Александр Дюма. Изабелла Баварская
страница №11
...не дворца. Там укрылись, надеясьна спасение, несколько сотен человек. В центре с распятием в руках стояли
епископы де Кутанс, де Бэйе, де Санлис и де Ксэнт. Приступ длился всего
минуту; несмотря на град камней, осаждавшие взобрались по лестнице наверх и
овладели дворцом, они вырезали всех, кто там находился.
В то время как происходила эта расправа, от толпы осаждавших отделился
какой-то человек - бледный как смерть, весь в поту, он едва переводил дух.
- Коннетабль, - спросил он, - коннетабль здесь?
- Нет, - ответил кто-то из Бургундцев.
- А где же он?
- Никто не знает, мэтр Леклерк. Капитан Л'Иль-Адан объявил, что тот,
кто укажет место, где скрывается коннетабль, получит тысячу золотых экю.
Но Перине уже не слушал его, он бросился к одной из башенных лестниц,
быстро соскользнул вниз и очутился на улице.
Близ монастыря Сент-Оноре была настигнута группа генуэзских стрелков,
те сразу сдались, и им была обещана жизнь, однако всех их перебили, перед
этим разоружив. Генуэзцы на коленях молили о пощаде. Лишь двое из карающих,
с факелами в руках, не лишали жизни свои жертвы - они только срывали с них
шлемы, пристально вглядывались в их лица и оставляли несчастных на
растерзание тем, кто шел следом. Эту свою работу они проделывали с
прилежностью, объяснить которую могла лишь неутомимая жажда мщения.
Встретившись, они тотчас узнали друг друга.
- Где коннетабль? - спросил Л'Иль-Адан.
- Я ищу его, - ответил Перине.
- Мсье Леклерк! - позвал в это время чей-то голос.
Перине обернулся и узнал того, кто его окликал.
- Это ты, Тьебер? Чего тебе от меня нужно?
- Не могли бы вы сказать, где найти сеньора де Л'Иль-Адана?
- Я здесь, - отозвался капитан.
К нему подошел мужчина, чей камзол был испачкан известкой.
- Правда ли то, - сказал он, - что вы обещали тысячу экю золотом тому,
кто выдаст вам коннетабля?
- Да, - сказал Л'Иль-Адан.
- Отсчитайте мне их, - сказал каменщик, - я укажу место, где он
прячется.
- Давай твой фартук, - сказал Л'Иль-Адан и бросил туда горсть золота,
- так где же он?
- У меня, пойдемте.
Позади них раздался взрыв хохота; Л'Иль-Адан обернулся, поискал
глазами Леклерка, но тот исчез.
- Скорей, пошли, - бросил капитан каменщику, - веди меня.
- Минутку, - остановил его Тьебер, - посветите мне: я сосчитаю деньги.
Дрожа от нетерпения, Л'Иль-Адан приблизил к каменщику факел, каменщик
пересчитал экю все до последнего и, увидев, что не хватает пятидесяти,
сказал:
- Я недосчитался полсотни.
Л'Иль-Адан кинул в его фартук золотую цепь, которая стоила шестьсот
экю, и они с Тьебером двинулись дальше.
Но их опередил какой-то мужчина, то был Перине Леклерк.
Едва Леклерк заслышал о том, что капитан и Тьебер собираются заключить
между собой кровавую сделку, он опрометью бросился в указанном направлении,
к дому Тьебера. Дверь была заперта изнутри; он воспользовался своим
кинжалом как отмычкой, что уже однажды проделал, и дверь отворилась.
Во второй комнате послышался какой-то шум.
- Он там, - сказал Леклерк.
- Хозяин, это вы? - чуть слышно окликнул его коннетабль.
- Да, - отвечал Леклерк, - потушите свет, иначе вас заметят.
Через щель в перегородке он увидел, что коннетабль последовал его
совету.
- А теперь откройте.
Дверь приоткрылась, и Перине набросился на коннетабля, тот вскрикнул:
кинжал Леклерка пронзил ему правое плечо.
Завязалась смертельная схватка.
Коннетабль, поверив слову Тьебера, отцепил оружие, к тому же он был
полураздет. Но и находясь в невыигрышном положении, он легко задушил бы
Леклерка своими крепкими руками, однако рана мешала ему. Тогда здоровой
рукой он схватил Перине за горло и, навалившись на него всем телом, повалил
его на пол, намереваясь размозжить ему череп о камень. И он преуспел бы в
этом, не упади Перине на матрас, который бросили на пол; другой постели не
было.
Тут коннетабль вновь закричал: Перине, не выпускавший из рук кинжала,
вонзил его графу Арманьякскому в левую руку.
Коннетабль выпустил молодого человека, поднялся на ноги и навзничь
упал на стол, что стоял посреди комнаты. Вместе с кровью, лившейся из ран,
он терял остатки сил.
Перине встал и окликнул его в темноте, как вдруг на пороге комнаты
появилось третье лицо, держа в руках факел, который и осветил всю эту
сцену.
То был Л'Иль-Адан.
Перине снова бросился на коннетабля.
- Стой!.. - крикнул Л'Иль-Адан, - заклинаю тебя твоей жизнью,
остановись!
И схватил Перине за руку.
- Сеньор де Л'Иль-Адан, - сказал Перине, - жизнь этого человека
принадлежит мне, сама королева вручила мне ее, - вот королевская печать, -
так что оставьте меня.
Он вытащил спрятанный на груди пергамент и протянул его капитану.
Граф Арманьякский лежал на столе и смотрел, из-за ран он не мог
оказать этим людям сопротивления; его руки висели как плети, и по ним
струилась кровь.
- Ну что ж, - усмехнулся Л'Иль-Адан, - мне его жизнь не нужна, все
оборачивается к лучшему.
- Постойте, умоляю! - сказал Леклерк.
- Умоляю... Но я дал клятву. Пусти.
Леклерк скрестил на груди руки и стал смотреть, что будет дальше.
Л'Иль-Адан вынул шпагу, взялся рукой за край лезвия, так чтобы острие
осталось свободным на палец, и приблизился к коннетаблю.
Тот, поняв, что все кончено, закинул назад голову, закрыл глаза и стал
молиться.
Коннетабль ответил вздохом. И Л'Иль-Адан спрятал на груди рубашку, -
коннетабль, помнишь, как ты однажды поклялся девой Марией и Иисусом
Христом, что при жизни никогда не будешь носить на себе красный крест
Бургундии?
- Помню, - отвечал коннетабль, - и я сдержал клятву: ведь я сейчас
умру.
- Граф Арманьякский, - продолжал Л'Иль-Адан, склонившись над ним и
острием шпаги начертив кровавый крест на его груди, - ты нагло лгал: вот ты
живой, а на груди у тебя красный крест Бургундии. Ты нарушил свою клятву, я
свою - сдержал.
Коннетабль ответил вздохом. И Л'Иль-Адан спрятал шпагу в ножны.
- Вот все, что мне было от тебя нужно, - заключил он, - а теперь умри,
как клятвопреступник, как собака. Дело за тобой, Перине Леклерк.
Коннетабль приоткрыл глаза и слабеющим голосом произнес:
- Перине Леклерк!
- Да, - сказал тот, снова набрасываясь на поверженного врага, готового
уже испустить дух, - да, Перине Леклерк, с которого ты приказал своим
солдатам содрать шкуру. Вы тут, кажется, оба говорили, что оба сдержали
свою клятву? Так вот, я сдержал две. Первое, коннетабль: отняла у тебя
Париж королева Изабелла Баварская - взамен жизни шевалье де Бурдона. Я
поклялся, что ты узнаешь об этом на смертном твоем ложе, и сдержал свое
слово. А вторая моя клятва, граф Арманьякский, вторая в том, что ты, узнав
все это, умрешь. И ее я сдержал, как и первую, - добавил Леклерк, вонзая в
сердце коннетабля свою шпагу. - Да будет бог с теми, кто честно держит свое
слово, - на этом свете, как и на том!
Глава XXI
И так, Париж, который не сдался могущественному герцогу Бургундскому и
его многочисленной армии, в одну прекрасную ночь, поступив, как
легкомысленная куртизанка, открыл свои ворота простому капитану, под
командованием которого находилось всего семьсот копий. Бургундцы с огнем в
одной руке, с железом - в другой рассыпались по старым улицам города
королей, туша огонь кровью, осушая кровь огнем. Перине Леклерк - скрытая
пружина этого гигантского действа, выполнив в нем ту роль, о которой
мечтал, а именно - отобрав жизнь у коннетабля, затерялся в народе, где
потом его тщетно разыскивала история, где он умер так же безвестно, как и
родился, и откуда он вышел на час, чтобы принять участие в одной из самых
больших катастроф и тем связать с понятием "монархия" свое имя, клейменное
позором неслыханного предательства.
Тем временем через все ворота Парижа хлынули толпы вооруженных
всадников и закружили по городу, как вороны над полем боя, в поисках своего
куска немалой добычи, все права на которую до сих пор принадлежали лишь
королевской власти. Львиную долю отхватил прежде всего Л'Иль-Адан,
прибывший первым; затем - сир Люксембургский, братья Фоссез, Гревкур и Жан
де Пуа; затем, вслед за вельможами, капитаны гарнизонов Пикардии и
Иль-де-Франс; и, наконец, - крестьяне из предместий, эти, чтобы уж ничего
больше не оставалось, набросились на медь, в то время как их хозяева
поживились золотом.
После того как была вынесена вся церковная утварь и опустошены
государственные сундуки, тогда сорвали всю бахрому, все золотые лилии с
королевской мантии, на голые плечи старого Карла накинули кусок бархата,
посадили его на разбитый трон, сунули в руки перо, а на стол перед ним
положили четыре грамоты с королевской печатью. Л'Иль-Адан и Шатлю получили
звание маршалов, Шарль де Ланс - адмирала, Робер де Майе - главного
раздатчика хлеба; и когда король подписал грамоты, то подумал, что он
действительно король.
Народ взирал на все это сквозь окна Лувра.
- Так, так, - говорил народ, - им мало золота, они взялись за доходные
места; слава богу, что королю больше нечего подписывать и что его сундуки
пусты. Берите, господа, берите. Только вот как бы не пришел Ганнотен
Фландрский, а то, если вы ему мало оставили, он все ваши куски сложит в
один большой - для себя: с него станется.
Однако Ганнотен Фландрский (этим именем герцог Бургундский, смеясь,
называл себя) не спешил в столицу; он завидовал своему капитану, который
вошел в город, в чьи ворота он дважды стучался своей шпагой - и все без
толку. Неожиданную новость ему принес посланец, когда герцог находился в
Монбейяре, и тотчас же, вместо того чтобы идти дальше, он повернул в одну
из своих столиц - Дижон. Королева Изабелла оставалась у себя в Труа, все
еще не в силах унять дрожь - дрожь радости; они не виделись с герцогом, не
переписывались, - соучастники преступления, боявшиеся оказаться друг перед
другом при ярком свете.
Париж била лихорадка; он жил напряженной жизнью. Раз королева и герцог
- а их ждали с нетерпением - будто бы заявили, что ноги их не будет в
Париже, пока там останется хоть один Арманьяк, то отчего было не убивать,
тем более что королева и герцог действительно не появлялись. Каждую ночь
раздавался крик: "Тревога!", и народ с факелами рассыпался по городу.
Говорили, что Арманьяки вроде бы входят через ворота Сен-Жермен, а то через
ворота Тампль. По улицам города во всех направлениях бегали люди, во главе
с мясниками, - тех узнавали по широким ножам, сверкающим у них в обнаженных
руках; вдруг кто-нибудь останавливался: "Эй, сюда, это дом Арманьяка", - и
тогда нож вершил правосудие над хозяином, а огонь - над домом. Чтобы выйти
из дому, не боясь, что на тебя набросятся, нужно было иметь голубую шапку
на голове и красный крест на груди. Адепты, наживаясь на всем, тут же
организовали из приверженцев Бургундцев общину, которую нарекли именем
св.Андрея, ее члены носили на голове корону с красными розами, в нее
вступили многие священники, кто по движению души, а кто из страха, - и
мессу они служили непременно в этом одеянии.
И если бы не отдельные места в городе, черные от обуглившихся домов
или красные от пролитой крови, можно было бы подумать, что в Париже
карнавал, что он опьянен праздником.
Среди наиболее оголтелых участников ночных и дневных побоищ особенно
выделялся один: он отличался ловкостью и невозмутимостью. Ни один пожар не
вспыхивал без его факела, ни одно кровопролитие не проходило без того,
чтобы он не окунул в кровь свою руку. Стоило только завидеть его красную
шапку с лентой цвета бычьей крови, его буйволовой кожи пояс, плотно
охватывающий талию, широкую, в две ладони, шпагу, упиравшуюся одним концом
под подбородок, а другим - в пальцы ног, - и тем, кому хотелось поглядеть,
как отделится от туловища голова Арманьяка, следовало только не отставать
от мэтра Каплюша, недаром в народе говорили: "Мэтр Каплюш снесет голову,
так что и опомниться не успеешь".
Итак, Каплюш был героем этого разгула, мясники и те признавали его за
предводителя и почтительно отступали перед ним. Он оказывался во главе всех
сборищ, всех стычек: его слова достаточно было, чтобы остановить толпу,
движения руки - чтобы бросить ее на приступ; было что-то сверхъестественное
в том, что столько людей подчинялось одному человеку.
В то время как Париж звенел от всех этих криков, освещенный пламенем
пожарищ, в то время как каждую ночь его снова начинало лихорадить, на
востоке возвышалась черной молчаливой громадой старая Бастилия. Туда не
доходили крики, там не видно было отсветов пламени, ее подъемный мост был
высок, а опускная решетка низка. Днем вы бы не увидели на ее стенах ни
одного живого существа; казалось, крепость охраняла сама себя; однако,
когда подле нее собиралось слишком большое скопище людей, она выпускала в
эту толпу из каждого этажа такой рой стрел, что невозможно было понять -
стреляют то люди или какая-нибудь машина. Тогда толпа в растерянности
поворачивала назад, даже если предводительствовал сам Каплюш. По мере того
как удалялись нападавшие, прекращался и обстрел: через некоторое время
старая крепость принимала беззаботно-добродушный вид, - так дикобраз,
увидя, что опасность миновала, опускает на спине свои, подобные ворсинкам
меха колючки, благодаря которым он и снискал уважение врагов.
Ночью - снова безмолвие и тьма. Напрасно зажигал свои огни Париж, -
свет не проникал за решетчатые окна Бастилии, а из-за ее стен ни разу не
вырвалось ни одного слова. Правда, время от времени из окна одной из
четырех башен осторожно высовывалась голова часового, чтобы поглядеть, не
готовится ли какой-нибудь сюрприз у крепостного вала, но голова оставалась
недвижимой, и ее можно было принять, если на нее падал луч луны, за одну из
тех готических масок, которыми разыгравшееся воображение архитектора
украсило арки мостов и антаблементы соборов.
В одну из темных ночей, в последних числах июня, когда часовые, как
обычно, бодрствовали каждый в своей башенке, по узкой винтовой лестнице,
что вела к верхней площадке крепости, поднимались двое. Первым достиг цели
мужчина сорока двух - сорока пяти лет; он был очень высокий, и сила его
соответствовала его росту. Он был в полном воинском снаряжении, хотя вместо
шпаги у него на поясе висел один из тех острых и длинных кинжалов, которые
зовутся кинжалами милосердия; левая рука его привычно опиралась на этот
кинжал, а правой он заботливо придерживал бархатный, ворсистый берет, на
которые бойцы в минуты отдыха меняли шлемы, тянувшие иногда на сорок -
пятьдесят ливров. Так как ничто не закрывало его лица, то под кустистыми
бровями можно было разглядеть темно-голубые глаза; римский нос, лицо,
обожженное солнцем, сообщали всему облику некую суровость, ее не могли
смягчить даже окладистая борода и длинные черные волосы, обрамлявшие щеки.
Человек, чей портрет мы только что нарисовали, едва очутившись на
ровной площадке, просунул руку в дыру, через которую он пролез, за эту
сильную, надежную руку тотчас же ухватилась тонкая, мягкая рука юноши
шестнадцати - семнадцати лет, и дядька вытащил его на площадку. Он был одет
в шелк и бархат, белокур, тонок в кости, с изящными чертами лица. Опираясь
на руку своего товарища, видимо, устав от этого нетрудного подъема, он по
привычке искал места, где мог бы отдохнуть. Но, увидев, что такое украшение
показалось излишним строителям крепости, он, поразмыслив, сцепил обе руки
так, что образовалось кольцо, и почти повис на гигантской руке,
поддерживавшей его, во всяком случае, нагрузил ее половиной веса, который
природа назначила нести его ногам; и, устроившись таким образом, он начал
прогуливаться по площадке с таким видом, словно это было не его собственное
желание, а просто он хотел сделать одолжение тому, кто его сопровождал.
Прошло несколько минут, ни тот, ни другой не нарушали молчания ночи и
продолжали прогуливаться, если только можно назвать прогулкой топтание на
столь тесной площадке. Шум их шагов сливался воедино, ибо легкий шаг юноши
заглушался тяжелой поступью солдата; казалось, что тут был один человек и
его тень, один жил за двоих. Вдруг солдат остановился и повернулся лицом к
Парижу, заставив сделать то же самое и своего молодого спутника: весь город
расстилался у их ног.
Это была как раз одна из тех шумных ночей, о которых мы рассказывали
выше. Сначала они различили в темноте лишь груду домов, протянувшихся на
всем обозримом пространстве с запада на восток, и крыши как будто
поддерживали одна другую, - так обычно рисуются зрителю щиты солдат, идущих
на приступ. Но вдруг в поле зрения попадало скопище людей, освещенное
факелами и заполнившее улицу, тогда улица представлялась длинной цепью,
рассекшей город. И там толклись красноватые тени, кричащие, смеющиеся, -
потом они вдруг исчезали, как только улица меняла направление, но шум все
еще был слышен. Все опять погружалось в темноту, и доносившийся снизу гомон
казался подавленным стоном города, внутренности которого раздирала железом
и жгла огнем междоусобная война.
При виде этого зрелища солдат еще больше посуровел, брови его
нахмурились и сошлись в одну линию; он протянул левую руку к Лувру и сквозь
сжатые зубы чуть слышно произнес, обращаясь к своему спутнику:
- Вот ваш город, монсеньер, узнаете ли вы его?..
Лицо молодого человека приняло меланхолическое выражение, минутой
раньше вы бы и не сказали, что оно может быть таким. Он устремил свой
взгляд на солдата и некоторое время молча смотрел на него.
Затем он сказал:
- Мой славный Танги, я не однажды глядел на него в этот час из окна
дворца Сен-Поль, как сейчас смотрю с этой площадки. Мне случалось видеть
его спокойным, но никогда счастливым.
Танги вздрогнул: такого ответа он не ожидал от молодого дофина. Он
думал, что спрашивает ребенка, а ему отвечал зрелый мужчина.
- Я прошу прощения у вашего высочества, - сказал Дюшатель, - но,
по-моему, до сего дня ваше высочество были заняты развлечениями, а не
заботами Франции.
- Отец мой (с тех пор как Дюшатель спас дофина от Бургундцев, дофин
называл его этим именем), ваш упрек справедлив лишь наполовину: пока у
престола я видел моих двух братьев, которые сейчас стоят у престола господа
бога, я предавался - и тут вы правы - всевозможным безрассудствам, веселью,
но как только бог призвал их к себе, - что было столь же ужасно, сколь
неожиданно, - я забыл о развлечениях и помышляю лишь об одном: в случае
смерти моего горячо любимого батюшки (да продлит бог его жизнь!) у
прекрасной Франции будет лишь один властитель - я.
- Стало быть, мой молодой лев, - с явной радостью промолвил Танги, -
вы намерены защитить ее, чего бы вам это ни стоило, от Генриха Английского
и Жана Бургундского?
- От каждого в отдельности или от обоих вместе, как им будет угодно.
- О сударь, бог внушил вам эти слова, чтобы облегчить душу вашего
старого друга. За последние три года я впервые дышу полной грудью. Если б
вы знали, какие сомнения терзали меня, когда я видел, как монархии,
единственная надежда которой вы и которой я отдал силу своих рук, свою
жизнь и, может быть, даже честь, наносят столь жестокие удары. Если б вы
знали, сколько раз я вопрошал себя, не подоспело ли время этой монархии
уступить место другой и не бунтуем ли мы против бога, пытаясь сохранить ее,
вместо того чтобы отступиться, ибо... да простит мне господь, если я
богохульствую... ибо, вот уже тридцать лет, как он обращает свой взор на
вашу достойную династию лишь для того, чтобы покарать ее, а не
облагодетельствовать. И впрямь, - продолжал он, - можно подумать, что
династия отмечена роковым знаком, ибо глава ее болен и душой и телом, я
говорю о его величестве нашем короле; все словно перевернулось с ног на
голову, ибо первый вассал короны срезает топором и шпагой ветви
королевского ствола, я имею в виду изменника Жана, поднявшего руку на
благородного герцога Орлеанского, вашего дядю; наконец, невольно начинаешь
думать, что всему государству грозит погибель, ибо вдруг умирают странной
смертью два благородных молодых человека - два старших брата вашего
высочества, сначала один, потом другой, и если бы я не боялся оскорбить
своими словами бога и людей, я бы сказал, что он устранился от участия в
этом событии и все отдал вершить людям; а чтобы противостоять войне с
иноземцами, гражданской войне, народным бунтам, провидение посылает слабого
молодого человека - вас, монсеньер, простите мне мои сомнения, ведь судьба
столько раз пытала мое сердце.
Дофин бросился ему на шею.
- Танги, сомневаться дозволительно тому, кто, как ты, сначала
действует, а потом сомневается - кто, как ты, полагает, будто бог в своем
гневе поразил династию до ее последнего колена, и кто, как ты, отводит гнев
бога от последнего отпрыска этой династии.
- Я не колебался ни минуты, мой молодой повелитель, когда увидел, что
Бургундцы вошли в город, я тотчас бросился к вам, как мать к ребенку, да и
кто, кроме меня, мог вас спасти, несчастный юноша? Не король же - ваш отец;
а королева так далеко, что не смогла бы этого сделать, а если б и смогла,
то да простит ее бог, возможно, не захотела бы. Вы же, монсеньер, будь вы
вольны распоряжаться собой, знай вы все ходы и выходы во дворце Сен-Поль и
даже если б двери были распахнуты настежь, вы бы запутались в перекрестках
и улицах вашего города, где так уверенно себя чувствует последний ваш
подданный. У вас оставался только я; я вдруг почувствовал, что силы мои
удвоились и, значит, бог не покинул своим покровительством вашу династию. Я
схватил вас, монсеньер, для моих рук вы были не тяжелее, чем птаха,
уносимая орлом. И впрямь, попадись в этот час мне навстречу вся армия
герцога Бургундского во главе с ним самим, я бы отбросил герцога и
прорвался сквозь армию, и ни один волос не упал бы ни с вашей, ни с моей
головы, - я верил тогда, что бог с нами. Но теперь, монсеньер, теперь,
когда вы в безопасности, за неприступными стенами Бастилии; теперь, когда я
всякую ночь созерцаю один, стоя на этой площадке, зрелище, на которое мы
сейчас смотрим вдвоем; теперь, когда я вижу, что Париж, город королей, -
добыча революции, что народ правит, а королевство подчиняется; теперь,
когда мои уши устали от этого шума, а глаза - от этих фейерверков, - всякий
раз, спускаясь к вам в комнату, где вы, склонивши голову на подушку,
спокойно спите, - а ведь в вашем государстве идет гражданская война, ваша
столица пылает в пожарищах, - я начинаю думать: достоин ли королевства тот,
кто так беззаботно, так спокойно спит, в то время как его королевство
взбудоражено и залито кровью.
Тень недовольства прошла по лицу дофина.
- Так ты, оказывается, шпионил за мной, когда я спал?
- Нет, я молился у вашего ложа за Францию и за вас, ваше высочество.
- А что бы ты сделал, если б в тот вечер я оказался в другом
положении?
- Я отвел бы ваше высочество в надежное место, я бы бросился один, не
прикрытый доспехами, безоружный, навстречу врагу, окажись он на моем пути,
ибо мне ничего другого не оставалось, как умереть, и чем раньше, тем лучше.
- Так вот, Танги, ты бы не один бросился на врага, нас было бы двое, и
причем вооруженных; что ты на это скажешь?
- Что господь наделил вас волей, пусть теперь он дарует вам силу.
- И ты поддержишь меня?
- Война, которая нам предстоит, монсеньер, будет долгой, долгой и
изнурительной, не для меня, - ведь я уже тридцать лет не снимаю доспехов, а
для вас вы все свои пятнадцать лет ходите в бархате. Вам придется сразиться
с двумя врагами, имя одного из них заставило бы содрогнуться великого
короля. Но коли уж вы вытащите шпагу из ножен и вынесете знамя из Сен-Дени,
вы не вложите шпагу обратно в ножны и не вернете знамя на его место, прежде
чем не похороните в земле Франции первого из ваших врагов - Жана
Бургундского и не выгоните вон с французской земли другого вашего врага -
Генриха Английского. Вам придется многое испытать. Ночи, когда
вглядываешься во тьму, холодны, а дни, когда сражаешься с врагом, -
смертоносны; такова жизнь солдата, ради нее вам придется отказаться от
изнеженной жизни принца. И это не какой-нибудь час турнира, это дни и дни
боев; и это не какие-нибудь два-три месяца вылазок и стычек, это годы и
годы борьбы, сражений. Подумайте об этом хорошенько, монсеньер.
Дофин молча отстранил руку Танги и направился к солдату, который
дежурил в одной из башен Бастилии; дофин снял со стрелка его пояс и надел
на себя, взял у него лук и произнес, обернувшись к удивленному Дюшателю, с
твердостью, какой никто за ним не знал:
- Отец мой, я полагаю, ты будешь спокойно спать, покуда твой сын будет
стоять на часах впервые в жизни.
Дюшатель собирался было ответить дофину, но тут у стен Бастилии
разыгрались события, которые дали иное направление его мыслям.
Шум, услышанный ими несколько минут назад, все нарастал, на улице
Серизе взметнулось пламя, однако невозможно было разглядеть тех, кто
производил шум, равно как выяснить истинную причину яркого огня, ибо улица
шла наискосок, и высокие дома загораживали людей, собравшихся там. Но тут
из общего гула вырвались более отчетливые крики, и какой-то человек,
полураздетый, кинулся, взывая о помощи, с улицы Серизе на улицу
Сент-Антуан. За ним по пятам следовало несколько человек. "Смерть, смерть
Арманьяку, убить его!" - кричали они. Во главе преследователей этого
несчастного можно было узнать мэтра Каплюша: он был босоног, на плече у
него, как всегда, лежала большая обнаженная окровавленная шпага, которую он
придерживал обеими руками, на голове красовалась шапка цвета бычьей крови.
И все-таки беглецу удалось бы уйти от преследователей: страх придавал ему
сил, и он бежал с нечеловеческой быстротой, достигнув угла улицы
Сент-Антуан и де Турнель, он бросился за угол дома, но тут споткнулся о
цепь, которой каждый вечер перегораживали улицу. Пошатываясь, он сделал еще
несколько шагов и упал в виду стен Бастилии. Преследователи, которых его
падение предупредило о преграде, кто перепрыгнул через нее, а кто прополз
под ней, и тут он увидел, как блеснула у него над головой шпага Каплюша. Он
понял, что настал конец, и с криком: "Пощады!", обращенным не к людям, а к
богу, встал на колени.
С того момента, как ареной всего происходящего стала улица
Сент-Антуан, ни одна мелочь не ускользнула от взоров Танги и дофина.
Особенно взволновало это событие дофина, он еще не привык к подобным
зрелищам и весь дрожал, а изо рта вырывались какие-то нечленораздельные
звуки. Когда же Арманьяк упал, а Каплюш занес шпагу над его головой, дофин
выхватил стрелу из колчана и быстро приладил ее к тетиве. Лук согнулся, как
гибкая лоза, правую руку юноша приподнял, отвел к плечу и натягивал тетиву,
а левая, державшая лук, была чуть опущена. Трудно было сказать, что раньше
достигнет своей цели: шпага Каплюша или стрела дофина, хотя разница в
расстоянии была значительная. Но тут Танги поспешно выхватил у дофина
стрелу, и королевский стрелок переломил ее пополам.
- Что ты делаешь, Танги? Что такое? - сказал дофин и топнул ногой. -
Разве ты не видишь, что эти люди собираются убить одного из наших?
Бургундец убьет Арманьяка.
- Пусть умрут все Арманьяки, монсеньер, но ваша стрела не должна
обагриться кровью этого человека.
- Но, Танги, Танги! О, взгляните!..
Тогда Танги вновь бросил взгляд на улицу Сент-Антуан: голова Арманьяка
валялась в десяти шагах от его тела, и мэтр Каплюш, в то время как с его
шпаги капала кровь, спокойно насвистывал мотив известной песенки:
Герцог Бургундский,
Да ниспошлет тебе бог
Одну только радость.
- Взгляни же, Танги, взгляни, - плача от ярости, говорил дофин, - если
б не... если б не ты!.. Взгляни же...
- Да, да, я вижу, - отвечал Танги, - но, повторяю, этот человек не
должен был умереть от вашей руки.
- Богом заклинаю, кто этот человек?
- Этот человек, монсеньер, - мэтр Каплюш, палач города Парижа.
Дофин низко опустил голову, руки его бессильно повисли.
- О кузен мой, герцог Бургундский, - глухо сказал он, - не хотел бы я,
дабы сохранить четыре самых прекрасных королевства христианского мира,
использовать людей и средства, какими вы пользуетесь, дабы отнять у меня
то, что мне осталось.
Тут кто-то из свиты Каплюша схватил за волосы голову мертвеца и поднес
к ней факел, свет упал на лицо, чьи черты не исказила агония, и Танги, стоя
наверху бастильской башни, узнал лицо своего друга детства Анри де Марля,
одного из самых горячих и преданных своему делу Арманьяков; глубокий вздох
вырвался из его широкой груди.
- Черт побери, мэтр Каплюш, - сказал человек из народа, поднося голову
убитого к палачу, - вы мастак в своем деле, вам что первому канцлеру
Франции голову отрубить, что последнему бродяге: чисто сработано и без
задержки.
Палач удовлетворенно осклабился: и у него были свои почитатели*.
______________
* Если нас обвинят в том, что мы наслаждаемся такими подробностями, мы
ответим, что причиной тому не наши наклонности, нашей вины тут нет,
виновата история. Мы не сгущали красок, не выбирали нарочно самых страшных
картин этой мрачной поры, что докажет, может быть, одна цитата, которую мы
взяли из "Герцогов Бургундских" де Баранта. Когда короли и принцы вооружают
народы для гражданских войн, когда они используют орудия человеческого
труда, чтобы решить спорные вопросы и разобраться в своих привилегиях, тут
не орудие виновато, карает не оно, пролитая кровь - на совести того, кто
приказывает, ею выпачканы руки того, кто направляет.
Так обратимся к цитате. Вот она: "Крови во дворе тюрем было по
щиколотку. Убивали также и в городе, на улицах. Несчастные генуэзские
стрелки были выдворены из домов, где они расположились, и брошены на
растерзание озверелой толпе. Не щадили ни женщин, ни детей. Одна несчастная
беременная женщина была убита, и когда ее бросили на мостовую, то увидели,
как в ней трепещет живое дитя. "Гляди-ка, - сказали в толпе, - сучье
отродье еще шевелится". Над трупами совершались ужасные надругательства: из
них вырезали кровавые ленты, как это сделали с коннетаблем, их волочили по
камням мостовой, тела графа Арманьякского, канцлера Робер-ле-Массона,
Раймона де Лар Гер протащили со всевозможными измывательствами по всему
городу и бросили на ступеньки дворца, где они пролежали три дня".
Вероятно, де Барант почерпнул это у Ювенала Юрсена, свидетеля
описываемых событий, с которым наш читатель уже знаком.
В ту же ночь, за два часа до рассвета, из внешних ворот Бастилии, со
всевозможными предосторожностями, выехал отряд всадников, малочисленный, но
хорошо вооруженный; не производя шума, он направился к мосту Шарантон и,
переправившись по нему через Сену, в течение примерно восьми часов шел
вдоль правого берега реки. За это время не было произнесено ни слова, ни
одно забрало не поднялось. Наконец к одиннадцати часам утра он оказался в
виду укрепленного города.
- Теперь, монсеньер, - сказал Танги всаднику, ехавшему рядом с ним, -
вы можете поднять забрало и восславить святого Карла Французского, ибо вы
видите белую перевязь Арманьяков, и сейчас вы войдете в преданный вам
Мелен.
Вот так дофин Карл, которого история впоследствии прозвала
Победоносным, провел свою первую в жизни бессонную ночь, и это был его
первый военный поход.
Глава XXII
Нетрудно объяснить политические мотивы, которые удерживали вдали от
столицы герцога Бургундского.
В тот момент, когда некто, более удачливый, чем он, овладел Парижем,
он подумал о том, что пусть эта честь выпала на долю другого, отнять ее у
него он не может, но извлечь из этого наибольшую выгоду для себя должно.
Ему нетрудно было догадаться, что естественной реакцией на политические
перемены будет резня, убийства из чувства мести, что его присутствие все
равно ничему не помешает, а лишь приведет к падению его авторитета в глазах
его же сторонников, зато его отсутствие снимет с него ответственность за
пролитую кровь. Впрочем, кровь текла из жил Арманьяков, хорошее
кровопускание надолго ослабит противоборствующую партию; его враги падали
один за другим, а он даже пальцем не дотронулся ни до одного из них. Спустя
некоторое время, когда он решит, что народ устал от бойни; когда он увидит,
что город утомлен, что ему уже не до мести и теперь нужен отдых; когда
можно будет пощадить без всяких затруднений и опасности для себя оставшихся
в живых членов покалеченной, обезглавленной партии, - тогда он вернется в
эти стены, как их ангел-хранитель: он потушит огонь, остановит
кровопролитие, он объявит мир и амнистию для всех.
Причина, которой он мотивировал свое отсутствие, имеет самое
непосредственное отношение к продолжению нашей истории, и мы не можем
скрыть ее от наших читателей.
Молодой сир де Жиак, которого мы видели в Венсенском замке и который
оспаривал у господ де Гравиля и де Л'Иль-Адана сердце Изабеллы Баварской,
сопровождал, как мы уже говорили, королеву в Труа. От своей высокой
повелительницы он получил множество важных поручений к герцогу
Бургундскому. Находясь при дворе принца, он обратил внимание на мадемуазель
Катрин де Тьян, приставленную к герцогине де Шаролэ*. Молодой, смелый и
красивый, он решил, что этих качеств в соединении с уверенностью в себе - а
сама его уверенность проистекала из уверенности в обладании этими
качествами - достаточно, чтобы покорить красивую, молодую, благородного
происхождения девушку. И он был немало удивлен, заметив, что его ухаживания
произвели не большее впечатление, чем ухаживания других кавалеров.
______________
* Граф Шаролэ, сын герцога Жана, был женат на дочери короля Карла VI,
принцессе Мишель.
Первое, что пришло на ум сиру де Жиаку, - это что у него есть
соперник. Он словно тень следовал всюду за мадемуазель де Тьян, он следил
за каждым ее жестом и перехватывал каждый взгляд, но как ни изощрялась его
ревность, в конце концов он пришел к выводу, что ни один из окружавших ее
молодых людей не был предпочтен ему и не был более удачлив. Он был богат,
носил благородное имя, и пусть она не любит его, но, может быть, если б он
предложил ей руку, это польстило бы ее тщеславию. Вежливый ответ
мадемуазель де Тьян не оставлял и тени надежды, и сир де Жиак замкнул в
своем сердце свою любовь. Но он находился на грани помешательства, думая
все время об одном и не будучи в состоянии что-либо изменить. Единственным
его спасением была разлука, он нашел в себе силы прибегнуть к этому
средству, вот тогда-то, получив наставления герцога, он и вернулся к
королеве.
Едва истекло полтора месяца, как ему пришлось вновь отправиться в
Дижон, дабы передать вести от королевы. Его отсутствие оказалось более
благотворным, нежели присутствие: герцог принял его с необычайною
любезностью, а мадемуазель де Тьян с благосклонностью. Он не мог поверить
такому счастью, но в один прекрасный день герцог Жан предложил де Жиаку
свое посредничество - между ним и тою, кого он любил. Такая серьезная
протекция устраняла многие препятствия, сир де Жиак принял предложение
герцога с восторгом, второй ответ мадемуазель де Тьян был настолько же
обнадеживающим, насколько первый удручающим, а это доказывало или - что
мадемуазель де Тьян поразмыслила и приняла во внимание достоинства рыцаря,
или - что герцог имел на нее очень большое влияние; словом - в подобных
обстоятельствах никогда не следует слишком доверять первому порыву женщины.
Герцог объявил, что он вернется в Париж не раньше, чем будет
отпразднована свадьба. Свадьба была великолепной. Герцог пожелал взять на
себя все расходы, утром состоялись турниры и поединки, в которых все
участники показали прекрасное искусство; на обед подали великолепные
кушанья, отмеченные высокой изобретательностью, а вечером была разыграна
мистерия "Адам, получающий из рук бога Еву", принятая всеми с восхищением.
Для постановки ее из Парижа специально вызвали известного поэта, его
путешествие ему ничего не стоило, а он еще получил как вознаграждение
двадцать пять золотых экю. Все это происходило с 13 по 20 июня 1418 года.
Наконец герцог Жан рассудил, что настал момент для возвращения в
столицу. Он поручил сиру де Жиаку предупредить о его приезде. Но тот
согласился разлучиться со своей молодой супругою, только когда герцог
пообещал, что введет ее в окружение королевы и доставит в Париж. По дороге
в Париж де Жиак должен был предупредить Изабеллу Баварскую, что герцог 2
июля заедет за ней в Труа.
Четырнадцатого июля Париж был разбужен звоном колоколов. Герцог
Бургундский и королева подошли к Сент-Антуанским воротам. Народ высыпал на
улицу; дома, мимо которых должны были проследовать в Сен-Поль герцог и
королева, были обтянуты коврами, словно ждали самого господа бога; город
забросали цветами, изо всех окон торчали женские головки. Шестьсот буржуа в
голубых головных уборах, возглавляемые сеньором де Л'Иль-Аданом и сиром де
Жиаком, несли ключи от города, дабы вручить их победителям. За ними
следовала огромная толпа, разделенная по корпорациям, каждая из которых
несла свое знамя. Народ радостно приветствовал победителей, забыв о том,
что он не ел ничего вчера и ему нечего будет есть завтра.
Наконец кортеж приблизился к королеве, герцогу и их свите, сидевшим
верхом на лошадях. Буржуа, несший золотые ключи на серебряном блюде,
подошел к герцогу и преклонил перед ним колено.
- Монсеньер, - сказал де Л'Иль-Адан, коснувшись ключей кончиком
обнаженной шпаги, - вот ключи от вашего города: город ждал вашего прибытия,
чтобы вручить их вам.
- Дайте мне их, сир де Л'Иль-Адан, - сказал герцог, - ибо, по всей
справедливости, вам принадлежит право коснуться их раньше меня.
Л'Иль-Адан соскочил с коня и, взяв ключи с блюда, почтительно протянул
их герцогу, и тот прицепил их к луке седла, рядом с боевым оружием. Многие
сочли это вызовом со стороны человека, - который входил в город не для
войны, а для мира, что, однако, не охладило всеобщего энтузиазма, - так
велика была радость от встречи с королевой и герцогом.
Тут к герцогу подошел какой-то горожанин и протянул ему два голубых
бархатных камзола: один для него, другой для его племянника графа Филиппа
де Сен-Поль*.
______________
* Граф де Сен-Поль был сыном герцога Брабантского, убитого в сражении
при Азенкуре.
- Благодарю вас, - сказал герцог, - это очень любезно: вы предугадали
мое желание вернуться в ваш город одетым в цвета королевы.
И, сбросив с себя свое платье, он переоделся в голубой камзол,
приказав своему племяннику поступить так же. Со всех сторон раздались
радостные крики:
- Да здравствует Бургундия! Да здравствует королева!
Грянула музыка, и толпа, разделившись надвое, образовала живую
изгородь, освободив проход для королевы и герцога. А сир де Жиак, увидев
среди приближенных королевы Изабеллы свою жену, покинул предписанное ему
этикетом место и, подстегиваемый нетерпением, занял место подле нее. Кортеж
двинулся в путь.
Всюду, где бы он ни проходил, его встречали восторженными криками, в
них звучала надежда; из всех окон, словно благоуханная снежная лавина,
обрушивались на проходивших охапки цветов, цветы устлали всю мостовую под
копытами лошади, на которой восседала королева. Все будто опьянели от
счастья, безумцем должен был быть тот, кто вздумал бы сказать, когда кругом
все ликовало, что совсем еще недавно на этих улицах, засыпанных свежими
цветами, звенящих от радостных возгласов, совершались убийства, лилась
кровь и корчилась агония.
Кортеж остановился перед зданием дворца Сен-Поль. Король уже ждал,
стоя на верхней ступеньке крыльца. Королева и герцог спешились и поднялись
по лестнице. Король и королева обнялись: народ возликовал, словно все
разногласия потонули в этом поцелуе. Но он забыл, что со времен Иуды и
Христа понятия поцелуй и предательство сопутствуют одно другому.
Герцог преклонил перед королем колено, но тот сам помог герцогу
подняться.
- Кузен мой герцог Бургундский, - сказал король, - забудем прошлое;
наши разногласия навлекли на страну столько бед, но мы надеемся,
благодарение богу, если вы нам в этом поможете, найти для их врачевания
надежное, доброе средство.
- Государь, - отвечал герцог, - то, что я делал, я делал для блага
Франции и дабы не посрамить чести вашего величества; те, кто говорил вам
противное, были гораздо больше вашими врагами, нежели моими.
И, сказав так, герцог поцеловал руку короля, тот повернулся и вошел в
двери замка Сен-Поль, королева, герцог, весь их двор последовали за
королем: все, что сверкало золотом, оказалось внутри дворца, народ же
остался на улице, и двое стражников, поставленных у дверей дворца,
воздвигли вскоре стальной барьер, который всегда разделяет принца и
подданных, королевское и народное. Велика важность! Народ был ослеплен, он
не заметил, что ему не было адресовано ни одного слова и ничего не обещано.
Он стал расходиться, продолжая кричать: "Да здравствует король! Да
здравствует Бургундия!" Только к вечеру обнаружилось, что он еще более
страдает от голода, чем накануне.
На следующий день, как обычно, то там, то сям стали скопляться группы
людей. Поскольку не предвиделось ни праздника, ни праздничного шествия,
народ направился к дворцу Сен-Поль, теперь уже не для того, чтобы
восславлять короля и Бургундию, а чтобы потребовать хлеба.
На балконе показался герцог Жан; он уверил, что делает все, чтобы
Париж перестал страдать от голода и нищеты, но добавил: это стоит большого
труда, ведь Арманьяки опустошили все окрестности столицы.
Народ признал справедливость его доводов и потребовал, чтобы ему
выдали всех пленников Бастилии, ибо те, кого там стерегут, могут откупиться
золотом, а народ хочет распорядиться ими по-своему.
Герцог ответил обезумевшим от голода людям, что все будет сделано
согласно их желанию. В результате вместо хлеба, которого не было, народу
выделили паек из семи пленников. Вот их имена: мессир Ангерран де Мариньи,
мученик и потомок мученика; мессир Гектор де Шартр, отец архиепископа
Реймского, и богатый горожанин Жан Таранн, - история забыла имена четырех
остальных*. Народ перерезал им глотки и на время затих. Таким образом
герцог избавился от семерых врагов и выиграл один день - все складывалось к
его выгоде.
______________
* Ювенал, Ангерран де Монтреле.
На следующий день снова собрания, снова крики - и еще "паек" из
пленников; однако на этот раз больше хотели хлеба, чем крови: четырех
несчастных, к их великому удивлению, отвели в тюрьму Шатле и передали
прево, затем толпа отправилась грабить дворец Бурбонов, там она нашла
знамя, на котором был вышит дракон - лишнее доказательство сговора
Арманьяков и англичан, поэтому знамя понесли показать герцогу, затем,
изодрав его, проволокли по грязи с криками: "Смерть Арманьякам! Смерть
англичанам!" Но убивать никого не стали.
Между тем герцог видел, что бунт, точно прилив, все ближе
пододвигается к нему: он в страхе подумал, что народ, долгое время
клевавший на ложную приманку, теперь разберется, в чем дело. И вот ночью он
вызвал к себе нескольких именитых граждан города Парижа, и те пообещали,
что, если он решится восстановить порядок и поставить все на свои места,
они придут ему на помощь. Обнадеженный герцог стал спокойно ждать
следующего дня.
На следующий день из всех глоток вырвался лишь один-единственный крик,
выражавший общую нужду: "Хлеба! Хлеба!"
Герцог вышел на балкон и хотел говорить. Его голос покрыли вопли.
Тогда он, безоружный, с непокрытой головой, спустился в толпу,
изголодавшуюся, отчаявшуюся, и, пожимая протянутые к нему руки, стал
пригоршнями раздавать золото. Толпа сомкнулась вокруг него, она то сжимала
его своими кольцами, то накатывала волнами, такая же страшная в своей любви
- любви льва, как в своей ярости - ярости тигра. Герцог почувствовал, что
если он не противопоставит этой страшной силе мощь слова, то он погиб, - и
герцог начал говорить, но опять его голос потерялся в шуме, как вдруг он
заметил человека, который, по всей видимости, оказывал влияние на толпу, и
воззвал к нему. Тот взобрался на тумбу и крикнул: "Тише! Герцог хочет
говорить. Давайте послушаем". Толпа повиновалась, умолкла. На герцоге был
бархатный, расшитый золотом камзол и дорогая цепь на шее, а тот человек был
бос и одет только в темно-красный кафтан и старую красную шапчонку. Однако
он добился того, о чем тщетно просил могущественный герцог Жан Бургундский.
Другие его приказания были также выполнены без промедления. Когда
настала тишина, он сказал:
- Отступите.
Толпа раздвинулась, и герцог, до крови кусая губы от стыда, - ведь ему
пришлось прибегнуть к услугам простолюдина, - поднялся на крыльцо, ругая
себя за то, что спустился с него. Человек, отдававший приказания, встал
рядом с ним, обвел глазами толпу, дабы удостовериться, что она готова
слушать, и сказал принцу:
- Теперь говорите, мой герцог, вас слушают.
С этими словами он, словно верный пес, лег у ног герцога.
Тем временем кое-кто из сеньоров, находившихся во дворце Сен-Поль,
вышли наружу и стали позади герцога, готовые в нужную минуту оказать ему
поддержку. Герцог сделал знак рукой, человек в красном кафтане властно
протянул: "Ш-ш-ш!", прозвучавшее как грозный рык, и герцог заговорил.
- Друзья мои, - сказал он, - вы просите у меня хлеба. Я не могу дать
вам хлеба. Его едва хватает для королевского стола, королю и королеве. Вы б
не бегали без толку по улицам Парижа, а лучше пошли бы да и взяли приступом
Маркуси и Монтери, где укрылись дофинцы*, в этих городах много припасов, вы
прогоните оттуда врагов короля, которые сняли весь урожай, вплоть до самых
ворот Сен-Жак, а вам мешают сделать то же.
______________
* Так стали называть сторонников дофина после смерти графа
Арманьякского.
- Лучшего и желать не надо, - отвечала толпа, - дайте нам только
вождей.
- Сир де Коэн, сир де Рюп, - сказал, полуобернувшись, герцог,
обращаясь к рыцарям, стоявшим позади, - вы хотите иметь армию? Я вам даю
ее.
- Да, монсеньер, - ответили те, выступая вперед.
- Друзья мои, - продолжал герцог, обращаясь к толпе и указывая на тех,
кого мы только что назвали, - хотите вы, чтобы вашими вождями были эти
славные рыцари? Вот они, берите.
- Они ли, кто другой, - лишь бы шли впереди.
- Тогда, господа, на лошадей, - сказал герцог, - да поживее, - добавил
он вполголоса.
Герцог собирался уже войти в дом, но тут человек, лежавший у его ног,
поднялся и протянул ему руку; герцог пожал ее, так же как пожимал и другие
протянутые к нему руки: ведь он был кое-чем обязан этому человеку.
- Как тебя зовут? - спросил он.
- Каплюш, - отвечал мужчина, стаскивая свободной рукой красную шапку.
- А какого ты звания? - продолжал герцог.
- Я в звании палача города Парижа.
Герцог побледнел как полотно и, отдернув руку, словно от раскаленного
железа, отступил назад. Жан Бургундский перед лицом всего Парижа сам выбрал
это крыльцо постаментом сговора - сговора самого могущественного принца
христианского мира с палачом.
- Палач, - глухим, дрожащим голосом произнес герцог, - отправляйся в
Шатле, там для тебя найдется работа.
Мэтр Каплюш по привычке беспрекословно повиновался приказу.
- Благодарю, монсеньер, - сказал он. Затем, спустившись с крыльца,
громко добавил: - Герцог - благородный принц, но он не возгордился, он
любит свой бедный народ.
- Л'Иль-Адан, - сказал герцог, протягивая руку в направлении, в каком
удалялся мэтр Каплюш, - следуйте за этим человеком: или я лишусь руки, или
он головы.
В тот же день сеньоры де Коэн, де Рюп и мессир Голтье Райар с пушками
и орудиями для осады вышли из города Парижа. Они без всяких усилий увели с
собой десять тысяч человек - самых смелых из взбунтовавшегося
простонародья. Ворота Парижа закрылись за ними, и вечером через все улицы
протянули цепи, словно перегораживали реки. Представители корпораций вместе
со стрелками несли ночной дозор, и впервые за последние два месяца ночь
прошла спокойно: никто не призывал ни убивать, ни жечь.
А Каплюш тем временем направился к Шатле, мечтая о расправе, которую
он учинит завтра, и о чести, которую ему, как всегда, окажет двор, если
будет присутствовать при казни; от такого поручения, оттого, что руку ему
пожала столь высокая особа, гордость распирала его. Каплюш надулся от
важности, видно было, что он доволен собой, он шел, рассекая в различных
направлениях правой рукой воздух, словно репетируя сцену, в коей завтра ему
предстоит сыграть столь значительную роль.
Так он дошел до дверей Шатле, стукнул в них один раз: быстрота, с
какой привратник открыл двери, свидетельствовала о том, что тот, кто
стучит, пользуется особой привилегией, а именно - не ждать, и что
привратник знает об этом.
Семья тюремщика ужинала, он предложил Каплюшу отужинать вместе с ними,
и то...
