Джованни Боккаччо. Амето
страница №2
...но поощряет правды дар свободный. И, процветанью радуясь всегда,
благословит дарителя щедроты,
суля ему счастливые года,
и с болью видит ближнего заботы,
и, своего обидчика простив,
впредь сводит с ним лишь дружеские счеты.
Его душа обрящет, к небу взмыв,
великодушья и ума награду -
равна со всеми, каждого почтив
по месту, добродетелям, наряду,
уважит сан, заслуги, имена,
гася в себе и в остальных досаду.
И этим всех к себе влечет она
и никого, благая, не отринет,
кто служит ей, а ей отдать сполна
и силу и талант да не преминет
любой из нас; не описать красот
пределов тех, где данник будет принят
и вечное богатство обретет
не каждому доступного чертога,
какой нам в дивном блеске предстает;
и всякий в царстве том постигнет бога.
XII
Еще длилось сладостное пение Теогапена, когда Лия с двумя красавицами
изящным движением поднялась, чтобы почтительно приветствовать двух других;
желая ли укрыться от жары, или послушать новый напев, или просто
присоединиться к подругам, они радостно направлялись к лужайке.
Пришедших встретили радушно, приветливой речью, и новое дивное зрелище
тотчас привлекло внимание недремавшего Амето; возомнив себя не на земле, а
на небе, он глядел с равным изумлением на явившихся раньше и на вновь
пришедших, всех почитая не смертными, а божествами. Одна, отложив лук,
колчан и стрелы, почти против воли опустилась на предложенное ей подругами,
в знак уважения, самое возвышенное место среди трав и цветов; мановением
изящной руки смахнула тончайшим покрывалом с блестящего чела выступившие от
жары капли влаги и всем уподобилась распустившейся на заре розе. Другая,
отложив снаряжение и отерев влагу белоснежной повязкой, окутанная тонким
покрывалом, принимая знаки почтения от подруг, уселась рядом с первой; и вот
уже обе, обратившись в слух, внимали поющему Теогапену. Но Амето, которого
зренье наслаждалось не меньше, чем слух, в меру сил внимая пению, не отрывал
взгляда от вновь пришедших. Первую Амето уподобил, и по праву, Диане; ее
светлые волосы, ни с чем не сравнимые блеском, без всякой замысловатости
были собраны на темени изящным узлом, а пряди покороче свободно ниспадали
из-под зеленой листвы лаврового венка, часть же, отданная во власть
колеблющего их дуновенья, рассыпалась вдоль нежной шеи, сделав ее еще более
привлекательной. Обратившись к ним всеми помыслами, Амето постиг умом, что
длинные, светлые, обильные волосы служат женщинам лучшим украшением и что
если лишить волос саму Цитерею, любимую небом, рожденную и возросшую в
волнах, исполненную всяческой прелести, то едва ли она сможет понравиться
своему Марсу. Словом, благородство волос таково, что в каком бы драгоценном,
расшитом золотом и камнями платье ни появилась женщина, она не покажется
нарядно убранной, если не уложит должным образом волосы, однако этой
естественный беспорядок прядей придавал в глазах Амето особую прелесть.
Венок из лавра с множеством листьев и тончайшая пурпурная фата, дающая
светлому лику благодатную тень, прикрывали лоб изумительной красоты; кончики
листьев почти касались удлиненных расставленных бровей, черных, как у
эфиопов, и под ними два ярчайших глаза мерцали, как утренние звезды; не
глубоко посаженные, но и не выпуклые, большие и продолговатые, цветом карие,
они изливали любовный свет. Нос и алые щеки, не излишне пухлые и не впалые
от худобы, но умеренные, радовали взор; рот, не растянутый чрезмерно, но,
напротив того, крохотный, и губы, подобные алой розе, заставляли при взгляде
на них желать сладостных поцелуев. И нежное горло, и ослепительная, без
единого изъяна шея, великолепно покоящаяся на соразмерных плечах, в своей
прелести вожделели частых объятий. Росту высокого и дородная, сложением
совершенная, как никакая другая, она восседала, окутанная турецкой, алой,
как кровь, тончайшей тканью, усеянной мелкими золотыми пташками так, что
любезный покрой наряда открывал обозрению большую часть белоснежной груди.
Амето не в силах был отвести взгляд от округлых плодов, точно желавших
выставить свою упругость вопреки одеянью, хотя их пыталась уберечь от взоров
пурпурная накидка, переброшенная одним концом через левое плечо и на нем
закрепленная, а другим - двойной складкой ниспадающая вдоль колеи. И,
услаждая зренье видом рук и прекрасных кистей под стать дородной груди,
Амето всюду силился проникнуть, куда есть доступ внимательному взору, ибо
подобные прелести велели прозревать еще большие, скрытые, и искать их на
деле или взглядом со жгучим желаньем. Такою, мнил Амето, предстала Дафна
взорам Феба или Медея глазам Ясона, и про себя повторял: "О, счастлив тот,
кому дан в обладанье столь благородный предмет".
Потом, как бы ошеломленный, он перенес внимание на другую, восхваляя ее
наряд, манеры и красоту, достойную божества, и, не будь рядом Лии, он почел
бы красавицу ей равной. Облаченная в зеленую ткань, она сидела, держа в руке
стрелу, отроду не видел Амето такого изящества; ее белокурые волосы, ни с
чем не сравнимые цветом, большей частью были умело собраны длинными прядями
над каждым ухом, а прочие заплетены в пышные косы, ниспадающие вдоль шеи;
перекрещиваясь и расходясь, одна вправо, другая влево, они поднимались к
темени белокурой головки, после чего снова спускались книзу, а оставшиеся их
концы были упрятаны в косы, поднятые кверху; сверкая золотой нитью и
вплетенными жемчугами, они лежали но своим местам так, что ни один волосок
не нарушал устроенного порядка; тонкая фата, мягко колеблемая ветерком, не
утаивала от взоров ни единой пряди. На волосы был возложен венок из пышной
листвы, разукрашенный алыми и белыми розами и другими цветами, удерживаемыми
блестящей золотой нитью, и он преграждал путь солнечным лучам не менее, чем
данайцам их волосы. Расположившись в тени, она чуть сдвинула венок, открыв
взорам ослепительный лоб, окаймленный черной лентой, должной границей
отделяющей его от золотистых прядей; и Амето восславил его, видя, как он
округл и широк. В нижней его части, расходясь, выгибались две темнее сумрака
тончайшие брови, меж которыми сверкая белизной радостный промежуток; под
ними сияли прелестные лукавые глаза, чей дивный свет слепил Амето, не
позволяя в них проникнуть и узнать, кто обитающий там повергает его в
трепет, подобный тому, что он испытал, узрев глаза Лии. Страшась ее глаз, он
отвел свой взгляд и устремил его ниже, туда, где радовал взор нос, не
вытянутый, не крупный и не маленький, а как раз такой, какой подобает
красивому лицу, и щеки цвета молока, куда только что упала капля крови,
коими Амето восхищался без конца; усиленный жарой, этот цвет разлился по ее
лицу, но не более, чем это пристало женщине, так что теперь, сидя в тени,
она была подобна восточной жемчужине. Ее пунцовый рот походил на пунцовые
розы меж белых лилий, обещая без меры приятные поцелуи. Подбородок ее, не
выпяченный, но округлый и с ямочкой посредине, достоин был благосклонного
взгляда и подобно ему белая стройная шея и нежное горло, прикрытое зеленой
накидкой, которая, впрочем, нисколько не прятала груди, обнажаемой покроем
наряда; грудь же ее, соразмерная и полная, под стать плечам, достойна была
того, чтобы часто выдерживать любовную ношу; все это Амето оглядел жадным
взором. Рассмотрев приметливо то, что видно, к скрытому он обратил не
взгляд, а воображение. Спустившись взглядом пониже открытой части груди, он
приметил, как чуть приподымается ткань и, мысленным взором с радостью
проникая под одежды, догадался, что тому служит причиной, ощутил сокрытые
прелести не менее сладостными, чем они есть на самом деле. Столь же
прекрасны были и руки, туго стянутые от плеча до кисти и в некоторых местах
схваченные замысловатыми пряжками, и красивейшие пальцы, украшенные
множеством колец, и одежды, с прорезями от подм"ышки до пояса, стянутые
подобными же пряжками, что позволяло увидеть всю ее дородность. Проникая в
прорези взглядом, Амето силился разглядеть то, что белоснежное одеянье,
находящееся под зеленым, мешало ему видеть, и ясно постигал, что лучший плод
из всего, что он узрел, таился среди того, что скрыто и чем, мнил Амето,
никому, кроме Юпитера, не дано обладать. Оглядывая ее множество раз, он
слагал ей во славу не меньше похвал, чем удостоилась прекрасная Киприда, и
про себя оплакивал грубую жизнь в лесах, скорбя о том, что так долго от него
были скрыты величайшие из наслаждений,
XIII
Пока Амето разглядывал, изучал, разбирал и мысленно подтверждал дивную
красоту подошедших нимф, Теогапен умолк, порадовав дам, и Лия обратилась к
нему с такими словами:
- Да вознаградят тебя боги за высокий труд, ты усладил наш слух своим
стихом, как истомленного благодатный сон на зеленой траве и как жаждущего
прозрачный студеный источник.
Теогапен ничего не возразил на похвалу, но прислушался к толпе
заспоривших пастухов и пригласил дам выслушать и рассудить их пренье. Тут
один из них, Акатен, пастух, пришедший из Академии, стал хвастаться, будто
он превзошел всех в сноровке пасти стада, да еще вызвался доказать это,
состязаясь в стихах с Альцестом, пастухом из Аркадии; тот согласился в
стихах же ему ответить, и оба, изготовившись, стали друг против друга. По
общему согласию, приговор вверили внимающим дамам, после чего Теогапен
вызвался помочь стихам напевом своей свирели и приготовил победителю пышный
венок. Раздув горло и выпятив щеки, он послал в скрепленные воском тростинки
долгий выдох, разрешившийся широким звуком, пробежал проворными пальцами по
скважинам, наигрывая приятную мелодию, и кивком распорядился Альцесту
начинать, а Акатену сменять его в свой черед. И Альцест начал:
XIV
Альцест. Едва лишь из Аврориного лона
выходит Гелиос, своих овец
веду я в горы по тропинкам склона;
и, пастбища достигнув наконец,
отыскиваю им траву по вкусу,
в какой еще не хаживал косец.
Послушны, смирны, недоступны гнусу -
они в горах тучнеют таково,
что не уесть и волчьему прикусу,
Акатен. А я держусь обычая того,
какой у сицилийцев в обиходе -
пастух толковый предпочтет его.
Чем утомлять овец на переходе
по горным кручам, не избрать ли дол,
как более привычный их природе?
И корм хорош - куда бы ни пришел,
и в молоке всегда такой достаток,
что не вместит удоя и котел.
Ягнятам - сколько б ни толкали маток -
не выпить и толику, а ведь их
не перечесть в моих стадах, ягняток.
А волк загубит одного-двоих -
от этого я тоже не внакладе;
приплод обилен на лугах моих.
Овечек вывожу я по прохладе
и вовсе не стегаю их прутом
ни для острастки, ни привычки ради;
насытившись на пастбище, гуртом
они к ручью спускаются напиться
и вновь пасутся, чтобы пить потом.
И вам, аркадским, с нами не сравниться;
у вас-то и овец наперечет,
того гляди, их можете лишиться.
У вас не то что корма, но и вод
в достатке нет - а похвальбы немалы, -
мол, вы одни - пастушеский народ.
Альцест. Обильны влагой горные привалы,
чиста вода ключей и родников,
буравящих расселины и скалы.
Твои же тянут с низких бережков
водицу с илом, сколько не повадно,
и мрут от корчей либо червяков.
Притом они строптивы, дики, жадны,
что ни попало на лугу едят,
не столько травоядны, сколь всеядны;
такой пастьбой они себе вредят -
и молоко от этого дурное
и мало чем полезно для ягнят.
Но горная трава совсем иное
творит образованье молока,
и нет его вкусней, когда - парное;
и пусть дорога на верхи тяжка,
зато уж корм отменно благотворный,
и трав Локусты нет наверняка.
И множит плодовитость воздух горный
ведь каждая вторая тяжела,
и весь приплод здоровый и отборный.
И коль овца всю жизнь в горах жила,
то никаких укрытий ей не нужно,
и солнце ей не причиняет зла.
А если жарко очень уж и душно,
я за свирель веселую берусь,
и овцы мне внимают простодушно.
И спать-то иногда я не ложусь,
от ветра их ночного сберегая,
и равно о любой всегда пекусь.
Акатен. Ночлегами я не пренебрегаю,
а вот свирель мне вовсе ни к чему
и овцам тоже, так я полагаю.
У них свои дела, и посему,
отару поручив господней воле,
я набиваю брюхо и суму.
Но если приглядится кто подоле
к твоим с моими - заключит впопад,
что у меня овец куда поболе;
забота наша - умноженье стад,
а у тебя - пусть хороши, да мало,
причем прибыток менее затрат.
Ну, что ответишь? Видно, в цель попало
сужденье очевидное мое.
Альцест молчит - молчанье знак провала.
Альцест. Твои слова - притворство и вранье,
поэтому, тебе, же в посрамленье,
бахвальство развенчаю я твое.
Ты первый стал сегодня в нашем пренье
богатству и скоту вести подсчет,
а мы ведь о пастушеском уменье
решили петь, но умный разберет,
кто высказался тут по сути дела,
а кто из нас невесть о чем поет.
Акатен. Выходит, спору нет еще предела?
Но если стадо больше, то пастух
со стадом управляется умело.
Альцест. С большим приплодом жди больших прорух;
от волка ли, от порчи неминучей -
но многие, увы, испустят дух.
Мои ж числом поменьше - но живучей,
и хищник на вершинах их неймет,
им не страшны репьи и корм колючий,
и в стороне от вредных нечистот
белы они и знают превосходно
меня, который их пастись ведет.
Акатен. Рассказывай, приятель, что угодно,
но я в долине больший прок имел,
пока в горах бродил ты сумасбродно.
Кто воспретил бы, если б я хотел
подняться в горы, где своей скотине
ты чуть не райский приискал предел?
Альцест. Увы, тебе судьба пасти в долине:
набив травою сорной животы,
твои обжоры не дойдут к вершине.
Акатен. И грубы эти речи и пусты,
и обо мне болтаешь что попало,
в лесах дремучих одичавший, ты.
Альцест. В лесах дремучих я узнал немало,
меня вскормили Музы в сердце гор,
тебе ж таких кормилиц недостало.
И сам ты груб и утверждаешь вздор,
как тот, кто лучших доблестей не знает;
умолкни же, послушай приговор
тех, кто стиху неладному внимает;
ведь ты свою науку здесь никак
не защитил - то всякий понимает.
Мир не слыхал еще подобных врак -
твой замысел нехитр, хотя подспуден.
Ты овцам не пастух, а главный враг
и по миру пойдешь и нищ и скуден.
XV
Этим кончил Альцест, и рассерженный Акатен уже хотел ему было отвечать,
но дамы в один голос заставили его умолкнуть и, признав неправым, возложили
обещанный венок на голову Альцеста. После чего поднялись и вернулись на свою
лужайку под сень прекрасного цветущего лавра; там они расположились у
прозрачного ручья и усадили с собой Амето. Рассуждая, чем занять полдневный
досуг - так как зной все не спадал, - они увидели вдалеке двух неспешно
идущих дам; заметив их приближение, Лия с кротким видом сказала:
- Девы, встанем, почтим встречей наших подруг.
По ее знаку все поднялись и тем же неспешным шагом выступили навстречу
идущим, оставив на берегу одного Амето. Сойдясь с подругами и ласково их
приветив, они вместе направились обратно с той важностью в поступи, с какой
идет от венца новобрачная. Сидя у ручья, Амето издалека созерцал их, от
восхищения едва не лишаясь рассудка; не в силах поверить, что перед ним
смертные, а не богини, он чуть было не бросился с расспросами к Лии. Но
удержал порыв и остался на месте, полагая, что очутился в раю; и
внимательно, как прежде, предался созерцанию, говоря: "Если и дальше так
пойдет, скоро здесь окажутся все красивейшие девы Этрурии, да что там, всего
царства Юпитера; так ведь и я, едва посвятив себя прежде неведомому Амуру,
из охотника превращусь во влюбленного и стану угождать дамам; но они таковы,
что я готов служить им долгую жизнь, лишь бы боги сохранили во мне тот же
дух, что и ныне. Да и как могли бы они возбудить во мне влечение к столь
дивным благам, если бы не дали узреть их воочию?" Тем временем, шествуя
вслед за Лией меж двух подруг, к тому месту, где пел Теогапен, приблизилась
одна из красавиц, точным взглядом величаво обозревая округу; вся она была в
ослепительно-белых одеждах с не сразу различимым узором, вытканным искусной
рукой; пряжки и кайма по верхнему и нижнему краю платья блистали золотом и
дорогими камнями; и дивный блеск разливался среди высоких деревьев там, где
она ступала. На груди ее сверкала золотом и резными геммами дивная пряжка,
скреплявшая верхние концы тончайшего покрывала; нижним концом оно с одной
стороны было переброшено через руку и, ниспадая к земле, оставляло простор
левой руке, сжимающей лук, а с другой, откинутое за спину, не стесняло в
движениях правую руку, сжимающую стрелу. Шествуя, прекрасная нимфа в беседе
то касалась оконечностью стрелы нежных губ, то плавно поводила ею, указуя
окрест себя с тою же важностью в повадке, какую, должно быть, являет
смертным Юнона, сходя к ним с горних высот. Перебирая про себя все
увиденное, Амето в задумчивости рассуждал:
"Как знать, может быть, это сама Венера, сошедшая почтить свои храмы.
Не думаю, что Адонису довелось ее видеть более или хоть столь же прекрасной.
А если она не Венера, значит наверняка Диана, правда, Дианой мне показалась
та, другая, что шествует рядом, одетая в пурпур; но должно быть, подлинно
Диана эта, ибо точь-в-точь в таком одеянье богиня охотится в своих рощах,
разве что прическа у этой иная. Может быть, это другая богиня, какой я еще
не знаю. Но как бы могла явиться сюда богиня, не послав земле
предзнаменований? Меж тем в лугах пестреют все те же цветы, и воды все так
же прозрачны, в жарком воздухе не веет благоуханьем, не воспряли радостно
травы, сникшие от палящего солнца, не задрожала земля; да и прочие нимфы, не
менее прекрасные, не преклонили перед нею колен. Но если она не посланница
небожителей, то кем же она может быть среди смертных? Отроду не бывало на
земле ничего столь прекрасного; правда, слыхал я, что в подобном убранстве
входила Семирамида к сыну Бела и Дидона-сидонянка отправлялась на охоту, но
их, я уверен, давно уже нет на свете; впрочем, кто бы она ни была, красота
ее необычайна".
И с таким заключеньем, отвлекшись от целого, он обратился к созерцанию
отдельных частей: начиная сверху, он обозрел пышный венок из листвы оливы,
священного древа Паллады; стянутые им золотистые волосы прикрывала фата,
легкий кончик которой, казалось, готов сорваться и улететь с дуновением
Зефира, будь оно чуть сильнее; заплетенные над ушами округлые косы не
спадали вдоль стройной шеи, но, перевитые на затылке, были закреплены у
каждого уха; достойные всякой хвалы, они не уступали, по заключению Амето,
ничьим другим - ни цветом, ни искусным переплетением. Пышный венок осенял,
открывая взгляду сияющий, красивой величины лоб, в нижней части которого
расходились не чертой, но дугой тонкие, сколь должно приподнятые, цвета
зрелой оливы брови над глазами, вобравшими, по мнению Амето, всю красу,
сколько есть в природе; захоти они, размышлял Амето, перед их силой не
устоит ни одно божество; и, думая так, сам возносился на вершины блаженства,
когда на нем останавливался их томный взор, и едва верил, что не весь рай
уместился в этих глазах.
Темные, продолговатые, благостные, исполненные неги и смеха, они так
притягивали к себе Амето, что прелестные щеки, где с белыми лилиями
смешались алые розы, и изящный нос, коему не сыщешь подобных, и алый рот,
алеющий нежными припухлостями, способные изумить всякого, кто на них ни
взглянет, едва привлекали вниманье Амето, плененного светом глаз,
целительных для него столько же, сколько глаза Лии.
Наконец, сраженный их силой, он вздохнул и повлекся взглядом дальше и,
- созерцая все прочее, не находил слов для похвал; легчайшая фата,
прозрачная до того, что едва угадывалась зрением, приколотая высоко над
узлом волос, струясь вдоль щек, обоими концами касалась прекрасного
подбородка и, как могла, защищала от солнца и мраморную стройную шею, и
нежный покатый затылок, достигая выреза платья, который плавным своим
очертанием не утаивал округлых плеч. На них Амето взирал как нельзя
прилежней, восхваляя их за дивную красоту вместе с теми сокрытыми
прелестями, что едва обозначались сквозь тесные покровы порукой юному
возрасту нимфы; и, вздумай он в тот миг просить о чем-нибудь, он испросил бы
ее объятий, подобных объятиям Юноны, и прикосновенья белоснежных рук с
тонкими продолговатыми пальцами в золотых кольцах. Пока она, статная собой,
шествовала к лужайке, Амето успел приметить и маленькую ступню, а благодаря
легким дуновеньям, от которых взвивались края одежды, заглянув чуть дальше,
сумел разглядеть и округлую, ничем не облаченную ножку, чьей белизны не
могли затенить покровы, касавшиеся зеленых, привольно растущих трав. Как
желалось бы ему увидеть и больше, но нет, тщетно утомлял он глаза; наконец,
оторвавшись от нее взглядом, обратился к другой, той, что в строгих одеждах
шествовала следом в окружении подруг. Долго с превеликим изумлением он
любовался ею, не в силах уразуметь, взаправду ли он видит то, что видит, не
сон ли это, не спящего ли вознесли его всевышние к своим престолам для
созерцания столь великого блага; нет, повторяет, это не сон, - но только
перестанет твердить, как снова усомнится; а сам все смотрит на то, что так
любезно его глазам. Высокий стан нимфы облегали розовые одежды, как и у
других, украшенные драгоценными пряжками; только на этот раз золотая
застежка, скрепляющая покрывало, блистала не на груди, как у той, а на
правом плече. Тончайшая накидка, собранная под левой рукой и переброшенная
через нее зеленой изнанкой кверху, ниспадала к земле, - оставляя свободной
ладонь с цветами, сорванными по пути в окрестных лесах; другой конец ее
ниспадал с правого плеча и порой, относимый ветерком, стелился за спиной,
как, впрочем, и расходящиеся по бокам полы платья. Ее золотистые волосы, не
покрытые фатой, стягивал прелестный венок из барвинка, а из-под него по
вискам выбивались золотистые прядки; не заботясь убрать их, она выглядела
столь мило, что Амето только диву давался, любуясь ее лицом и все в нем
восхваляя: и плавную линию лба, и не разлатые, но ровные брови, и глаза,
которые он увидел такими же, какими предстали глаза и другие прелести
Филомелы тирану Фракии; ее ослепительные щеки можно было уподобить разве что
белой розе, еще не тронутой лучами солнца, а нос, должно расположенный,
своей красотой мог бы возместить любой изъян, если бы таковой нашелся;
маленький пунцовый рот, полураскрытый в улыбке, и округлый подбородок тотчас
пленили бы всякого зрителя, который усладил бы ими уста еще охотней, чем
зрение. Внимательно оглядев и белоснежное горло, и стройную шею, и плечи, н
груди там, где их дозволено видеть, Амето все оценил по достоинству: и то,
что обнажено, и то, что сокрыто; и сладострастным взглядом долго созерцал
ступню, обутую лишь в тонкий и узкий черный башмачок, едва прикрывавший
пальцы и оттеняющий своим цветом их белизну. Тем временем, покуда Амето
предавался созерцанью, дамы приблизились к тому месту, где он сидел,
поджидая их в одиночестве; поднявшись в честь их прихода, он сел не раньше,
чем они, отложив лук и стрелы, утолили жажду; после чего, насытившись
созерцаньем всех вместе и каждой по отдельности, радостно запел:
XVI
О боги, вас, в надмирной сфере сущих,
которой чище и прекрасней нет,
все блага и дарящих и несущих
и промыслом объемлющих весь свет,
вас, кто располагает к доброй цели
погоду и движение планет;
и Громовержца в царственном уделе,
кому всех прежде я творить готов
обеты, что огнем не оскудели,
благочестивейшим из голосов
я воспою за светлое виденье,
мне явленное в зелени лесов.
Тантал и Титий - все, кто в заточенье
Аидом скрыты, милых донн узрев,
возликовали бы, забыв мученья.
Вас, боги, сотворивших нежных дев,
изящных, мудрых, милых и прелестных,
вас, давших им пленительный напев,
вас, благосклонных и ко мне любезных,
прошу сберечь и честь их, и красу,
не пожалев им прелестей телесных.
И ты, кого до звезд превознесу,
Амур, душе неведомый недавно,
ты грубого меня нашел в лесу
и возродил, и я тебе исправно
служу с тех пор, как Лия песней путь
открыла мне светло и добронравно, -
и в том моя сегодняшняя суть;
но ты, Амур, внимая восхваленьям,
старайся мне и в сердце заглянуть.
Тебе служа, я весь объят гореньем,
какое постараюсь передать
в речениях, исполненных смиреньем
перед тобой; ты дал мне увидать
свой луч, который брошен жгучим взором
той, что твою явила благодать
мне, дикому; не погрешив укором,
последую я за звездою сей
в благую даль под Лииным надзором.
Забыв и лук, и стрелы, и зверей
пугливых, я последую со страстью
за девами, которых нет милей,
кляня минуты, коими, к несчастью,
пренебрегая, по густым лесам
гонять зверей я верен был пристрастью
и в чаще пропадал по целым дням.
Но если впредь мне времени достанет,
я не колеблясь все тебе отдам.
Какой гоньбы или ловитвы станет
такую благодать произвести?
Какой привал меня в лесу приманит,
когда мне довелося обрести
и Лию, и подруг прелестных Лии?
Ведь я у них, пленительных, в чести!
О, дивный плен! И попади в благие
я подданные царства твоего,
все б не познал я радости такие.
И я молю, исполнившись всего
усердия, какое есть и будет,
тебя и всех богов со дня сего,
и пусть мои моленья вас разбудят,
дабы осуществилась впредь сполна
мечта, которой сердце не избудет -
на вечные остаться времена
здесь, где мы пребываем, - дол заветный
пусть не покинет нимфа ни одна,
юна, игрива, празднична, приветна,
и без того пылавшая всегда,
и пламенам любви не безответна.
Коль Дафна или Мирра без труда
добились божьей помощи, внемлите
мне, кто вас не обидел никогда.
Ведь стольких ваших недругов дарите
вы добротой, внимая их мольбам,
и к недостойнейшим благоволите -
и это не противно небесам,
и стало частым на земле явленьем,
и небреженьем угрожает вам.
Так снизойдите и к моим моленьям,
затем чтоб восхищенный мой язык
вещал о вас грядущим поколеньям,
и царство ваше смертный бы постиг.
XVII
Каждая расположилась на свой лад в прохладной тени прекрасного лавра:
одна, сняв красивый венок с золотистых волос и разувшись, белоснежной
ступней касалась холодных струй, другая, распустив покровы, стеснявшие руки
и грудь, обмахивалась тонкой фатой, в безветрии призывая к себе прохладные
дуновенья, как некогда Кефал без надежды призывал к себе скрывшуюся в чаще
Прокриду; третья, в изнеможенье от зноя, склонив золотистую голову на
сложенную накидку, нежилась в гуще свежей травы. И, внимая тем временем
пенью Амето, то и дело посмеивались и перебивали его веселыми шутками. А
после того как он умолк, Лия обратилась к ним с такими словами:
- Друзья, солнце еще удерживает день в равновесии, палящие лучи его не
пускают нас покинуть прохладу; дремлют пастухи, чьи свирели радовали наш
слух, теперь до заката мы лишены всяких развлечений, кроме тех, какими может
одарить нас беседа; и ничто не подобало бы нам более в праздник Венеры, как
поведать каждой о своей любви. Вы все молоды, как и я, и ничто в нашей
наружности не наводит на мысль, что мы прожили свои годы, не изведав пламени
этой чтимой нами богини. Беседуя, мы расскажем друг другу, кто мы, и не в
убогой праздности проведем ясный день, который нельзя даровать ни сну,
потатчику всех пороков, ни кормилице их, холодной лени.
Согласившись, каждая обещала в придачу к рассказу нежным голосом в
благочестивых стихах воспеть ту богиню, которой особо служит, и Юпитера,
которому все подвластны. Замысел тотчас повлек за собой исполненье:
поднявшись, нимфы уселись в круг на мягкой траве и, усадив в середине Амето,
с улыбкой облекли его властью по своему произволу назначить ту, что первая
поведает о своей любви; довольный столь важным порученьем, он чуть
отодвинулся в сторону, чтобы видеть всех дам, и с улыбкой приказал начинать
нимфе в розовом, сидевшей от него по правую руку; повинуясь без оговорок,
она так приступила:
XVIII
- Амето, по праву не мудрейшей, но старшей, я первой, по твоему
указанию, задам тон нашему милому хору, над которым мы поставили тебя
главным; выслушай же наши любовные повести, и пусть наш пример наставит
тебя, как усерднее повиноваться возлюбленной твоей Лии. - И, обратившись
ясным лицом к подругам, она так начала:
- На возвышенной равнине, омываемой волнами Эгейского моря, где
расположен прекраснейший город, чье имя вызвало столь долгую распрю среди
богов, Марс однажды, не без взаимного согласия, похитил невинность у некой
прекрасной нимфы, обитательницы того края; должно быть, страшась позора
изгнанной Каллисто, она, тотчас как узнала, что могущественный бог отнял у
нее непорочность, никому не сказавшись, оставила благую свиту Дианы. Однако
за отнятый цвет невинности бог вознаградил ее чрево, и, когда подоспел срок,
она разрешилась от бремени в своем жилище; пестуя дочку, она взрастила ее до
поры замужества в блеске счастливой красоты; и уж какая тому была причина,
не знаю, - то ли девочка родилась без волос, то ли в младенчестве лишилась
их от недуга, - только назвала она дочь Котруллой. И как драгоценность
берегла ее до положенного срока, когда выдала замуж за юношу из знатной
семьи. Родом он был из тех же мест и принадлежал к семейству, которому в
этом крае некогда была вверена власть божественной птицей, отчего и пошло
его и поныне славное имя; юноше так пришлась по душе нареченная, что,
оставив имя свое и предков, он принял имя супруги, увековечив его в
потомстве, которое щедро даровала ему Люпина. Произойдя от него, в том же
пышнейшем городе родился и мой отец; почтенный доспехами рыцаря, он был
именитейший среди тех, кто правил общественными делами, и, живя в достатке,
взысканный богами, меня, ими дарованную дочь, нарек Мопсой. Видя, что я, еще
маленькая, уже обещаю стать красивейшей, он посвятил меня Палладе;
благосклонно приняв меня в священных гротах, выбитых копытом коня,
рожденного от Горгоны, она допустила меня в собрание муз, где я вкусила
Кастальских струй и твердой рукой искала вершины Кирры, пытающей звезды;
благоговейно почитала я бледные лики мудрейших, жителей тех высот, и
нередко, когда Аполлон пел под звуки кифары, я внимала ему в кругу девяти
муз. Но вот я достигла возраста, положенного для супружества, отец мой,
должно быть, по внушенью Юноны, счел мою наружность достойной объятий и, как
благочестивый родитель - хотя благ был замысел, но не его исполненье, ибо
доволен был тот, кто брал, но не та, кого отдавали, - в ожидании внуков
сочетал меня священными узами брака с одним человеком, усердно служившим
Вертумну. Но как я подумаю о том, кто мне, нестроптивой, послушной
родительской воле, достался в мужья, так находит на меня страх: не даром он
носит имя того, кто пятым после Юлия Цезаря взошел на монарший престол -
весь мир со скорбью дивился его поступкам, а более всех вскормившая его
мать, которой худо пришлось от сына, не оттого ли, что в попечениях о его же
благе учинила злодейство над Клавдием и Британником.
Для меня же тот, кого отец судил мне в супруги, сущим наказанием стал,
а не мужем; он так безобразен собой, что ради его целомудренных объятий я не
могла позабыть Паллады, которой и прежде служила, а теперь служу с еще
большим усердием. Однажды, в ту пору, когда Феб, покинув созвездие Пса,
умеряет жар палящих лучей под стопой немейского льва, я шла беспечно по
берегу моря, всей грудью вдыхая дуновенья свежего ветра. Отогнав от себя
докучные страхи, я погружалась воображеньем в науки, напрягая непослушную
память, когда внезапно мысли мои приняли иной оборот: глядя на воды, в
челне, плывущем по зыбким волнам, я увидела прекрасного видом юношу, имя
его, как я потом разузнала через соседей, было Аффрон. Зорким глазом я
тотчас приметила, что морские забавы его и страшат и прельщают, отчего он и
в открытое море не держит челнок, и к берегу не хочет пристать, но, правя
неопытной рукой, неуклюже ведет его вдоль суши. Тем временем красота юноши
проникла мне в душу, и я, по внушенью той самой богини, о которой мы
уговорились здесь рассуждать, томным голосом стала призывать его выйти на
берег. Однако по простоте своей или пренебрегая мной, он не только не внял
моим призывам, но едва-едва удостоил ответа; и с еще большим упрямством
повлек неверный челн дальше вдоль берега моря. Не отступаясь, я следовала за
ним близ самой воды, с пламенным желаньем взирала на его грубую наружность и
с тревогой размышляла об опасностях, которые моим глазам были столь
очевидны; и как ни невежествен был он в обхожденье со мной, сраженная
любовью, я возгласами и увещаньями предупреждала его о грозящих бедах. Но
все было без толку, и тем сильнее томило меня желанье; не раз я была готова
броситься в море, чтобы вызволить его из беды, но с трепетом вспоминала,
какая участь постигла волей морских богов злополучную Сциллу, и беглянку
Аретузу, и еще многих других; страх тотчас укрощал мой порыв, и, в надежде
голосом больше способствовать делу, чем телесной силой, я так возопила:
"О юноша, от кого ты бежишь? Если ты бежишь от меня, то в чем же ищешь
спасенья, я не очумелый зверь, как те злосчастные псы, что растерзали тело
хозяина своего Актеона, я не вакханка, преследующая тебя, подобно несчастной
Агаве с сестрами, в безумии настигшей Пенфея. Я благородная нимфа здешних
мест, возлюбившая тебя превыше всего на свете; не прочь от меня, а ко мне
правь, и тебя не поглотит бурное море, под чьей обманчивой гладью таятся
пучины. Кто усомнится в том, что Дафна, познай она Феба со спокойной душой,
не стремилась бы прочь от него и не просила заступничества богов, изза
которого до сих пор зеленеет лавром? Никто, если здравым умом припомнит о
сладостных объятьях, которые с ним познала Климена, Так и ты, беги от своей
суровости, если не хочешь себе вреда; приди ко мне, и я так же приму тебя в
объятья, как Геро обессиленного и промокшего до костей Леандра; равных этим
объятьям ты не изведал. Что же ты? Какой страх, какая робость тебе мешают?
Какая богиня Эвменида тебя ужасает? Может, ты боишься меня, как бы не
повторилось с тобой того, что случилось с Гермафродитом из-за влюбленной
Сальмаки? Но в этом деле не с нее спрос, а с богов, которым угодно было так
поступить; я же домогаюсь другого, ты вознегодуешь, и поделом, на свое
упрямство, когда узнаешь мои желанья. Да разве могу я видом внушить страх
хоть единой душе? По мне, красивейшей на Парнасе, вздыхали боги, и немало их
мне служило, сам Аполлон, озаряющий светом разом землю и небо, искал моих
милостей и, явив мне свои таланты, посвятил в тайны искусства, ни одной не
укрыл, да к тому же наделил меня тем, что отнял у обманувшей его Кассандры:
люди верят моим прорицаньям, а сверх того, он сделал меня бессмертной. Ты,
верно, оттого убегаешь, что не знаешь, кто я, так слушай же. Я дочь
благородных родителей, дала обеты Палладе, всеми чтимой богине, ее
благостной волей я нимфа горы Парнас, еще в младенчестве у груди парнасских
муз я вкусила их сладостного молока. И богиней моей я столь взыскана, что
мне сделались внятны тайные прорицания Кирры; я знаю прошедшее и зрю
грядущее так, точно вижу его воочию пред собой. Только ты, хоть ты и рядом
со мной, по-прежнему мне недоступен и заставляешь меня усомниться в самой
себе. Но как бы ты ни противился, я знаю, ты достоин моей красоты, и, если
правда то, что мне приходилось видеть, ты еще будешь ею счастливо обладать.
Но желание нудит меня приблизить срок, чрезмерно отдаляемый твоим
упрямством. Приди же, о юноша, мореплавание не столь любезное ремесло, как
то, которому я обучу тебя. Я владею щитом Паллады, обтянутым шкурой козы,
вскормившей Юпитера, копьем и убором Минервы, я держу ее птиц для твоих
забав, я подарю тебе меч, которым Персей отсек мерзостную голову Медузы. А
если во всеоружье ты вздумаешь посетить горние сферы, я покажу тебе, как
привязывать крылья к стопам, и ты превзойдешь в искусстве Дедала,
устрашенного жарким небом и влажным морем. Со мной ты узнаешь чертоги богов,
где ничто от меня не сокрыто, проникнешь в тайну быстрых ветров и бурных
движений вод; поймешь, почему земля обнажается под знаком Весов и
возрождается под знаком Овна. Поспеши ко мне, дары мои еще превзойдут
обещанья. Отзовись, о юноша, на мой голос, открой слух и внемли: если меня,
прекрасную, могучую, щедрую в дарах, ты отвергнешь, я мольбами обрушу на
тебя праведный гнев богов, и как Амфиарай на виду у фпванцев чрез отверстую
бездну с колесницей провалился в Дит, так и тебя вместе с челном поглотит
пучина". Много раз я взывала к нему, твердила и обещания и угрозы, но слова
мои уносились с ветром. И не обнадеживай меня проверенный опыт, я бы с
отчаянья отправилась к стигийским теням вслед за несчастной Библидой,
наложившей на себя руки из-за упрямства Кавна. Но что попусту растекаться в
словах. Чем больше он ожесточался против меня, тем сильнее язвило меня пламя
святейшей Венеры, сверху взиравшей на наше единоборство. Тогда я измыслила
новый довод, и, хотя может показаться, что мой поступок впору скорее
разнузданной женщине, я не скрою его от вас, ибо вы горите тем же огнем, что
и я, и отгоню стыд, уже заливший румянцем мои щеки. Так вот, длинное, как
сейчас, одеянье, касавшееся земли и опоясанное у бедер, я подняла много
выше, чем подобает, сделав вид, что опасаюсь волн, и обнажила белые ноги, к
которым он тотчас, как я заметила, устремил жадные взгляды, но и тут с
прежней жестокостью не перестал противиться моим желаньям. Тогда, решившись
переломить его, я сбросила с плеч легкое покрывало, точно мне было невмоготу
от зноя, и, слегка нагнувшись, без слов, позволила ему обозреть прелести
нежной груди; едва их увидев, побежденный, он повернул ко мне нос челна и
обратился с такими словами: "Юная дева, подожди, я сражен твоей красотой;
вот я спешу, готовый к твоим усладам".
Как только его речь достигла моего слуха, радость обуяла меня,
точь-в-точь как царя Итаки у берегов дочери Солнца, когда он узнал, что
Киллений послан ему на помощь. Сойдя на берег и удостоившись моих объятий,
он из увальня превратился в просвещенного юношу, и отныне в наших пределах
нет никого, кто превзошел бы его славой или талантами. Затратив столько
усилий, испытав муки любовного жара, я познала благополучный конец, и это
часто дает мне повод украшать себя, петь и празднично веселиться. А так как
Венера благоприятствовала моей любви, то в дни ее празднеств я с
торжественными воскурениями посещаю ее алтари и надеюсь, что всегда буду по-
сещать их с моим Аффроном.
Так окончив рассказ, она нежным голосом на приятную мелодию запела:
XIX
Юпитером рожденная Паллада,
величие являя в небесах,
блюстительница и земного лада,
и, безупречная в своих красах,
чтит благосклонного отца и бога,
могучего во многих чудесах,
и учит, как достичь его чертога
и обрести всегдашний мир и лад,
забыв, что есть забота и тревога;
внушением ее и стар и млад
умудрены и держатся подале
от струй Стигийских, где печаль и хлад;
и без нее спасемся мы едва ли
и, вечных от нее сподобясь благ,
поймем, что на земные уповали.
И ею край преуспевает всяк,
и правят государи, и в злосчастье
она укажет путь и явит знак.
И если кто-то из живых причастье
к ее дарам стремится возыметь, -
немедля принимает в нем участье.
И прошлое и то, что будет впредь,
определив, оценит взглядом ясным,
способным сокровенное прозреть.
И ликом, из прекраснейших прекрасным,
вовек непреходящей красотой,
и промыслом всегдашним и всечасным
влияет на людей, дабы тщетой
сердца не замутили, как туманом,
и дарит безупречной чистотой
их души, что в усердье неустанном
ко благу вечному идти должны,
как прежде, к благам тщетным и обманным;
и преданные ей награждены
тем, что приятны, вежливы, почтенны,
щедры, красноречивы и умны.
О, сколь сии влиянья драгоценны,
а те, кто неустанно ищет их,
меж прочих безупречны и блаженны,
хоть мало сих средь множества слепых.
XX
Речи нимфы, ее пылкая страсть, дивная красота и ангельский голос вместе
с неповторимым напевом исполнили Амето таким восхищеньем, что он, полагая
Аффрона счастливейшим из возлюбленных, не раз пожелал оказаться на его
месте. Уж он бы уступил куда меньшим мольбам, да по правде сказать, если бы
думал, что из этого выйдет толк, сам простер бы мольбы перед прекрасной
нимфой. И раньше она ему нравилась, а теперь после рассказа стала нравиться
еще больше, если бы ему достало силы отлучить от сердца любовь к Лии, он
сделал бы это ради Мопсы, но сил не достанет. Однако, насколько это было
возможно, рядом с Лией он принял в душу и прекрасную нимфу, и вместо одной
страсти оказался пронзен сразу двумя. Похвалив речь и пение послушной нимфы,
он обвел взглядом круг в раздумье, кому указать черед. И обратился к той,
что сидела подле первой, одетая в пурпур:
- О дева, вам надлежит продолжить!
С шаловливым движением, чуть потупившись и от смущения покраснев, она
отвечала, что готова повиноваться, и тотчас плавным голосом начала:
XXI
- В тех краях, которые омывает своими волнами быстроводный Алфей,
свергаясь с высоких скал, почти в середине между его истоком и устьем
находится местность, где родился мой отец. Простолюдин по рождению, он
смолоду полюбил досуги знати и оставил ремесло отца, усердно служившего
Минерве. Породив меня от нимфы Корита, речистой, как дочери Пиэра над ясными
водами ближней реки, он отдал меня наядам, обитательницам тех мест. А
недолгое время спустя после моего рождения покинул мир, расставшись душой с
бренной плотью. Чуждаясь как веретен и пряжи Минервы, которой служил мой
дед, так и досугов отца и говорливости матери, я с раннего отрочества
предалась служенью Латоне и полюбила носить ее мстящие луки. Я уже знала,
какая кара постигла надменную Ниобу, когда сама вступила в свиту Дианы; и
так понравилась ей, что она полюбила меня больше всех девственниц, принявших
ее обеты, и, радея обо мне, обучила своим искусствам. Но когда мне
исполнилось чуть меньше лет, чем сейчас, и по возрасту я уже годилась в
невесты, моя мать однажды заговорила со мной такими словами: "Эмилия,
дорогая дочка, ты одна мне осталась опорой в старости, прошу тебя, отступи
от своих обетов и приготовься служить Юноне, у которой твоя непорочная
красота испрашивает супруга. Дочерний долг обязывает тебя родить мне внуков,
как я их родила своей матери. Ты сама похвалишь себя за то, что вняла моему
совету, когда, как я надеюсь, Люцина одарит тебя потомством; а если ты
ослушаешься меня, пеняй на себя, я лишу тебя родительского благословенья".
Выслушав материнскую волю, я прежде всего испросила прощения у моей
богини и, заключив, что оно мне даровано, по благосклонному движению ее
образа, отвечала, что готова к супружеству, но никогда не оставлю Дианы ради
другой богини, если она сама меня не отвергнет. Моя мать, довольная,
согласилась и, подыскав юношу по сердцу, чье приятное имя мне понравилось,
выдала меня за него замуж. Когда меня привели к нему в дом, гости обильно
осыпали мне голову зерном, даром Цереры, приказали сорвать три лепестка с
венка Гименея, свидетеля моей чистоты и веселог...
