас же земля, на которую Дантес опирался обеими руками, подалась
под ним; он отпрянул, и в тот же миг груда земли и камней посыпалась в
яму, открывшуюся под вырытым им отверстием. Тогда из темной ямы, глубину
которой он не мог измерить глазом, показалась голова, плечи и, наконец,
весь человек, который не без ловкости выбрался из пролома.
XVI. ИТАЛЬЯНСКИЙ УЧЕНЫЙ
Дантес сжал в своих объятиях этого нового друга, так давно и с таким
нетерпением ожидаемого, и подвел его к окну, чтобы слабый свет, прони-
кавший в подземелье, мог осветить его всего.
Это был человек невысокого роста, с волосами, поседевшими не столько
от старости, сколько от горя, с проницательными глазами, скрытыми под
густыми седеющими бровями, и с черной еще бородой, доходившей до середи-
ны груди; худоба его лица, изрытого глубокими морщинами, смелые и выра-
зительные черты изобличали в нем человека, более привыкшего упражнять
свои духовные силы, нежели физические. По лбу его струился пот. Что ка-
сается его одежды, то не было никакой возможности угадать ее первона-
чальный покрой; от нее остались одни лохмотья.
На вид ему казалось не менее шестидесяти пяти лет, движения его были
еще достаточно энергичны, чтобы предположить, что причина его дряхлости
не возраст, что, быть может, он еще не так стар и лишь изнурен долгим
заточением.
Ему была, видимо, приятна восторженная радость молодого человека; ка-
залось, его оледенелая душа на миг согрелась и оттаяла, соприкоснувшись
с пламенной душой Дантеса. Он тепло поблагодарил его за радушный прием,
хоть и велико было его разочарование, когда он нашел только другую тем-
ницу там, где думал найти свободу.
- Прежде всего, - сказал он, - посмотрим, нельзя ли скрыть от наших
сторожей следы моего подкопа. Все будущее наше спокойствие зависит от
этого.
Он нагнулся к отверстию, поднял камень и без особого труда, несмотря
на его тяжесть, вставил на прежнее место.
- Вы вынули этот камень довольно небрежно, - сказал он, покачав голо-
вой. - Разве у вас нет инструментов?
- А у вас есть? - спросил Дантес с удивлением.
- Я себе кое-какие смастерил. Кроме напильника, у меня есть все, что
нужно: долото, клещи, рычаг.
- Как я хотел бы взглянуть на эти плоды вашего терпения и искусства,
- сказал Дантес.
- Извольте - вот долото.
И он показал железную полоску, крепкую и отточенную, с буковой руко-
яткой.
- Из чего вы это сделали? - спросил Дантес.
- Из скобы моей кровати. Этим орудием я и прорыл себе дорогу, по ко-
торой пришел сюда, почти пятьдесят футов.
- Пятьдесят футов! - вскричал Дантес с ужасом.
- Говорите тише, молодой человек, говорите тише; у дверей заключенных
часто подслушивают.
- Да ведь знают, что я один.
- Все равно.
- И вы говорите, что прорыли дорогу в пятьдесят футов?
- Да, приблизительно такое расстояние отделяет мою камеру от вашей;
только я неверно вычислил кривую, потому что у меня не было геометричес-
ких приборов, чтобы установить масштаб; вместо сорока футов по эллипсу
оказалось пятьдесят. Я думал, как уже говорил вам, добраться до наружной
стены, пробить ее и броситься в море. Я рыл вровень с коридором, куда
выходит ваша камера, вместо того чтобы пройти под ним; все мои труды
пропали даром, потому что коридор ведет во двор, полный стражи.
- Это правда, - сказал Дантес, - но коридор идет только вдоль одной
стороны моей камеры, а ведь у нее четыре стороны.
- Разумеется; но вот эту стену образует утес; десять рудокопов, со
всеми необходимыми орудиями, едва ли пробьют этот утес в десять лет; та
стена упирается в фундамент помещения коменданта; через нее мы попадем в
подвал, без сомнения запираемый на ключ, и нас поймают; а эта стена вы-
ходит... Постойте!.. Куда же выходит эта стена?
В этой стене была пробита бойница, через которую проникал свет; бой-
ница эта, суживаясь, шла сквозь толщу стены: в нес не протискался бы и
ребенок; тем не менее ее защищали три ряда железных прутьев, так что са-
мый подозрительный тюремщик мог не опасаться побега. Гость, задав воп-
рос, подвинул стол к окну.
- Становитесь на стол, - сказал он Дантесу.
Дантес повиновался, взобрался на стол и, угадав намерение товарища,
уперся спиной в стену и подставил обе ладони.
Тогда старик, который назвал себя номером своей камеры и настоящего
имени которого Дантес еще не знал, проворнее, чем от него можно было
ожидать, с легкостью кошки или ящерицы взобрался сперва на стол, потом
со стола на ладони Дантеса, а оттуда на его плечи; согнувшись, потому
что низкий свод мешал ему выпрямиться, он просунул голову между прутьями
и посмотрел вниз.
Через минуту он быстро высвободил голову.
- Ого! - сказал он. - Я так и думал.
И он спустился с плеч Дантеса на стол, а со стола соскочил на пол.
- Что такое? - спросил Дантес с беспокойством, спрыгнув со стола
вслед за ним.
Старик задумался.
- Да, - сказал он. - Так и есть; четвертая стена вашей камеры выходит
на наружную галерею, нечто вроде круговой дорожки, где ходят патрули и
стоят часовые.
- Вы в этом уверены?
- Я видел кивер солдата и кончик его ружья; я потому и отдернул голо-
ву, чтобы он меня не заметил.
- Так что же? - сказал Дантес.
- Вы сами видите, через вашу камеру бежать невозможно.
- Что ж тогда? - продолжал Дантес.
- Тогда, - сказал старик, - да будет воля божия!
И выражение глубокой покорности легло на его лицо.
Дантес с восхищением посмотрел на человека, так спокойно отказывавше-
гося от надежды, которую он лелеял столько лет.
- Теперь скажите мне, кто вы? - спросил Дантес.
- Что ж, пожалуй, если вы все еще хотите этого теперь, когда я ничем
не могу быть вам полезен.
- Вы можете меня утешить и поддержать, потому что вы кажетесь мне
сильнейшим из сильных.
Узник горько улыбнулся.
- Я аббат Фариа, - сказал он, - и сижу в замке Иф, как вы знаете, с
тысяча восемьсот одиннадцатого года; но перед тем я просидел три года в
Фенестрельской крепости. В тысяча восемьсот одиннадцатом году меня пере-
вели из Пьемонта во Францию. Тут я узнал, что судьба, тогда, казалось,
покорная Наполеону, послала ему сына и что этот сын в колыбели наречен
римским королем. Тогда я не предвидел того, что узнал от вас; не вообра-
жал, что через четыре года исполин будет свергнут. Кто же теперь
царствует во Франции? Наполеон Второй?
- Нет, Людовик Восемнадцатый.
- Людовик Восемнадцатый, брат Людовика Шестнадцатого! Пути провидения
неисповедимы. С какой целью унизило оно того, кто был им вознесен, и
вознесло того, кто был им унижен?
Дантес не сводил глаз с этого человека, который, забывая о собствен-
ной участи, размышлял об участи мира.
- Да, да, - продолжал тот, - как в Англии: после Карла Первого -
Кромвель; после Кромвеля - Карл Второй и, быть может, после Якова Второ-
го - какой-нибудь шурин или другой родич, какой-нибудь принц Оранский;
бывший штатгальтер станет королем, и тогда опять - уступки народу, конс-
титуция, свобода! Вы это еще увидите, молодой человек, - сказал он, по-
ворачиваясь к Дантесу и глядя на него вдохновенным взором горящих глаз,
какие, должно быть, бывали у пророков. - Вы еще молоды, вы это увидите!
- Да, если выйду отсюда.
- Правда, - отвечал аббат Фариа. - Мы в заточении, бывают минуты,
когда я об этом забываю и думаю, что свободен, потому что глаза мои про-
никают сквозь стены тюрьмы.
- Но за что же вас заточили?
- Меня? За то, что я в тысяча восемьсот седьмом году мечтал о том,
что Наполеон хотел осуществить в тысяча восемьсот одиннадцатом; за то,
что я, как Макиавелли, вместо мелких княжеств, гнездящихся в Италии и
управляемых слабыми деспотами, хотел видеть единую, великую державу, це-
лостную и мощную; за то, что мне показалось, будто я нашел своего Цезаря
Борджиа в коронованном глупце, который притворялся, что согласен со
мной, чтобы легче предать меня. Это был замысел Александра Шестого и
Климента Седьмого; он обречен на неудачу, они тщетно брались за его осу-
ществление, и даже Наполеон не сумел завершить его; поистине над Италией
тяготеет проклятье!
Старик опустил голову на грудь.
Дантесу было непонятно, как может человек рисковать жизнью из таких
побуждений; правда, если он знал Наполеона, потому что видел его и гово-
рил с ним, то о Клименте Седьмом и Александре Шестом он не имел ни ма-
лейшего представления.
- Не вы ли, - спросил Дантес, начиная разделять всеобщее мнение в
замке Иф, - не вы ли тот священник, которого считают... больным?
- Сумасшедшим, хотите вы сказать?
- Я не осмелился, - сказал Дантес с улыбкой.
- Да, - промолвил Фариа с горьким смехом, - да, меня считают сумас-
шедшим; я уже давно служу посмешищем для жителей этого замка и потешал
бы детей, если бы в этой обители безысходного горя были дети.
Дантес стоял неподвижно и молчал.
- Так вы отказываетесь от побега? - спросил он.
- Я убедился, что бежать невозможно, предпринимать невозможное - зна-
чит восставать против бога.
- Зачем отчаиваться? Желать немедленной удачи - это тоже значит тре-
бовать от провидения слишком многого. Разве нельзя начать подкоп в дру-
гом направлении?
- Да знаете ли вы, чего мне стоил этот подкоп? Знаете ли вы, что я
четыре года потратил на одни инструменты? Знаете ли вы, что я два года
рыл землю, твердую, как гранит? Знаете ли вы, что я вытаскивал камни,
которые прежде не мог бы сдвинуть с места; что я целые дни проводил в
этой титанической работе; что иной раз, вечером, я считал себя счастли-
вым, если мне удавалось отбить квадратный дюйм затвердевшей, как камень,
известки? Знаете ли вы, что, для того чтобы прятать землю и камни, кото-
рые я выкапывал, мне пришлось пробить стену и сбрасывать все это под
лестницу и что теперь там все полно доверху, так что мне некуда было бы
девать горсть пыли? Знаете ли вы, что я уже думал, что достиг цели моих
трудов, чувствовал, что моих сил хватит только на то, чтобы кончить ра-
боту, и вдруг бог не только отодвигает эту цель, но и переносит ее неве-
домо куда? Нет! Я вам сказал и повторю еще раз: отныне я и пальцем не
шевельну, ибо господу угодно, чтобы я был навеки лишен свободы!
Эдмон опустил голову, чтобы не показать старику, что радость иметь
его своим товарищем мешает ему в должной мере сочувствовать горю узника,
которому не удалось бежать.
Аббат Фариа опустился на постель.
Эдмон никогда не думал о побеге. Иные предприятия кажутся столь нес-
быточными, что даже не приходит в голову браться за них; какой-то инс-
тинкт заставляет избегать их. Прорыть пятьдесят футов под землей, посвя-
тить этому труду три года, чтобы дорыться, в случае удачи, до отвесного
обрыва над морем; броситься с высоты в пятьдесят, шестьдесят, а то и сто
футов, чтобы размозжить себе голову об утесы, если раньше не убьет пуля
часового, а если удастся избежать всех этих опасностей, проплыть целую
милю, - этого было больше чем достаточно, чтобы покориться неизбежности,
и мы убедились, что эта покорность привела Дантеса на порог смерти.
Но, увидев старика, который цеплялся за жизнь с такой энергией и по-
давал пример отчаянной решимости, Дантес стал размышлять и измерять свое
мужество. Другой попытался сделать то, о чем он даже не мечтал; другой,
менее молодой, менее сильный, менее ловкий, чем он, трудом и терпением
добыл себе все инструменты, необходимые для этой гигантской затеи, кото-
рая не удалась только из-за ошибки в расчете; другой сделал все это,
стало быть и для него нет ничего невозможного. Фариа прорыл пятьдесят
футов, он пророет сто: пятидесятилетний Фариа трудился три года, он
вдвое моложе Фариа и проработает шесть лет; Фариа, аббат, ученый, свя-
щеннослужитель, решился проплыть от замка Иф да острова Дом, Ратотгао
или Лемер; а он, Дантес, моряк, смелый водолаз, так часто нырявший на
дно за коралловой ветвью, неужели не проплывет одной мили? Сколько на-
добно времени, чтобы проплыть милю? Час? Так разве ему не случалось по
целым часам качаться на волнах, не выходя на берег? Нет, нет, ему нужен
был только ободряющий пример. Все, что сделал или мог бы сделать другой,
сделает и Дантес.
Он задумался, потом сказал:
- Я нашел то, что вы искали.
Фариа вздрогнул.
- Вы? - спросил он, подняв голову, и видно было, что если Дантес ска-
зал правду, то отчаяние его сотоварища продлится недолго. - Что же вы
нашли?
- Коридор, который вы пересекли, тянется в том же направлении, что и
наружная галерея?
- Да.
- Между ними должно быть шагов пятнадцать.
- Самое большее.
- Так вот: от середины коридора мы проложим путь под прямым углом. На
этот раз вы сделаете расчет более тщательно. Мы выберемся на наружную
галерею, убьем часового и убежим. Для этого нужно только мужество, оно у
вас есть, и сила, - у меня ее довольно. Не говорю о терпении, - вы уже
доказали свое на деле, а я постараюсь доказать свое.
- Постойте, - сказал аббат, - вы не знаете, какого рода мое мужество
и на что я намерен употребить свою силу. Терпения у меня, по-видимому,
довольно: я каждое утро возобновлял ночную работу и каждую ночь - днев-
ные труды. Но тогда мне казалось, - вслушайтесь в мои слова, молодой че-
ловек, - тогда мне казалось, что я служу богу, пытаясь освободить одно
из его созданий, которое, будучи невиновным, не могло быть осуждено.
- А разве теперь не то? - спросил Дантес. - Или вы признали себя ви-
новным, с тех пор как мы встретились?
- Нет, но я не хочу стать им. До сих пор я имел дело только с вещами,
а вы предлагаете мне иметь дело с людьми. Я мог пробить стену и уничто-
жить лестницу, но я не стану пробивать грудь и уничтожать чью-нибудь
жизнь.
Дантес с удивлением посмотрел на него.
- Как? - сказал он. - Если бы вы могли спастись, такие соображения
удержали бы вас?
- А вы сами, - сказал Фариа, - почему вы не убили тюремщика ножкой от
стола, не надели его платья и не попытались бежать?
- Потому, что мне это не пришло в голову, - отвечал Дантес.
- Потому что в вас природой заложено отвращение к убийству: такое
отвращение, что вы об этом даже не подумали, - продолжал старик, - в де-
лах простых и дозволенных наши естественные побуждения ведут нас по пря-
мому пути. Тигру, который рожден для пролития крови, - это его дело, его
назначение, - нужно только одно: чтобы обоняние дало ему знать о близос-
ти добычи. Он тотчас же бросается на нее и разрывает на куски. Это его
инстинкт, и он ему повинуется. Но человеку, напротив, кровь претит; не
законы общества запрещают нам убийство, а законы природы.
Дантес смутился. Слова аббата объяснили ему то, что бессознательно
происходило в его уме или, лучше сказать, в его душе, потому что иные
мысли родятся в мозгу, а иные в сердце.
- Кроме того, - продолжал Фариа, - сидя в тюрьме двенадцать лет, я
перебрал в уме все знаменитые побеги. Я увидел, что они удавались редко.
Счастливые побеги, увенчанные полным успехом, это те, над которыми долго
думали, которые медленно подготовлялись. Так герцог Бофор бежал из Вен-
сенского замка, аббат Дюбюкуа из Фор-Левека, а Латюд из Бастилии. Есть
еще побеги случайные; это - самые лучшие, поверьте мне, подождем благоп-
риятного случая и, если он представится, воспользуемся им.
- Вы-то могли ждать, - прервал Дантес со вздохом, - ваш долгий труд
занимал вас ежеминутно, а когда вас не развлекал труд, вас утешала на-
дежда.
- Я занимался не только этим, - сказал аббат.
- Что же вы делали?
- Писал или занимался.
- Так вам дают бумагу, перья, чернила?
- Нет, - сказал аббат, - но я их делаю сам.
- Вы делаете бумагу, перья и чернила? - воскликнул Дантес.
- Да.
Дантес посмотрел на старого аббата с восхищением; но он еще плохо ве-
рил его словам. Фариа заметил, что он сомневается.
- Когда вы придете ко мне, - сказал он, - я покажу вам целое сочине-
ние, плод мыслей, изысканий и размышлений всей моей жизни, которое я об-
думывал в тени Колизея в Риме, у подножия колонны святого Марка в Вене-
ции, на берегах Арно во Флоренции, не подозревая, что мои тюремщики да-
дут мне досуг написать его в стенах замка Иф. Это "Трактат о возможности
всеединой монархии в Италии". Он составит толстый том in-quarto.
- И вы написали его?
- На двух рубашках. Я изобрел вещество, которое делает холст гладким
и плотным, как пергамент.
- Так вы химик?
- Отчасти. Я знавал Лавуазье и был дружен с Кабанисом.
- Но для такого труда вы нуждались в исторических материалах. У вас
были книги?
- В Риме у меня была библиотека в пять тысяч книг. Читая и перечиты-
вая их, я убедился, что сто пятьдесят хорошо подобранных сочинений могут
дать если не полный итог человеческих знаний, то во всяком случае все,
что полезно знать человеку. Я посвятил три года жизни на изучение этих
ста пятидесяти томов и знал их почти наизусть, когда меня арестовали. В
тюрьме, при небольшом усилии памяти, я все их припомнил. Я мог бы вам
прочесть наизусть Фукидида, Ксенофонта, Плутарха, Тита Ливия, Тацита,
Страду, Иорнанда, Данте, Монтеня, Шекспира, Спинозу, Макиавелли и Бос-
сюэ. Я вам называю только первостепенных.
- Вы знаете несколько языков?
- Я говорю на пяти живых языках: по-немецки, пофранцузски,
по-итальянски, по-английски и по-испански; с помощью древнегреческого
понимаю нынешний греческий язык; правда, я еще плохо говорю на нем, но я
изучаю его.
- Вы изучаете греческий язык? - спросил Дантес.
- Да, я составил лексикон слов, мне известных; я их расположил всеми
возможными способами так, чтобы их было достаточно для выражения моих
мыслей. Я знаю около тысячи слов, больше мне и не нужно, хотя в словарях
их содержится чуть ли не сто тысяч. Красноречивым я не буду, но понимать
меня будут вполне, а этого мне довольно.
Все более и более изумляясь, Эдмон начинал находить способности этого
странного человека почти сверхъестественными. Он хотел поймать его на
чем-нибудь и продолжал:
- Но если вам не давали перьев, то чем же вы написали такую толстую
книгу?
- Я сделал себе прекрасные перья, - их предпочли бы гусиным, если бы
узнали о них, - из головных хрящей тех огромных мерланов, которые нам
иногда подают в постные дни. И я очень люблю среду, пятницу и субботу,
потому что эти дни приумножают запас моих перьев, а исторические труды
мои, признаюсь, мое любимое занятие. Погружаясь в прошлое, я не думаю о
настоящем; свободно и независимо прогуливаясь по истории, я забываю, что
я в тюрьме.
- А чернила? - спросил Дантес. - Из чего вы сделали чернила?
- В моей камере прежде был камин, - отвечал Фариа. - Трубу его зало-
жили, по-видимому, незадолго до того, как я там поселился, но в течение
долгих лет его топили, и все ею стенки обросли сажей. Я растворяю эту
сажу в вине, которое мне дают по воскресеньям, и таким образом добываю
превосходные чернила. Для некоторых заметок, которые должны бросаться в
глаза, я накалываю палец и пишу кровью.
- А когда мне можно увидеть все это? - спросил Дантес.
- Когда вам угодно, - сказал Фариа.
- Сейчас же!
- Так ступайте за мною, - сказал аббат.
Он спустился в подземный ход и исчез в нем; Дантес последовал за ним.
XVII. КАМЕРА АББАТА
Пройдя довольно легко, хоть и согнувшись, подземным ходом, Дантес
достиг конца коридора, прорытого аббатом Тут проход суживался, и в него
едва можно было пролезть ползком. Пол в камере аббата был вымощен плита-
ми; подняв одну из них, в самом темном углу, он и начал трудную работу,
окончание которой видел Дантес.
Проникнув в камеру и став на ноги, Эдмон с любопытством стал огляды-
ваться по сторонам. С первого взгляда в этой камере не было ничего нео-
быкновенного.
- Так, - сказал аббат, - теперь только четверть первого, и у нас ос-
тается еще несколько часов.
Дантес посмотрел кругом, ища глазами часы, по которым аббат определял
время с такой точностью.
- Посмотрите, - сказал аббат, - на солнечный луч, проникающий в мое
окно, и на эти линии, вычерченные мною на стене. По этим линиям я опре-
деляю время вернее, чем если бы у меня были часы, потому что часы могут
испортиться, а солнце и земля всегда работают исправно.
Дантес ничего не понял из этого объяснения; видя, как солнце встает
из-за гор и опускается в Средиземное море, он всегда думал, что движется
солнце, а не земля. Незаметное для него двойное движение земного шара,
на котором он жил, казалось ему неправдоподобным; в каждом слове его со-
беседника ему чудились тайны науки, столь же волшебные, как те золотые и
алмазные копи, которые он видел еще мальчиком во время путешествия в Гу-
зерат и Голконду.
- Мне не терпится, - сказал он аббату, - увидеть ваши богатства.
Аббат подошел к очагу и с помощью долота, которое он не выпускал из
рук, вынул камень, некогда служивший подом и прикрывавший довольно прос-
торное углубление; в этом углублении и хранились все те вещи, о которых
он говорил Дантесу.
- Что же вам показать сперва? - спросил он.
- Покажите ваше сочинение о монархии в Италии.
Фариа вытащил из тайника четыре свитка, скатанные, как листы папиру-
са. Свитки состояли из холщовых полос шириной в четыре дюйма и длиной
дюймов в восемнадцать. Полосы были пронумерованы, и Дантес без труда
прочел несколько строк. Сочинение было написано на родном языке аббата,
то есть по-итальянски, а Дантес, уроженец Прованса, отлично понимал этот
язык.
- Видите, тут все; неделю тому назад я написал "конец" на шестьдесят
восьмой полосе. Две рубашки и все мои носовые платки ушли на это; если я
когда-нибудь выйду на свободу, если в Италии найдется типограф, который
отважится напечатать мою книгу, я прославлюсь.
- Да, - отвечал Дантес, - вижу. А теперь, прошу вас, покажите мне
перья, которыми написана эта книга.
- Вот, смотрите, - сказал Фариа.
И он показал Дантесу палочку шести дюймов в длину, толщиною в полдюй-
ма; к ней при помощи нитки был привязан рыбий хрящик, запачканный черни-
лами; он был заострен и расщеплен, как обыкновенное перо.
Дантес рассмотрел перо и стал искать глазами инструмент, которым оно
было так хорошо очинено.
- Вы ищите перочинный ножик? - сказал Фариа - Это моя гордость. Я
сделал и его, и этот большой нож из старого железного подсвечника.
Ножик резал, как бритва, а нож имел еще то преимущество, что мог слу-
жить и ножом и кинжалом.
Дантес рассматривал все эти вещи с таким же любопытством, с каким,
бывало, в марсельских лавках редкостей разглядывал орудия, сделанные ди-
карями и привезенные с южных островов капитанами дальнего плавания.
- Что же касается чернил, - сказал Фарда, - то вы знаете, из чего я
их делаю; я изготовляю их по мере надобности.
- Теперь я удивляюсь только одному, - сказал Дантес, - как вам хвати-
ло дней на всю эту работу.
- Я работал и по ночам, - сказал Фариа.
- По ночам? Что же вы, как кошка, видите ночью?
- Нет; но бог дал человеку ум, который возмещяет несовершенство
чувств; я создал себе освещение.
- Каким образом?
- От говядины, которую мне дают, я срезаю жир, растапливаю его и изв-
лекаю чистое сало; вот мой светильник.
И аббат показал Дантесу плошку, вроде тех, которыми освещают улицы в
торжественные дни.
- А огонь?
- Вот два кремня и трут, сделанный из лоскута рубашки.
- А спички?
- Я притворился, что у меня накожная болезнь, и попросил серы; мне ее
дали.
Дантес положил все вещи на стол и опустил голову, потрясенный
упорством и силою этого ума.
- Это еще не все, - сказал Фариа, - ибо не следует прятать все свои
сокровища в одно место. Закроем этот тайник.
Они вдвинули камень на прежнее место; аббат посыпал его пылью и рас-
тер ее ногою, чтобы не было заметно, что камень вынимали; потом подошел
к кровати и отодвинул ее.
За изголовьем было отверстие, почти герметически закрытое камнем; в
этом отверстии лежала веревочная лестница футов тридцати длиною. Дантес
испробовал ее; она могла выдержать любую тяжесть.
- Где вы достали веревку для этой превосходной лестницы? - спросил
Дантес.
- Во-первых, из моих рубашек, а потом из простынь, которые я раздер-
гивал в продолжение трех лет, пока сидел в Фенестреле. Когда меня пере-
вели сюда, я ухитрился захватить с собою заготовленный материал; здесь я
продолжал работу.
- И никто не замечал, что ваши простыни не подрублены?
- Я их зашивал.
- Чем?
- Вот этой иглой.
И аббат достал из-под лохмотьев своего платья длинную и острую рыбью
кость с продетой в нее ниткой.
- Дело в том, - продолжал Фариа, - что я сначала хотел выпилить ре-
шетку и бежать через окно, оно немного шире вашего, как вы видите; я бы
его еще расширил перед самым побегом; но я заметил, что оно выходит во
внутренний двор, и отказался от этого намерения. Однако я сохранил лест-
ницу на тот случай, если бы, как я вам уже говорил, представилась воз-
можность непредвиденного побега.
Но Дантес, рассматривая лестницу, думал совсем о другом. В голове его
мелькнула новая мысль. Быть может, этот человек, такой умный, изобрета-
тельный, ученый, разберется в его несчастье, которое для него самого
всегда было окутано тьмою.
- О чем вы думаете? - спросил аббат с улыбкой, принимая задумчивость
Дантеса за высшую степень восхищения.
- Во-первых, о том, какую огромную силу ума вы потратили, чтобы дойти
до цели. Что совершили бы вы на свободе!
- Может быть, ничего. Я растратил бы свой ум на мелочи. Только нес-
частье раскрывает тайные богатства человеческого ума; для того чтобы по-
рох дал взрыв, его надо сжать. Тюрьма сосредоточила все мои способности,
рассеянные в разных направлениях; они столкнулись на узком пространстве,
- а вы знаете, из столкновения тут рождается электричество, из электри-
чества молния, из молнии - свет.
- Нет, я ничего не знаю, - отвечал Дантес, подавленный своим неве-
жеством. - Некоторые ваши слова лишены для меня всякого смысла Какое
счастье быть таким ученым, как вы!
Аббат улыбнулся.
- Но вы еще о чем-то думали?
- Да.
- Об одном вы мне сказали, а второе? у - Второе вот что: вы мне расс-
казали свою жизнь, а моей но знаете.
- Ваша жизнь так еще коротка, что не может заключать в себе важных
событий.
- Она заключает огромное несчастье, - сказал Дантес, - несчастье, ко-
торого я ничем на заслужил. И я бы желал, чтобы никогда больше не бого-
хульствовать, убедиться в том, что в моем несчастье виноваты люди.
- Так вы считаете себя невиновным в том преступлении, которое вам
приписывают?
- Я невинен, клянусь жизнью тех, кто мне дороже всего на свете:
жизнью моего отца и Мерседес.
- Хорошо, - сказал аббат, закрывая тайник и подвигая кровать на преж-
нее место. - Расскажите мне вашу историю.
И Дантес рассказал то, что аббат назвал его историей; она ограничива-
лась путешествием в Индию и двумя-тремя поездками на Восток, рассказал
про свой последний рейс, про смерть капитана Леклера, поручение к марша-
лу, свидание с ним, его письмо к г-ну Нуартье, рассказал про возвращение
в Марсель, свидание с отцом, про свою любовь к Мерседес, про обручение,
арест, допрос, временное заключение в здании суда и, наконец, оконча-
тельное заточение в замке Иф. Больше он ничего не знал; не знал даже,
сколько времени находится в тюрьме.
Выслушав его рассказ, аббат глубоко задумался.
- В науке права, - сказал он, помолчав, - есть мудрая аксиома, о ко-
торой я вам уже говорил, кроме тех случаев, когда дурные мысли порождены
испорченной натурой, человек сторонится преступления Но цивилизация со-
общила нам искусственные потребности, пороки и желания, которые иногда
заглушают в нас доброе начало и приводят ко злу. Отсюда по пожиже: если
хочешь найти преступника, ищи того, кому совершенное преступление могло
принести пользу. Кому могло принести пользу ваше исчезновение.
- Да никому. Я так мало значил.
- Не отвечайте опрометчиво; в вашем ответе нет ни логики, ни филосо-
фии На свете все относительно, дорогой друг, начиная с короля, который
мешает своему преемнику, до канцеляриста, который мешает сверхштатному
писцу. Когда умирает король, его преемник наследует корону; когда умира-
ет канцелярист, писец наследует тысячу двести ливров жалованья. Эти ты-
сяча двести ливров - его цивильный лист; они ему так же необходимы, как
королю двенадцать миллионов Каждый человек сверху донизу общественной
лестницы образует вокруг себя мирок интересов, где есть свои вихри и
свои крючковатые атомы, как в мирах Декарта. Чем ближе к верхней ступе-
ни, тем эти миры больше. Это опрокинутая спираль, которая держится на
острие, благодаря эквилибристике вокруг точки равновесия Итак, вернемся
к вашему миру. Вас хотели назначить капитаном "Фараона"?
- Да.
- Вы хотели жениться на красивой девушке?
- Да.
- Нужно ли было кому-нибудь, чтобы вас не назначили капитаном "Фарао-
на". Нужно ли было кому-нибудь, чтобы вы не женились на Мерседес. Отве-
чайте сперва на первый вопрос: последовательность - ключ ко всем загад-
кам. Нужно ли было кому-нибудь, чтобы вас не назначили капитаном "Фарао-
на"?
- Никому, меня очень любили на корабле. Если бы матросам разрешили
выбрать начальника, то они, я уверен, выбрали бы меня. Только один чело-
век имел причину не жаловать меня: я поссорился с ним, предлагал ему ду-
эль, но он отказался.
- Ага! Как его звали?
- Данглар.
- Кем он был на корабле?
- Бухгалтером.
- Заняв место капитана, вы бы оставили его в прежней должности?
- Нет, если бы это от меня зависело; я заметил в его счетах кое-какие
неточности.
- Хорошо. Присутствовал ли кто-нибудь при вашем последнем разговоре с
капитаном Леклером?
- Нет; мы были одни.
- Мог ли кто-нибудь слышать ваш разговор?
- Да, дверь была отворена... и даже... постойте... да, да, Данглар
проходил мимо в ту самую минуту, когда капитан Леклер передавал мне па-
кет для маршала.
- Отлично, мы напали на след. Брали вы кого-нибудь с собой, когда
сошли на острове Эльба?
- Никого.
- Там вам вручили письмо?
- Да, маршал вручил.
- Что вы с ним сделали?
- Положил в бумажник.
- Так при вас был бумажник? Каким образом бумажник с официальным
письмом мог поместиться в кармане моряка.
- Вы правы, бумажник оставался у меня в каюте.
- Так, стало быть, вы только в своей каюте положили письмо в бумаж-
ник?
- Да.
- От Порто-Феррайо до корабля где было письмо?
- У меня в руках.
- Когда вы поднимались на "Фараон", любой мот видеть, что у вас в ру-
ках письмо?
- Да.
- И Данглар мог видеть?
- Да, и Данглар мог видеть.
- Теперь слушайте внимательно и напрягите свою память; помните ли вы,
как был написан донос?
- О, да; я прочел его три раза, и каждое слово врезалось в мою па-
мять.
- Повторите его мне.
Дантес задумался.
- Вот он, слово в слово:
"Приверженец престола и веры уведомляет господина королевского проку-
рора, что Эдмон Дантес, помощник капитана на корабле "Фараон", прибывшем
сегодня из Смирны с заходом в Неаполь и Порто-Феррайо, имел от Мюрата
письмо к узурпатору, а от узурпатора письмо к бонапартистскому комитету
в Париже. В случае его ареста письмо будет найдено при нем или у его от-
ца, или в его каюте на "Фараоне".
Аббат пожал плечами.
- Ясно как день, - сказал он, - и велико же ваше простодушие, что вы
сразу не догадались.
- Так вы думаете?.. - вскричал Дантес. - Какая подлость!
- Какой был почерк у Данглара?
- Очень красивый и четкий, с наклоном вправо.
- А каким почерком был написан донос...
