Томас Делонэ. Томас из Рэдинга
страница №2
... бы не моя к вам дружба, я никогда бы большездесь не появился!
- Я вам верю, - сказал старик Бузэм.
Так за разговорами прошел весь обед. Когда они встали из-за стола,
Мартин и Ходжкинс продолжали говорить о своих делах, а Кэсзберт взял Бузэма
за руку и сказал:
- Хозяин, я хочу поговорить с вашей женой. Я думал, что она уже
помирилась со мной, но так как она все еще сердится и обижена на меня, я
хочу посмотреть, что она мне скажет.
Затем он вышел в кухню и сказал:
- Да будет господь бог с вами, добрая хозяюшка!
- Тогда нужно вам уйти.
- Почему? - спросил тот.
- Потому что господь бог никогда не бывает там, где негодяи.
- Ну, уж и сокровище! - сказал он. - Если бы у меня была такая жена,
как вы, я поставил бы дьяволу вместо свечки ее изображение из сала.
Тогда она нахмурила брови и стала его поносить, говоря:
- Грубиян, зубы-то у тебя, как клыки у свиньи! Убирайся вон, болван, из
моей кухни, не то я сделаю тебе плешь как у монаха, обварив тебе голову
кипящей кашицей!
- Мне уйти? - сказал он. - О-о, тебе не нужно повторять этого два раза;
удивляюсь, как это у твоего мужа волосы дыбом не встают от твоих ужасных
манер!
Он вернулся в большую залу, сел рядом с Бузэмом и сказал ему:
- Жаль мне, дорогой хозяин, что вам, в вашем пожилом возрасте, который
требует спокойствия, приходится страдать от такой мегеры.
- О, да, помоги мне, господи, помоги мне, господи! - сказал старик и
направился к конюшне; жена вышла из кухни и стала целоваться с Кэсзбертом.
Час спустя старый хитрец приказал оседлать свою лошаденку, чтобы
отправиться в поля. Едва успел он выехать, как Кэсзберт и его хозяйка стали
вдруг такими добрыми друзьями, что немедленно исчезли в одном из чуланов и
заперли на ключ дверь за собой. Муж, который оставил человека следить за
ними, тотчас вернулся и потребовал чемодан, который находился как раз в том
чулане. Слуга не мог найти ключа. Бузэм приказал взломать дверь. Услышав это
изнутри, они сами открыли дверь.
Увидев свою жену, муж воскликнул с удивленным видом:
- О-о, страсть моего сердца, что ты здесь делаешь? Как, вы здесь оба?
Да ведь вы друг друга терпеть не можете? Вот к чему привели ваши споры,
язвительные намеки, издевательства и грубая ругань? О-о, какие же вы
лицемеры!
- Послушайте, хозяин, - сказал Кэсзберт, - чего вам так волноваться? Я
дал сыр своему земляку Ходжкинсу, чтобы он взял его с собой и выдержал у
себя, а пока что передал его вашей жене на хранение до его отъезда. Чего ж
тут особенного, что она пошла разыскивать мой сыр?
- Да, - сказал старик, - а дверь, вероятно, была заперта для того,
чтобы сыр не сбежал?
- Дверь, - сказала жена, - заперлась за нами сама собой, так что мы
даже этого не заметили, а так как у ней замок с пружиной, то снаружи ее
нельзя было открыть.
- Моя милая жена, - сказал он ей, - я вам так же доверяю, как
крокодилу. А что касается вашего спутника, так я покажу ему, как таскаться
за сырами!
Затем он приказал своим людям схватить его и связать по ногам и рукам.
После того как это было исполнено, они подняли его в корзине к отверстию в
крыше залы, через которое выходит дым {Камины стали распространяться в
Англии только в царствование Елизаветы. До того времени для выхода дыма и
очищения воздуха пользовались простыми отверстиями в потолке.}. Они оставили
его там висеть всю ночь, вплоть до обеденного часа. Кэсзберт должен был
присутствовать на банкете, но Мартин Ходжкинс никак не могли уговорить
своего разгневанного хозяина спустить его вниз.
Бузэм так упарился, подвешивая Кэсзберта, что он снял с себя несколько
своих одежд и две пары свои подбитых мехом чулок, чтобы несколько
прохладиться и успокоиться. Но в то же время он клялся, что Кэсзберт будет
висеть над потолком хотя бы семь лет, если королевские сыновья сами лично не
придут попросить об его освобождении, и это в особенности терзало Кэсзберта.
Когда Коль и другие суконщики с востока получили известие об его
приключении, они не могли удержаться от смеха при мысли о том, как он ловко
попался в свои собственные сети.
Молодые принцы, приняв приглашение суконщиков прибыли к назначенному
часу. Но в то время как все другие вышли навстречу им длинной процессией,
Симон так был занят своим жирным супом, что у него не нашлось времени
подумать о чем-нибудь другом. Заметив это, принцы приблизились к нему с
веселым видом и сказали:
- Кушай, Симон. Вот прекрасный бульон!
- Если бы он был плох, к чорту хозяйку! - сказал Симон, не повернувшись
даже, чтобы посмотреть, кто это! с ним разговаривает.
Тогда один из принцев похлопал его по плечу. Боже мой! Нужно было
видеть смущение Симона, когда он узнал королевских сыновей. Он не знал, как
ему извиниться.
Когда принцы окончили пировать, явился Джаррет и одной рукой поднял с
пола стол в шестнадцать футов длиной и на глазах принцев перенес его на
другую сторону залы над головами суконщиков, что возбудило великое удивление
зрителей.
Когда принцы собирались уже уходить, суконщики предложили им шутя
выказать свою милость по отношению к одному из их собратов, который ни
сидел, ни лежал, ни стоял.
- Тогда, стало быть, он повешен, - сказали принцы.
- Так оно и есть, сиятельные принцы, - сказали они. - Он повешен.
И они рассказали им всю историю. Когда принцы выслушали их, они
отправились в гостиницу Бузэма и, взглянув на потолок, увидали бедного
Кэсзберта, втиснутого в корзину и полумертвого от действия дыма. Ему было
очень стыдно, но все-таки он жалобно попросил его освободить.
- Что он сделал? - спросили принцы.
- Ничего, - сказал Кэсзберт, - с дозволения ваших милостей ничего,
кроме того, что я искал сыр.
- Да, - сказал Бузэм, - но он не мог найти его без моей жены. Негодяй
наелся баранины за обедом, и он не мог переварить своей пищи без сыра. За
это я его и заставил попоститься двадцать часов. Теперь ему ничего не нужно
будет больше для возбуждения аппетита.
Один из принцев сказал:
- Я прошу вас его освободить. Если вы снова найдете его во ржи, вы
можете бросить его в болото.
- Я готов, - сказал старик, - сделать все, что ваша милость прикажет
или пожелает.
Тогда Кэсзберт был спущен и развязан. Когда он оказался на свободе, он
заявил, что впредь никогда его ноги больше не будет в этой гостинице.
Говорят, что в память этого события старик Бузэм приказал, чтобы раз в
году даром подавали сыр всякому, кто, придя в гостиницу, о том бы попросил.
Этот обычай еще существует.
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Как жена Симона из Саусзэмтна, думая только об удовольствиях и нарядах,
попросила у своего мужа позволения отправиться в Лондон, как, получив это
позволение, она уговорила сопровождать себя жену Сэттона из Салисбэри,
которая захватила с собой Крэба, и как Крэб предсказал многие события.
Когда все суконщики вернулись из Лондона, жена Симона из Саусзэмтна,
которая всегда смеялась и шутила со своим мужем, открыла ему однажды свои
мысли и сказала:
- Ах, боже мой, дорогой мой супруг, неужели вам никогда не придет в
голову свозить меня в Лондон? Неужели я должна оставаться взаперти в
Саусзэмтне, как попугай в клетке, или каплун в своей кастрюле? Я прошу вас в
награду за все мои труды, заботы и беспокойства дать мне только одну неделю
отдыха, чтобы увидать этот прекрасный город. Чего стоит жизнь, если в ней
нет ни капли удовольствия? И есть ли какое-нибудь более невинное
удовольствие, чем познакомиться с нравами и обычаями неизвестных стран! Если
ты меня любишь, дорогой супруг, не откажи мне в этой скромной просьбе! Ты
знаешь, что я не какая-нибудь потаскуха и очень редко приставала к тебе с
тем, чтобы ты взял меня с собой в путешествие. Бог знает, быть может, это в
последний раз я о чем-нибудь прошу у вас.
- Жена, - сказал он, - я согласился бы с удовольствием, но ты знаешь,
что очень трудно устроить так, чтобы мы могли уехать оба в одно и то же
время. Когда у тебя на руках большое дело, нельзя жить без забот. Если ты
хочешь поехать в Лондон без меня, то кто-нибудь из моих людей проводит тебя;
в твоем кошельке будет столько денег, сколько тебе понадобится. Но мне ехать
с тобой нельзя, мои дела мне этого не позволяют.
- Супруг мой, - сказала она, - я принимаю твое любезное предложение;
быть может, я попрошу отправиться вместе со мной и куму Сэттон.
- Мне это будет очень приятно, - сказал муж. - Готовься же выехать,
когда тебе вздумается.
Получив это разрешение, она послала своего слугу Уизела (Ласочку) в
Салисбэри, чтобы узнать, согласится ли кума Сэттон сопровождать ее в Лондон.
Куме Сэттон пришлось по душе предложение кумы Симон; она не находила ни
минуты покоя до тех пор, пока не получила позволения от своего мужа. Потом,
когда она его получила, она пораздумала и решила, что их удовольствие было
бы неполным, если бы они поехали только вдвоем. Хитрая кумушка послала со
своим слугою, Крэбом Чудаком, письма к жене Грэя и к жене Фитцаллена,
назначая им встречу в Рэдинге. Довольные предложением, они согласились и не
преминули согласно обещанию прибыть в Рэдинг. Оттуда, захватив с собой еще
жену Коля, они отправились все вместе в Лондон, каждая со своим слугою, и
там разместились по-двое у своих подруг.
Когда лондонские купцы узнали об их прибытии, они стали каждый день
приглашать их к себе и прекрасно их угощали. Когда они отправлялись
осматривать достопримечательности города, жены лондонских купцов
сопровождали их, разодевшись как можно наряднее. Жены суконщиков огорчались,
что у них нет таких красивых нарядов.
На Чипсайде {Конечно, Делонэ описывает здесь современный ему Лондон, а
не Лондон XI в. Стоу в своем "Описании Лондона", вышедшем в 1598 г.,
приписывает те же ремесла тем же улицам, подтверждая, таким образом,
точность Делонэ.}, куда их привели, они восторгались ювелирными магазинами и
с другой стороны улицы - роскошными галантерейными лавками, витрины которых
блистали всевозможными цветными шелками. На улице Уэтдинга они видели
множество суконщиков, у святого Мартиника - башмачников, у церкви святого
Николая - мясные лавки, на конце старого Монетного рынка - рыбные лавки, на
улице Кэндльуика - ткачей; потом они посетили Еврейскую улицу, где живут все
евреи, и крытый рынок на Блэкуэлле, где обычно собирались провинциальные
суконщики.
Дамы пошли потом к церкви св. Павла, колокольня которого так высока,
что как будто она уходит в облака, а на верхушке ее находится огромный
флюгер из чистого серебра. Этот флюгер кажется человеческому взгляду не
больше воробья: так высоко он посажен. После он был украден одним хитрым
калекой, который ухитрился ночью забраться на верхушку колокольни и спустить
его оттуда вниз. На это украденное им серебро и на большую сумму денег,
собранную им за его жизнь нищенством, он воздвигнул ворота на севере города,
которые до сих пор называют Крипльгэйт (Ворота калеки) {Кража флюгера -
обычная тема в легендах всех городов.}.
Оттуда они отправились к Тауэру (лондонская башня), башне, которая была
построена Юлием Цезарем, римским императором. Они там видели соль и вино,
сохранившиеся со времен нашествия римлян в Англию, задолго до Р. X. Вино
стало таким густым, что его можно было резать, как студень. Они видели также
монету, сделанную из толстой кожи, которая некогда имела обращение среди
населения.
Когда они вдосталь насмотрелись на все эти достопримечательности, они
возвратились в свои помещения, где для них были заказаны роскошные ужины со
всеми тонкостями стола, какие только можно себе вообразить.
Теперь нужно вам сказать, что спутники-ткачи, прибывшие из провинции со
своими госпожами, увидя лондонских ткачей с улицы Кэндльуик, немедленно
возымели великое желание потягаться с ними. Они тотчас начали вызывать на
состязание, кто из них сработает лучше.
Ласочка сказал:
- Я хочу состязаться с кем угодно из вас на крону; принимайте, если вы
посмеете только; тот, кто скорее всех соткет ярд материи, получит крону.
Один из лондонцев ответил:
- Это вас, мой друг, мы лучше всего "обработаем". Если бы даже заклад
был в десять крон, мы и то принимаем вызов. Но мы ставим только условие,
чтобы каждый доставил свои собственные челноки.
- Решено, - сказал Ласочка.
Они встали за станки, и Ласочка проиграл. Затем другой из приезжих
взялся за дело, но и он также проиграл. Лондонцы торжествовали над
деревенщиной и отпускали им язвительные шуточки.
- Бедняжки, - говорили они, - сердце у вас твердо, да руки слабы.
- Нет, - говорил другой, - в этом виноваты их ноги {Станок приводился в
движение при помощи педали.}. Скажите мне, дружище, английский ли вы
уроженец.
- А в чем дело? - спросил Ласочка.
- А в том, что у вас икры на подъеме {Вероятно, намек на
элефантиазис.}.
Крэб, вообще гневный по натуре, раскипятился, как адвокат на суде, и
держал пари на четыре кроны против двух, что он выиграет. Те приняли пари.
Они взялись за работу. Но Крэб побил их всех. Лондонцы, с которых сбили
спесь, примолкли.
- Так вот, - сказал Крэб, - так как мы ничего не проиграли, то и вы
ничего не выграли. А ввиду того, что нельзя быть хорошими ткачами, не будучи
добрыми товарищами, то, если вы хотите пойти с нами, мы угостим вас пивом.
- Сразу видно ткача и доброго малого, - сказал другой.
И вот они отправились вместе в гостиницу "Красный крест". Когда они
заняли место и хорошо выпили, они начали весело болтать и превозносили Крэба
до небес. Крэб клялся, что он поселится у них.
- Нет, это невозможно, - сказали они. - Король дал нам привилегию, по
которой никто не может получить у нас работу, если он сначала не прослужит
семи лет в Лондоне в качестве ученика.
На это Крэб ответил, по своему обыкновению, пророчеством:
- _Близок день, когда король этой прекрасной страны - Дарует вам еще
большую привилегию: право носить красное одеяние - И образовать единое
братство, - Первое, которое будет учреждено в Лондоне. - Другие ремесла,
уязвленные в своем самолюбии, - Захотят быть в том же положении, - Тогда вы
заживете чудесно. - Но я скажу вам еще одно: Придет день, до Страшного суда,
- Когда не будет на улице Кэнном ни одного ткацкого станка. - Ни одного
ткача там не будет жить. - Ты найдешь людей, пользовавшихся самым большим
доверием, - Ибо суконное дело тогда придет в упадок, - И люди, которые жили
им, будут разорены. - Однако будут люди, которые узрят время, - Когда это
производство будет восстановлено, - Когда байльи из Сарума, - Купит деревню
Епископа {(Bishop's town) Город Епископа на севере Салисбэри. Делонэ здесь
делает местные намеки, касающиеся страны суконщиков.}. Там, где никогда не
сеяла рука человеческая, - Произрастут и будут собраны хлеба - И вайда
{Красильное растение (Usatis tinctoria).}, которая поставляет нам все
прочные краски, - Возрастут на этом участке земли, теперь бесплодном. - В
эти времена я говорю вам открыто, - Те, которые еще будут живы, - Увидят
скромную молодую девушку, - В городе Салисбэри, - Красивую лицом и с добрым
характером, - С прелестными глазами и, однако, слепую, как стена. - Эта
бедная слепая молодая девушка, говорю я, - Будет богато одета, когда она
придет в возраст - И тот, кто возьмет ее себе в жены - Будет вести
счастливую и радостную жизнь. - Он будет самым богатым из суконщиков, -
Какого никогда еще не видали в - этой стране. - Но такого суконного дела,
каким мы его знали, - Никогда больше не увидят в Лондоне, потому что ткачи,
которые будут больше всех зарабатывать, тогда - Будут работать ткани для
исподнего платья. - Язва гордости коснется торговых людей, - И их хозяйки
покинут прялки. Тогда бедность повсюду - Захватит рабочих-ткачей. Тогда же
из "Орлиного гнезда" {Городом "Орлиного гнезда" назывался Шэфтсбэри.}, - С
горячечной поспешностью построенного на Западе, - Придет народ с ловкими
руками - И введет в стране новый способ тканья - Благодаря своим прибылям,
которые, как из ведра, посыплются на них. - Они возьмут в свои руки ткацкую
биржу. - Но их благоденствие не будет продолжительно - Их безумие послужит
причиной их гибели. - Тогда люди будут стыдиться - Носить это имя ткачей. -
И все это произойдет - Так же верно, как то, что в моей кружке - пиво_.
Когда простолюдины, окружавшие Крэба, послушали, как он говорит, они
проникнулись удивлением к нему и уважением.
- Чего вы, приятели, - сказал Ласочка, - удивляетесь на него? Ведь он
может вам наговорить сотни таких причитаний. Потому мы и называем его нашим
"Пророком на всякий случай".
- Его имя соответствует его внешности, - сказали они. - Мы никогда в
жизни не слыхали ничего подобного. Если бы все это оправдалось, это было бы
очень интересно.
- Не сомневайтесь в том. Это все оправдается, - сказал Ласочка. - В
подтверждение вот что я вам скажу: стоило ему раз увидать, как наш Ник
поцеловал Нель, и он немедленно сочинил такое двустишие:
Сей поцелуй тебя обогатит, о Нель:
Младенца даст тебе чрез тридцать шесть недель!
И, честное слово, послушайте, что я вам скажу! Мы считали недели.
Оказалось как раз так, подошло так точно, как задница Ионы к столчаку. С тех
пор наши девушки не решаются целоваться с парнями у него на глазах.
Затем они расстались, и каждый отправился по своим делам: лондонские
ткачи к своим станкам, а приезжие к своим барыням. После многочисленных
пиров и развлечений жены суконщиков вернулись к себе домой, порастрясши свои
кошельки, но понабравшись спеси. Жена Симона из Саусзэмтна говорила даже
другим своим спутникам, что она совершенно не понимает, почему их мужья не
обращаются с ними так же хорошо, как лондонские купцы обращаются со своими
женами.
- Потому что, - говорила она, - в конце концов, мы все так же
представительны, как самые важные из них, так же хорошо сложены, так же
красивы лицом, с такими же стройными и изящными ножками; так почему же нам
не быть так же хорошо одетыми, как они, раз у наших мужей имеются на то
средства?
- Правда, кума, - сказала жена Сэттона, - я прямо краснела, когда
видела, как они расфрантились и важничают, а мы одеты так по-старомодному.
- Ах, боже мой, - говорила другая, - мой муж купит мне платье в
Лондоне, а не то я ему покажу, где раки зимуют!
- И я тоже, - сказала вторая.
- И я тоже, - сказала третья.
И все твердили одно и то же. Когда они вернулись к себе, у их мужей
голова кругом пошла, в особенности у Симона; его жена каждый день приставала
к нему с тем, чтобы он достал ей полный подбор нарядов из Лондона.
- Моя дорогая супруга, - сказал он ей, наконец, - довольствуйся своим
положением; что подумали бы о нас байльи, если бы я разрядил тебя, как паву,
и ты затмила бы их жен своими нарядами. Они подумали бы, что или я сошел с
ума, или что у меня больше денег, чем их есть на самом деле. Сообрази то,
пожалуйста, моя дорогая супруга, что те, кто начинают строить из себя важных
персон, кончают нищенством. А потом, одного этого было бы достаточно, чтобы
повысить взимаемый с меня королевский налог. Очень часто случается, что о
средствах человека судят по тому, как одевается его жена. Мы, провинциалы,
будем скромны. Добротная серая шерстяная ткань, хорошее сукно на пеньковой
основе - вот что подходит для нас. Уверяю тебя, моя супруга, что для нас так
же неприлично одеваться под лондонцев, как лондонцам одеваться под
придворных.
- Что вы тут мне рассказываете, - сказал она, - господин супруг? Разве
мы созданы господом богом не так же, как лондонцы, и не такие же
верноподданные короля, как и они? Раз мы так же богаты, то почему бы нам и
не наряжаться так же, как они? Если тут имеется для нас какая-нибудь
разница, то она заключается только в том, что наши мужья не относятся к нам
так же хорошо, как лондонские мужья к своим женам. Вот в чем ваш недостаток.
Тамошний сапожник одевает свою жену лучше, чем здешний суконщик. Продавщицы
устриц в Лондоне, уличные торговки фруктами по праздникам расфранчиваются
лучше, чем мы. Я видела, как служанка одного из наших купцов шла с ведром
воды на плече, а на пальцах у ней было с дюжину золотых колец. - Поверь мне,
- сказал он, - она заработала их не без труда! Но ведь, женушка, нужно
принять в соображение и то, что Лондон - столица и главный город Англии. На
него все иностранцы обращают свои взоры. Это королевская резиденция, место
пребывания его величества. Народы всего мира стекаются в Лондон. Вполне
естественно и уместно, чтобы граждане такого города одевались не так, как
крестьяне, а носили бы для поддержания чести страны соответственные одеяния,
которые производили бы на посетителей впечатление пристойности и хорошего
тона.
- Но если бы и мы, провинциалы, были одеты не хуже их, - сказала она, -
разве бы это не поддержало тоже чести страны?
- Жена, - сказал он, - бесполезно спорить дальше. Это невозможно по
тысяче причин.
- Ну, тогда, - сказала она, - переедем жить в Лондон.
- Это легко сказать, - отвечал муж, - но нелегко сделать. Итак, прошу
тебя, прекрати свою болтовню; ты говоришь совсем, как дурочка.
- А, господин супруг! Ваши старые мужицкие привычки, очевидно, всегда
останутся при вас! Вы будете держать меня при себе как наемницу и вьючное
животное. Только бы деньги не выходили из вашего кошелька, а какое о вас
мнение, вам все равно. Но чем быть одетой так, как одевается какая-нибудь
пастушка гусей, я лучше буду ходить уже совсем голой. Я напрямки вам говорю:
для меня унизительно, что вы на меня напяливаете какое-то серое платье, как
будто я ничего вам не принесла в приданое. До нашей свадьбы вы клялись, что
у меня будет все, чего бы я ни попросила, но теперь это забыто.
С такими словами она вошла к себе в комнату и вскоре так заболела, что
должна была лечь в кровать. Лежа в кровати, она в эту ночь глубоко вздыхала,
стонала и кричала и никак не могла успокоиться. На следующий день, когда она
встала, с ней, бедненькой, случился обморок, который переполошил всех ее
горничных. Они побежали к ее мужу, крича:
- Увы, увы, наша госпожа умерла!
Муж тотчас же поднялся к ней в комнату и стал тереть виски своей
супруге, потом послал за водкой, приговаривая:
- Ах, мое сердечко! Ну, скажи что-нибудь, моя милая женушка! Боже мой,
боже мой, позовите соседок, эй, вы, стервы!
Тогда госпожа Симон подняла голову, глубоко вздохнула, потом тотчас же
снова потеряла чувства, и, поверьте мне, муж должен был употребить много
усилий, чтобы сохранить ей остаток жизни. Когда она пришла в себя, -
- Как ты себя чувствуешь, моя женушка? - сказал он ей. - Чего ты
хочешь? Ради бога, скажи мне, чего ты хочешь, и ты это получишь.
- Уйди от меня, лгун! - сказала она. - Разве я могу тебе верить! Ты
тысячу раз говорил мне одно и то же и ты меня обманывал. Твоя грубость
разбила мне сердце. Где еще найдется такой муж-негодяй?
- Ну, не ругай меня попусту; бог знает, как я тебя люблю.
- Ты меня любишь? - Нет. Твоя привязанность ко мне всегда была только
на кончике твоего языка. Ты только того и желаешь, чтобы я умерла - готова в
том поклясться, - и я молю бога, чтобы так и случилось, как ты желаешь. Но
будь спокоен, скоро ты от меня освободишься.
Потом она глубоко вздохнула, лишилась чувств, и из груди ее раздался
продолжительный стон.
Видя ее в таком состоянии, муж почувствовал себя очень несчастным. Как
только она вновь открыла глаза, -
- Милая женушка, - сказал он, - если какое-нибудь недоразумение
является причиной твоей болезни, то скажи мне о нем; если ты знаешь, что
могло бы восстановить твое здоровье, открой мне это. Я обещаю тебе, что ты
все получишь, если бы даже это мне стоило всего моего состояния.
- Ну, мой супруг, - сказала она, - как мне верить твоим словам, когда
ты споришь со мной из-за какого-то несчастного платья?
- Хорошо, - сказал он, - ты получишь свои наряды из Лондона и все, чего
бы ты ни попросила, если бог пошлет тебе здоровья.
- Ах, мой супруг, если ты так добр ко мне, то я буду считать себя самой
счастливой женой в мире. Твои слова отогрели мне сердце. Я с удовольствием
выпила бы хороший глоток рейнского, если бы только оно было здесь.
Поверьте мне, вино тотчас же было подано.
- Ах, боже мой, - сказала она, - если бы только мне съесть маленький
кусочек цыпленка! Я чувствую, что мой желудок требует немножко мяса.
- Я очень этому рад, - сказал ее муж.
По истечении нескольких дней она совершенно поправилась. Чтобы
восстановить мир и спокойствие, ее муж принужден был одеть ее с головы до
ног по лондонской моде, причем она признавала только то, что шло с Чипсайда.
Вне Чипсайда ей ничего не нравилось, будь даже это самый первый сорт. Так
что, если бы ее платье было сшито не портным из Чипсайда, а каким-нибудь
другим, то она сочла бы себя смертельно оскорбленной.
Когда она таким образом сломила волю своего мужа, другие жены
суконщиков тотчас были осведомлены об этом. Они также пожелали быть одетыми
по моде, и с тех пор жены суконщиков из Саусзэмтна, из Глостера, из Вустера
и из Рэдинга щеголяют в таких же модных и изящных костюмах, как самые важные
купчихи из Лондона.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Как суконщики оказали помощь королю, находившемуся тогда во Франции; как
он восторжествовал над своим братом Робертом, вернувшимся вместе с ним
обратно в Англию; как суконщики чествовали его величество и его сына в
Рэдинге.
Его величество король, который вел войны во Франции против Людовика,
короля Французского, и Роберта, герцога Нормандского, потребовал из Англии
несколько отрядов солдат. Суконщики на свои собственные средства снарядили
их большое количество и отправили их к королю. Роджер, епископ
салисбэрийский, который управлял королевством в отсутствие короля,
засвидетельствовал это в своих оповещениях, которые всячески восхваляли
суконщиков. Бог даровал победу его величеству. Взяв в плен своего брата, он
с большой радостью привез его с собою в Англию и заключил его в тюрьму, в
кардифский замок, предоставив ему, однако, ту милость, что он мог заниматься
псовой охотой и охотой с соколами, повсюду в окрестностях, где бы он ни
пожелал. Герцог прожил так довольно долго, и мы вскоре подробно; поговорим о
нем.
Король, вернувшись после зимнего отдыха, летом совершил путешествие на
запад и посетил главные города. Суконщики, извещенные о том, приготовились к
торжественной встрече короля, так как он обещал посетить их всех.
Когда его величество прибыл в Рэдинг, его там приняли и чествовали с
великой радостью и торжеством. Так как Томас Коль был самым значительным
лицом во всем городе, король почтил его дом своим пребыванием, и в течение
всего этого времени его по-царски угощали, точно так же и его сыновей и
свиту. Король видел те громадное число людей, которым этот человек один
давал возможность жить. Их сердечная преданность и любовь к его величеству
были вполне явны как по их внешней осанке, так и по их подаркам. О самом
Коле у короля составилось такое хорошее мнение и получилось такое к нему
доверие, что он дал ему большие полномочия в городе. Кроме того, король
заявил, что ввиду той любви, которую эти люди проявляют к нему при его
жизни, он хотел бы, чтобы после его смерти его останки были доверены именно
им.
- Так как я не знаю, - сказал он, - в каком другом месте им было бы
лучше находиться вплоть до всеобщего воскресения, как не среди моих,
присутствующих здесь друзей, которые, вероятно, воскреснут также.
Тотчас же король приказал начать постройку прекрасного и славного
аббатства, чтобы показать свою преданность господу богу, укрепить
христианскую религию и подвигнуть своих преемников на деяния такого же рода.
Точно так же внутри города, впоследствии, он приказал воздвигнуть красивый и
большой замок, где он часто имел пребывание вместе со своим двором. Там
именно он чаще всего пребывал в последние годы своей жизни, и он повторял
суконщикам, что он считал их такими хорошими своими подданными, что он хотел
быть их соседом и жить среди них.
После празднеств в Рэдинге его величество король продолжал свои
посещения городов западной области, объехав все ее графства. Он расцветал от
удовольствия, видя, как старательно все эти честные труженики преданы своему
делу. Когда он прибыл в Салисбэри, епископ с радостью принял его и проводил
его торжественно в свой дворец.
Там суконщик Сэттон преподнес его величеству кусок сукна, такого
искусного ткачества, так хорошо отделанного и в то же время такого
прелестного цвета, что король удостоил его высокой похвалы. Он так ценил это
сукно, говорят, что сделал из него себе одежду для открытия парламента,
который тогда впервые собрался в Англии. Этот первый парламент был почтен
присутствием короля в этой одежде. В воспоминание об этом подарке он оказал
впоследствии Сэттону много королевских милостей. Симон из Саусзэмтна, видя,
что король не остановился в его городе, прибыл с своей женой и со своими
рабочими в Салисбэри. К тому дню, когда король должен был покинуть этот
город, Симон приказал спланировать на вершине холма, господствующего над
Салисбэри, прелестный боскет из белых и красных роз, причем было сделано
так, что ниоткуда нельзя было заметить его остова. Внутри него находилась
молодая девушка, разодетая, как королева, и окруженная очаровательной свитой
придворных дам. Когда король приблизился, они преподнесли ему гирлянду из
цветов и оказали ему те же почести, какие римские дамы оказывали
победоносным императорам. Король был очарован. Чтобы передать ему прощальный
привет от округа, они сопровождали его часть пути по равнине под звуки
нескольких прелестных музыкальных инструментов. Когда его величество узнал,
что все это было сделано на средства одного суконщика, он сказал, что он
получил больше почестей от этого одного цеха, чем от простонародья всей
страны. Оттуда он отправился в Экзитер, щедро наградив этих молодых девушек.
Томас Дув и его сотоварищи, предвидя это посещение, заказали несколько
спектаклей. В одном из них изображался император Август Цезарь, отдающий
приказ после римского нашествия о том, чтобы их город, называвшийся до того
"Иска", принял имя Августа. Позже он стал называться "Экзитер". Там его
величество чествовали по-королевски в течение целой недели, всецело за счет
суконщиков. Но было бы слишком долго рассказывать о развлечениях и
спектаклях, которые они устраивали для короля и его свиты, и я опускаю это
из опасения наскучить вам.
Затем его величество, продолжая свой путь вдоль берега, прибыл в
Глостер, древний город, построенный бретонским королем Глоэ, который и дал
ему свое имя Глоэ-стер. Там его величество был принят суконщиком Грэем,
который считал себя происходящим из старинной фамилии Грэев, основатель
которой жил в древнем и славном замке крепости Рисзин.
Король, сопровождаемый своим братом Робертом, который тем не менее
продолжал оставаться пленником и в этот момент, был принят необычайно пышно.
Так как король выразил желание увидеть чесальщиц и прядильщиц за работой,
они немедленно были привлечены к исполнению своих обязанностей. Среди них
была прекрасная Маргарита с белоснежными руками, великолепная красота
которой овладела глазами влюбленного герцога и произвела такое впечатление
на его сердце, что с тех пор он не мог уже больше ее забыть. Его страсть
была так неистово возбуждена, что с тех пор он не мог нигде найти себе покоя
до того времени, пока не выразил письменно своих впечатлений, - но мы к
этому вернемся дальше.
Уезжая, король сказал, что для того, чтобы доставить удовольствие
населению Экзитера, его брат впредь будет их графом, и Роберт был,
действительно, первым графом Экзитера.
Оттуда его величество отправился в Вустер, где Вильям Фитцаллен
приготовил все, что было необходимо для наиболее почетного его приема. Так
как он сам был высокого происхождения, то ему нечего было учиться тому, как
принимать его величество. А он происходил из славной фамилии, владения
которой окружали город Освэстри, и это его предки окружили город стенами.
Хотя судьба была сурова к некоторым членам этой фамилии, так что их
дети принуждены были стать ремесленниками и не иметь иных владений, кроме
своих собственных рук, однако бог восстановил счастье этого Фитцаллена,
даровав ему большие богатства и славное потомство. Действительно, один из
его сыновей, Генри, крестник короля, стал мэром Лондона, первым по
установлении этой должности, и его сын Роджер был вторым.
Спектакли, которые были поставлены для короля во время его пребывания в
Вустере, были многочисленны и чудесны. Нигде он не испытал большего
удовольствия. Поэтому, уезжая, он высказал свою крайнюю признательность.
Увидав, таким образом, все свои лучшие города западной области и
посетив во время своего путешествия всех суконщиков, он вернулся в Лондон к
великому удовлетворению городских коммун.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Как Ходжкинс из Галифакса явился ко двору и жаловался королю на то, что его
привилегия не может быть использована: когда был пойман вор сукна,
оказалось невозможным найти палача для того, чтобы его повесить; как была
изобретена одним монахом машина для отрезания голов.
Когда Ходжкинс получил привилегию для города Галифакса вешать
незамедлительно, без суда воров, которые будут красть сукно ночью, ткачи
города были очень этим довольны; они воображали, что теперь их товар будет в
полной безопасности с вечера до утра, так что не будет надобности его
охранять. Таким образом, вместо того, чтобы оставить на их постах ночных
сторожей, которых город нанимал для охраны сукна, муниципалитет их уволил.
Предполагали, что даже самые отчаянные мошенники, узнав о том, что они
должны быть повешены в случае, если будут пойманы с поличным, ни за что не
решатся на подобное преступление. Действительно, когда по всей стране
распространился слух о том, что люди, виновные в таком воровстве, должны
быть немедленно повешены, большинство мошенников на некоторое время
отказалось от такого рода хищений.
Однако в те времена существовал знаменитый разбойник по имени Уоллис,
которого на севере прозвали могущественным Уоллисом за его мужество и
предприимчивость. Будучи очень опытным в подобного рода кражах и прослышав о
привилегии, недавно полученной Галифаксом, а точно так же об относительной
безопасности для совершения краж в этом городе, он заявил, что он был бы
непрочь рискнуть разок своей жизнью за несколько тюков хорошего сукна с
севера. И вот он отправился к двум своим товарищам и предложил им принять
участие в предприятии.
- Если, - сказал он, - вы рискнете в этом деле своими башками, то вы
получите также соответствующую часть всей нашей добычи.
После долгих рассуждений те согласились. Однажды они явились поздно
ночью к кузнецу и подняли на ноги весь дом.
- Какого дьявола вам нужно, - сказали им, - в такой час ночи!
Уоллис отвечал:
- Мои друзья, нам нужно только снять подковы с наших лошадей и заменить
их новыми, вы будете щедро вознаграждены за ваш труд.
Кузнец, в конце концов, согласился; когда он снял все подковы, они
приказали ему подковать вновь лошадей, но перевернув подковы в обратную
сторону, узкой частью вперед.
- Что такое, что такое? - сказал кузнец на своем северном говоре. - Что
вы, совсем спятили? Вам хочется сломать себе шею? Честное слово, эти люди
просто сумасшедшие!
- Ничуть не бывало, кузнец, делай то, что тебе приказывают, и ты
получишь, что тебе следует. Знаешь старую пословицу: "Хорошо или плохо,
потрафляй на того, у кого в кошельке много"?
- Чорт возьми, делать - так делать! - сказал кузнец и исполнил то, что
от него требовали.
Когда Уоллис перековал таким образом лошадей, они отправились в
Галифакс, где без всякой помехи нагрузили сукно и удалились в направлении,
обратном том, откуда прибыли.
Когда ткачи пришли на следующий день утром к тому месту, где сушилось
сукно, они заметили, что их обокрали, и побежали сообщить всем эту новость.
Когда Ходжкинс об этом узнал, он поспешно встал и приказал своим соседям
отправиться посмотреть, нет ли там следов людей и лошадей. Отправившись по
следам воров, они пошли в обратную сторону, так как лошади были подкованы
наоборот. После того как они долгое время тщетно преследовали их, они
вернулись обратно, не; догнав их.
Уоллис так часто пользовался этой хитростью, что, наконец, он был
пойман вместе со своими товарищами.
Согласно привилегии города им тотчас накинули веревку на шею, чтобы их
повесить.
Когда Уоллис и его товарищи прибыли к назначенному месту, то они, не
надеясь уже больше спастись бегством, терпеливо готовились перенести весь
строгий ритуал казни. Уоллис исповедался во всех подлостях своей жизни и
печально плакался на свои грехи. Наконец, вручая свою душу богу, свои тела
они оставляли для могилы, и присутствующие были необычайно растроганы от
жалости к ним, так как они никогда еще не видали, как вешают людей. Когда
настало время их вешать, Ходжкинс предложил одному из своих присных
исполнить обязанности палача, но этот человек ни за какое вознаграждение не
хотел на это согласиться, хотя он был очень беден и должен был получить, за
свой труд все их одежды. Так как он отказывался взяться за это дело, то было
приказано выполнить его одному из обокраденных ткачей; но он также
отказался, говоря:
- Когда я буду в состоянии сам изготовить человека, тогда я его повешу
в случае, если мое произведение мне не понравится.
Таким образом они один за другим отказывались от исполнения
обязанностей палача. В это время мимо проходил какой-то бродяга, которого
они хотели заставить совершить повешение.
- Нет, господа, - сказал он, - так как у вас имеется такая привилегия
для города, то вы должны были бы также получить право на учреждение
должности палача, а что меня касается, с меня взятки гладки.
- Сосед Ходжкинс, - сказал кто-то, - да возьмитесь сами за дело, ведь
вы больше всех пострадали, вы и должны были бы быть наиболее расположены к
тому, чтобы повесить их своими собственными руками.
- Нет, только не я, - сказал Ходжкинс, - если бы даже я потерял и в
десять раз больше. Но вот что: если кто-нибудь из этих разбойников
согласится повесить остальных, он сам останется цел. Иначе они все будут
отправлены в тюрьму и будут там сидеть до тех пор, пока я не найду палача.
Когда Уоллис увидал, что дело так обстоит, он начал отвечать дерзко,
говоря:
- Господа из Галифакса, ваша привилегия позволяет вам вешать людей
немедленно после того, как они были пойманы во время кражи вашего товара. Но
она не дает вам права заключать их в тюрьму и держать их таи до тех пор,
пока вы найдете вешателя. Я и мои товарищи, мы распрощались с жизнью, чтобы
дать удовлетворение закону. Если закон не применен по отношению к нам, - это
ваша вина, а не наша. Сегодня, восемнадцатого августа, мы почтительно
раскланиваемся с виселицей.
Затем он соскочил с лестницы и бросил веревку прямо в лицо Ходжкинсу.
Видя это, ткачи не знали, что и сказать, но, хватая разбойников за
рукава, они умоляли их вернуть им украденный товар.
- Вот еще какие новости! - сказал Уоллис. - Что с возу упало, то
пропало. Мы украли у вас сукно, почему вы нас не вешаете? Мы находимся в
вашем распоряжении, а вы нас не казните. Решайтесь же, наконец. Чорт вас
возьми, вы лишаете меня бог знает чего! Я обещал нынче обедать на небе, а вы
меня оставляете на земле, где стол много похуже. Убирайтесь вы к дьяволу! Я
все устроил для того, чтобы дать пощечину виселице своим телом. Теперь, бог
знает, когда я буду еще в таком же хорошем настроении.
Затем он ушел вместе со своими товарищами.
Когда Ходжкинс увидал, как эти преступники издеваются над его
снисхождением, он был глубоко этим оскорблен. В то время как он печально
перебирал в мыслях свои огорчения и был погружен в глубокую меланхолию,
серый монах почтительно подошел к нему и сказал:
- Привет вам, господин Ходжкинс! Пусть счастье и здоровье всегда вам
сопутствуют, и да благословит бог вечными радостями всех тех, кто карает
злодеев. Я очень сожалею, что великая привилегия, дарованная государем
вашему городу, не приносит ему никакой пользы. Лучше было бы, если бы она
никогда ему не была дарована, потому что она находится теперь в таком
презрении; город пострадал из-за своей собственной скупости, и этот день
будет для него вечным упреком, хотя бы уже по одному тому, что
неблагоразумная жалость помешала делу правосудия. Подумайте же о том, что
нельзя иметь сострадания к ворам и разбойникам. Жалость допустима только по
отношению к людям с задатками добродетели, но захваченным волнами нужды и
несчастья. Разве вы не дали лишний повод для проявления своей наглости всем
негодяям, позволив уйти этим разбойникам? Как сохраните вы в безопасности
ваш товар, если вы не будете прибегать к закону, который должен быть вашей
защитой? Не думайте, что воры постесняются таскать ваш товар, когда они
увидят, что они не подлежат больше смертной казни. У них больше оснований
хвалить вашу жалость, чем вашу мудрость. Старайтесь же, пока еще не поздно,
предупредить зло, которое вам угрожает. Что касается меня, я так озабочен
вашими интересами, что я для защиты их употреблю все дозволенные средства,
не столько имея в виду вашу пользу, сколько охрану правосудия. Видя, что вы
сами и все другие так слабодушны, что не имеете мужества повесить
какого-нибудь вора, я изобрел машину, которая может отрезать головы без
человеческой помощи, только бы король дал разрешение ею пользоваться.
Слыша эти слова, Ходжкинс несколько утешился. Он сказал монаху, что
если тот может достаточно искусно приводить в действие такого рода машину,
он снова бы обратился к королю, чтобы получить право ею пользоваться. Монах
клятвенно просил его не сомневаться в его словах. Когда он сделал план своей
машины, плотник тотчас же ее построил.
В это время Ходжкинс поспешно отправился ко двору и сказал его
величеству, что привилегия, данная городу Галифаксу, не стоит гроша
ломаного.
- Почему же? - сказал король.
- Потому что, - сказал Ходжкинс, - мы не можем найти палача, чтобы
вешать наших воров. Но если будет угодно вашему величеству, - сказал он, - я
знаю одного ловкого монаха, который нам сделает машину, и эта машина будет
без помощи рук человеческих отрезать башки всем этим мошенникам.
Король, понимая всю важность этого дела, наконец, удовлетворил его
просьбу. С тех пор и по настоящее время, как известно, в Галифаксе всем,
захваченным при краже сукна, отрезают голову этой самой машиной.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Как байльи города Лондона не могли никого найти для замещения должности
своих помощников и как согласились поступить к ним на службу два фламандца,
из числа тех, которые бежали в Англию после наводнения, затопившего
значительную часть их страны.
Управление городом Лондоном находилось тогда в руках байльи; случилось
так, что во время одного уличного столкновения двое из помощников байльи
были убиты. Они не носили тогда еще имени полисменов, и их должность была
так ненавистна и отвратительна для англичан, что никто не хотел взять на
себя ее исполнение. Поэтому байльи были готовы принять на службу и платить
жалованье первому попавшемуся, кто только бы согласился принять на себя эту
должность.
Наконец, двое фламандцев, бежавших в Англию, спасаясь от морского
наводнения, затопившего их страну, прослышали про это объявление и явились к
байльи с предложением своих услуг в качестве их помощников. Их тотчас же
приняли на службу. Особенным приказом им была присвоена двухцветная форма,
синяя с красным, состоявшая из куртки, коротких штанов и чулок. По этому
костюму их отличали от всех остальных людей.
Шесть месяцев после этого Томас Дув прибыл в Лондон. Его добродушное
гостеприимство и прекрасные товарищеские отношения послужили причиной того,
что он сильно задержал свои платежи. Благодаря этому он мог быть лишен
свободы по заявлению любого из лондонских купцов, должником которого он
состоял.
Один из них не поскупился произвести необходимые расходы для того,
чтобы задержать его через посредство судебного пристава. Полицейский агент,
фламандец, который не имел достаточного опыта в этих делах и знал, что
некоторые из его сослуживцев были убиты при попытке задержать должников,
дрожал от страха а каком-то закоулке, подстерегая Томаса Дува.
После долгого ожидания он, наконец, его заметил. Он приготовил свою
дубинку и, бледный, как полотно, скрепя сердце, пошел к преступнику. Подойдя
к нему сзади, он вдруг нанес ему сильный удар дубинкой по черепу со словами:
"Я вас арестую", причем удар был так силен, что Дув упал на землю.
Помощник пристава, думая, что он убил должника, бросил в сторону
дубинку и бежал. Кредитор, следивший за ходом событий, побежал за ним,
крича, чтоб он вернулся. Но фламандец никоим образом не желал этого сделать.
Он вышел из города и укрылся в Вестминстерской церкви.
Дув, придя в чувство, встал и пошел в гостиницу, без помехи с чьей-либо
стороны. Он был очень доволен тем, что таким способом ему удалось избежать
ареста. Однако, когда он вернулся в Лондон в следующий раз, другой помощник
пристава увидал его и арестовал его именем короля. Очень огорченный этой
неудачей, Дуй; не знал, что и делать. Наконец, он попросил помощника
пристава не отправлять его тотчас же в тюрьму, но подождать, пока он получит
возможность встретиться с одним своим другом, который поручится за него.
Хотя доброта не является отличительным качеством полицейских агентов, однако
этот помощник пристава поддался его настоятельным уговорам. Тогда Дув послал
кого-то к своему хозяину Джаррету, который немедленно явился к нему и дал за
него свое поручительство. Чиновник, никогда не видавший еще Джаррета, был
ошеломлен, когда тот появился; Джаррет был широк в плечах и крепкого
сложения, человек свирепого вида и очень высокого роста, отчего полицейский
так ужасно и перепугался. Он спросил Дува, не может ли тот найти себе
другого поручителя, кроме дьявола, и умолял его, весь дрожа, прогнать с
помощью магии этого великана, в награду за что он окажет Дуву какое угодно
снисхождение.
- Что такое? - сказал Джаррет. - Так вы отказываетесь поверить моему
честному слову?
- Господин, - сказал помощник пристава, - если бы мы были в аду, я
поверил бы вашему честному слову, как и честному слову любого из чертей. Но
так как мы на земле, то позвольте мне попросить у вас что-нибудь в залог.
- Что еще, несчастный мозгляк, сукин сын, - сказал Джаррет, - что ты
тут мелешь, мазурик, подлая скотина. Так ты принимаешь меня за дьявола?
Негодяй, ты мне ответишь за этого человека, если с ним что-нибудь случится,
букашка ты этакая! Ты в этом раскаешься потом.
Пока они находились внутри помещения, помощник пристава не настаивал на
своих словах. Но как только они вышли на улицу, он принялся кричать:
- Караул, караул, добрые соседи! Дьявол хочет похитить у меня
арестованного.
Но никто даже не двинулся, чтобы прийти к нему на помощь. Однако он
схватил Томаса Дува за шиворот и не хотел его выпустить.
Джаррет, недолго думая, подошел к полицейскому и дал ему такой щелчок в
голову своим указательным пальцем, что несчастный фламандец повалился на
землю. Пока он лежал там, пятками вверх, Джаррет взял Дува подмышку и отнес
его к себе домой, где он мог чувствовать себя в такой же безопасности, как
король Карл Великий в замке "Мон-Альбон" {Делоне, вероятно, читал "Les
quatre fils Aymon", переведенные и напечатанные Кекстоном в 1489 году, где
упоминается об этом замке.}. На следующее утро Джаррет вывел Дува из города,
и так как Дув с тех пор постоянно оставался в провинции, то он больше уже не
попадал в лапы полицейских.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Как герцог Роберт ухаживал за Маргаритой с лилейными пальцами и как он
решил похитить ее у ее господ.
Прекрасная Маргарита, которая прослужила к тому времени уже четыре года
у своих господ, была предметом восхищения и тайной любви нескольких
уважаемых и доблестных вельмож страны, в особенности же двух из них: герцога
Роберта и сэра Вильяма Ферриса.
Однажды прекрасная Маргарита вместе с несколькими другими из людей ее
господ отправилась ворошить сено, одетая в юбку из красной фланели и в
большой соломенной шляпе на голове. В руках у ней были вилы, а завтрак был
завернут в полу ее юбки.
Герцог Роберт с двумя своими стражниками встретил ее на дороге.
Присутствие стройной Маргариты разожгло тайный огонь, который уже давно тлел
у него в сердце. Случайно встретив ее теперь, он дружественно обратился к
ней с такими словами:
- Добрый день, красавица. Вы спешите на работу? Погода обещает быть
прекрасной, солнце блестит так ярко, и получится превосходное сено, раз оно
сохнет на таком жгучем солнце.
- Славный и глубокоуважаемый герцог, - сказала она, - бедные работники
просят у бога хорошей погоды: для труженика служит утешением, когда его
работа идет успешно. Сегодняшний день будет для нас еще более счастливым,
так как он почтен вашим светлейшим присутствием.
- Еще более счастливы, - сказал герцог, - те, кто проводит время в
твоем обществе. Но позволь мне отправиться вместе с тобой к твоим господам и
передать там твои вилы кому-нибудь более опытному в этом роде работы. Мне
кажется, твоя госпожа поступает неблагоразумно, отправляя тебя на такую
черную работу. Я удивляюсь, как ты можешь выносить это низкое рабство, ты,
нежные члены которой никогда не были созданы для тяжелого труда.
- Хотя я не имею...
