Оноре де Бальзак. Дело об опеке
страница №2
...ютсяпреступные деяния, беззаконие и вымогательство, если не явления, подлежащие
ведению судебной медицины, ибо такая подавленность личности объясняется
насилием над волей, что и привело маркиза д'Эспара к состоянию, которое
можно определить лишь необычным словом "одержимость", - а посему
просительница и взывает к недремлющему оку правосудия".
- Ах, черт возьми! - воскликнул Попино. - Что ты, доктор, на это
скажешь? Страстные факты.
- Пожалуй, - ответил Бьяншон, - их можно объяснить магнетической силой.
- Как, ты веришь в бредни Месмера, в его бадью с водой, в способности
видеть сквозь стены?
- Да, дядя, - серьезно ответил доктор. - Я думал о магнетизме, слушая
это прошение. Уверяю вас, я сам неоднократно наблюдал в другой сфере
человеческой деятельности подобные факты, доказывающие неограниченную власть
человека над человеком. Вопреки мнению моих коллег, я глубоко убежден в
могуществе человеческой воли, этой движущей жизненной силы. Я не отрицаю,
много здесь досужих вымыслов и шарлатанства, но я сам был свидетелем
подлинной одержимости. Магнетические внушения, полученные во время сна, с
точностью выполнялись в состоянии бодрствования. Воля одного становилась
волей другого.
- И вызывала любые поступки?
- Да.
- Даже преступные?
- Даже преступные.
- Заговори об этом кто другой, я и слушать бы не стал.
- Обещаю дать вам возможность самому удостовериться в этом, - заверил
его Бьяншон.
- Гм! Гм! - промычал судья. - Ну, если "одержимость" маркиза относится
к такому роду явлений, нелегко ее будет определить и заставить суд с нею
считаться.
- Раз госпожа Жанрено безобразна и стара, - заметил Бьяншон, - как
могла она покорить маркиза?
- Но в тысяча восемьсот четырнадцатом году, когда, как это явствует из
прошения, он поддался соблазну, она была на четырнадцать лет моложе, -
возразил следователь, - если же она сблизилась с маркизом д'Эспаром еще за
десять лет до этого, то вычисления отодвигают нас на двадцать четыре года
назад; как знать, возможно, тогда она была молодой и красивой и могла самым
обыкновенным способом покорить маркиза д'Эспара и приобрести над ним, себе и
сыну на пользу, ту власть, от которой иной раз не могут освободиться
мужчины. Правосудие осуждает такую власть, но природа ее оправдывает.
Госпожа Жанрено могла быть недовольна браком маркиза с мадемуазель де
Бламон-Шоври, состоявшимся примерно в это время, и, возможно, всему причиной
женское соперничество, раз маркиз уже давно не живет вместе с госпожой
д'Эспар.
- Но, дядя, ведь госпожа Жанрено уродлива!
- Сила обольщения иногда усугубляется уродством, - возразил
следователь, - это старая истина. Впрочем, возможны и последствия оспы, не
так ли, доктор? Однако продолжаем:
"В 1815 году, чтобы располагать деньгами, необходимыми для
удовлетворения этих двух лиц, г-н маркиз д'Эспар переехал с обоими сыновьями
на улицу Монтань-Сент-Женевьев, в жалкий дом, недостойный ни его имени, ни
его положения (Всякий живет, как хочет!), где и воспитывает своих сыновей -
графа Клемана д'Эспара и виконта Камилла д'Эспара - в обстановке, не
соответствующей ни их будущему положению, ни их происхождению, ни их
состоянию, и нередко г-н д'Эспар испытывает такой недостаток в средствах,
что недавне, например, домовладелец г-н Мариаст описал его обстановку,
причем, когда эта мера воздействия приводилась в исполнение, то
присутствовавший при этом маркиз д'Эспар сам помогал судебному приставу,
обращался с ним, как с дворянином, оказывая ему всяческие знаки уважения и
внимания, кои подобает оказывать лишь вышестоящему лицу..."
Тут дядя и племянник взглянули друг на друга и рассмеялись.
"Кроме того, и прочие поступки г-на д'Эспара, помимо приводимых фактов
в отношении вдовы Жанрено и г-на барона Жанрено, ее сына, носят печать
безумия: вот уже скоро десять лег, как он так увлечен изучением Китая, его
обычаев, нравов, его истории, что все воспринимает на китайский лад; когда с
ним беседуют на эту тему, он путает дела наших дней, недавние факты с
событиями китайской истории; он осуждает мероприятия правительства и
поведение короля (хотя лично предан ему), сравнивая их с китайской
политикой.
Эта мания толкнула маркиза д'Эспара на поступки, лишенные всякого
смысла; так, вопреки привычкам, свойственным лицам его положения, и вопреки
его собственным взглядам на обязанности дворянства, он открыл коммерческое
предприятие, из-за чего ежедневно подписывает краткосрочные обязательства,
кои ныне уже угрожают его чести и состоянию, поскольку они связаны со
званием негоцианта, а в случае неуплаты он может быть объявлен
несостоятельным должником; обязательства его перед торговцами бумагой,
типографами, литографами и художниками, которые снабжают его материалами,
необходимыми для издаваемой им "Живописной истории Китая", выходящей
отдельными выпусками, так значительны, что сами поставщики, дабы спасти свои
капиталы, умоляли просительницу ходатайствовать об учреждении опеки над
маркизом д'Эспаром..."
- Да это сумасшедший! - воскликнул Бьяншон.
- Ты так полагаешь? - переспросил судья. - Надо поговорить с ним самим.
Кто слышал только припев, тот еще не знает песни.
- Но мне сдается... - начал было Бьяншон.
- Но мне сдается, - перебил его Попино, - что, пожелай кто из моих
родичей завладеть моим имуществом и не будь я судьей, нормальное состояние
которого ежедневно могут засвидетельствовать его товарищи по работе, а будь
я герцогом или пэром, то всякий крючкотвор-стряпчий вроде Дероша мог бы
возбудить подобное же дело против меня.
"Воспитание детей пострадало от этой мании; так, вопреки всей системе
образования, принятой у нас, он заставляет их изучать китайскую историю,
заставляет их твердить китайскую грамоту, что противно догматам католической
церкви..."
- Вот тут Дерош, по-моему, перехватил, - сказал Бьяншон.
- Прошение составлено его первым письмоводителем Годешалем, а для него,
как тебе известно, всякая наука - китайская грамота.
"Часто дети страдают от отсутствия самого необходимого; просительнице,
несмотря на настоятельные ее мольбы, разрешается видеться с ними только раз
в год; аная, каким они подвергаются лишениям, она тщетно пыталась
предоставить им самое необходимое для существования..."
- Ах, госпожа маркиза, что за комедия! Кто слишком много доказывает,
тот не докажет ничего. Милый мой, - сказал следователь, положив папку на
колени, - виданное ли это дело, чтобы сердце, ум, нутро не подсказали матери
действий, которые ей должен внушить простой животный инстинкт любви к
ребенку? Мать с такой же хитростью будет добиваться встречи с детьми, как
девушка - свидания с возлюбленным. Пожелай твоя маркиза накормить или одеть
своих сыновей, сам сатана не остановил бы ее. Разве не так? Все тут белыми
нитками шито, меня не проведешь, я старый воробей! Читаем дальше!
"Возраст означенных детей требует немедленного принятия мер, дабы
избавить их от пагубных следствий такого воспитания, обеспечить их всем,
согласно их званию, и оберечь от дурного примера, подаваемого им отцом.
В подтверждение вышеизложенных фактов имеются доказательства, в
истинности которых суд легко может убедиться. Неоднократно г-н д'Эспар
называл мирового судью Двенадцатого округа мандарином третьего класса, а
преподавателей коллежа Генриха IV - мудрецами (Нашли на что обижаться!).
Упоминая о самых обычных вещах, заявлял, что в Китае так не делается; если
же разговор хотя бы вскользь касался г-жи Жанрено или событий времен
царствования Людовика XIV, он впадал в черную меланхолию; нередко он
воображает себя в Китае. Многие из его соседей, как-то: господа Эдм Беккер,
студент-медик, и Жан-Батист Фремио, преподаватель, проживающие в том же
доме, - после знакомства с маркизом д'Эспаром стали полагать, что его
маниакальное пристрастие к Китаю искусственно возбуждается бароном Жанрено и
его матерью, вдовой Жанрено, ставящими себе целью добиться полного
ослабления умственных способностей маркиза д'Эспара, принимая во внимание,
что единственная услуга, оказываемая г-ну д'Эспару г-жой Жанрено,
заключается в собирании для него вещей, относящихся к Китаю.
Наконец просительница берется доказать суду, что на г-на и г-жу Жанрено
с 1814 по 1828 год истрачено не менее миллиона франков.
В подтверждение вышеизложенного просительница предлагает г-ну
председателю воспользоваться свидетельством лиц, кои постоянно встречаются с
маркизом д'Эспаром и чьи имена и звания приведены ниже; многие из них
настаивают на опеке над г-ном маркизом д'Эспаром, как на единственном
способе уберечь его имущество от растраты, а детей - от пагубного влияния.
Принимая во внимание все вышеизложенное, а также прилагаемые при сем
документы и считая, что вышеперечисленные факты с очевидностью доказывают
состояние невменяемости и слабоумия вышеназванного г-на маркиза д'Эспара
(звание, местожительство и обстоятельства жизни коего указаны),
просительница ходатайствует, г-н председатель, о том, чтобы в целях
назначения опеки над г-ном д'Эспаром настоящее прошение с прилагаемыми к
нему документами было по вашему распоряжению препровождено королевскому
прокурору, а кому-либо из следователей было поручено представить в
назначенный вами день материалы дознания, на основании коих суд вынесет
соответствующее постановление".
- А вот и приказ председателя, поручающий это дело мне. Ну, что же
надобно от меня маркизе д'Эспар? Я уже все знаю. Завтра я пойду со своим
протоколистом к маркизу, потому что все это мне кажется маловразумительным.
- Послушайте, дорогой дядя, я никогда не обращался к вам как к
следователю с просьбой об услугах. Так вот, я прошу вас о любезности,
госпожа д'Эспар этого заслуживает. Если бы она пришла к вам, вы бы ее
выслушали?
- Да.
- Ну так выслушайте ее у нее на дому: госпожа д'Эспар болезненная,
нервная, изнеженная женщина, ей станет дурно в вашем логове. Подите к ней
вечером и не принимайте ее приглашения на обед, раз закон запрещает вам пить
и есть у подсудных вам лиц - А закон не запрещает врачам получать наследство
после умерших пациентов? - съязвил Попино, которому показалось, будто
племянник иронически улыбается.
- Послушайте, дядя, исполните мою просьбу, хотя бы для того, чтобы
узнать правду Вы придете к ней как следователь, желающий выяснить
обстоятельства дела. Черт возьми! Допросить маркизу не менее важно, чем ее
мужа - Ты прав, - согласился судья, - чего доброго, она сама окажется не в
своем уме. Пойду!
- Я заеду за вами; отметьте у себя в записной книжке: "Завтра вечером,
в девять часов, зван к г-же д'Эспар". Вот и чудесно, - прибавил Бьяншон,
видя, что Попино записал предстоящий визит.
На следующий день, в девять часов вечера, доктор Бьяншон поднялся по
грязной лестнице, ведущей в квартиру дяди, и застал его за редактированием
решения по какому-то запутанному делу. Портной еще не принес заказанного
Лавьеном фрака, и Попино пришлось облачиться в свой старый, замусоленный
фрак, так что он остался прежним "ужасным Попино", наружность которого
вызывала усмешку на устах тех, кто не знал его добрых дел. Все же Бьяншон
заставил его привести в порядок галстук и застегнуться справа налево, скрыв
таким образом пятна и выставив на вид чистый еще борт. Но через несколько
минут следователь вздернул все кверху, засунув, по своему обыкновению, руки
в жилетные карманы. Поношенный фрак собрался складками спереди и сзади, на
манер горба, а между жилетом и брюками вылезла рубашка. Как назло, Бьяншон
заметил этот смешной беспорядок в костюме своего дяди только тогда, когда
Попино уже предстал перед маркизой.
Теперь необходимо сообщить краткие сведения о жизни той особы, к
которой отправились доктор со следователем, иначе не понять предстоящей
беседы между Попино и ею.
Госпожа д'Эспар уже семь лет была в большой моде в Париже, где мода
поочередно то возносит, то низвергает отдельных людей, и они предстают перед
нами то великими, то ничтожными, - иначе говоря, то общими баловнями, то
людьми всеми позабытыми, а под конец невыносимыми, как впавшие в немилость
министры и свергнутые властелины. Эти люди, восхваляющие прошлое, несносны
из-за своих устаревших претензий; они все знают, все порицают и, как
промотавшиеся расточители, считают себя друзьями всего света. Маркиза
д'Эспар, должно быть, вышла замуж в начале 1812 года, судя по тому, что к
1815 году она уже была брошена мужем. Следовательно, старшему ее сыну было
пятнадцать, а младшему тринадцать лет. Каким чудом объяснить, что мать
семейства, женщина тридцати трех лет, была все еще в моде? Хотя мода
своенравна и никто не в состоянии предугадать ее избранников, хотя она
нередко высоко возносит жену какого-нибудь банкира или особу сомнительного
изящества и красоты, - все же может показаться сверхъестественным, что мода
приобрела конституционные замашки и установила преимущества старшинства. Но
маркиза д'Эспар ввела в заблуждение моду, как и весь свет, и та сочла ее
молодой. Маркизе было тридцать три года по метрике и двадцать два - вечером
в гостиной. Каких это стоило забот и ухищрений! Искусно завитые локоны
скрывали морщинки на висках. Дома она обрекала себя на полумрак, жалуясь на
недомогание, прибегая к спасительным муслиновым занавесям, смягчавшим
дневной свет. Как Диана де Пуатье, она принимала холодные ванны и, как она,
спала на жестком матраце, подкладывая под голову сафьяновые подушки, чтобы
сохранить волосы; она мало ела, пила только воду, рассчитывала каждое свое
движение, чтобы не утомляться, и всю свою жизнь подчинила чисто
монастырскому уставу. Как говорят, такую строгую систему в наши дни довела
до крайности знаменитая полька, которая вместо воды употребляет лед, ест
только холодную пищу и, достигнув почти столетнего возраста, предается
развлечениям кокетливой женщины. Судьба предопределила ей жить столько же,
сколько жила Марион Делорм, умершая, по словам биографов, ста тридцати лет.
В наше время старая жена наместника Царства Польского, дожив почти до ста
лет, пленяет умом, юным сердцем, прелестным лицом, стройным станом; в
сверкающем остроумием разговоре ей ничего не стоит сравнить людей и книги
нашего времени с людьми и книгами XVIII века. Она живет в Варшаве, а шляпки
заказывает в Париже, у мадам Эрбо. Эта великосветская дама отличается пылом
молоденькой девушки; она плавает, бегает, как школьница, и умеет опуститься
на кушетку с кокетливой грацией юности; она издевается над смертью, смеется
над жизнью. Некогда поразив императора Александра, теперь она может
восхищать великолепием своих празднеств императора Николая. Еще сейчас она
заставит увлеченного ею юношу проливать слезы, ибо ей можно дать столько
лет, сколько она сама пожелает; ей свойственна непостижимая влюбчивость
гризетки. Словом, она настоящая волшебная сказка, или, если угодно, -
сказочная волшебница. Знала ли г-жа д'Эспар г-жу Зайончек? Хотела ли ей
подражать? Во всяком случае, маркиза доказала пользу такого образа жизни:
цвет лица у нее был прекрасен, лоб - без единой морщинки; тело, как у
возлюбленной Генриха II, сохраняло гибкость и свежесть - тайную прелесть,
которая возбуждает любовь мужчин и пленяет их. Сам характер маркизы помогал
ей соблюдать меры, предотвращающие старость, предписанные знанием, природой,
а возможно, и собственным опытом. Маркиза относилась с полнейшим равнодушием
ко всему, кроме своей особы; мужчины занимали ее, но не один из них не
возбуждал в ней того сильного чувства, которое глубоко волнует женщину и
мужчину и часто разбивает их жизнь. Она не знала ни ненависти, ни любви.
Когда ее оскорбляли, она мстила холодно и расчетливо, спокойно выжидая
случая выполнить свой злобный замысел по отношению к тому, кто оставил ей о
себе недобрую память. Она не утруждала себя, не возмущалась; она действовала
только словами, зная, что двумя словами женщина в силах убить троих мужчин.
Уход г-на д'Эспара она встретила, как это ни странно, с удовлетворением: он
взял с собою детей, которые к тому времени порядком ей наскучили, а позже
могли повредить ее желанию нравиться. Самые близкие ее друзья, как и самые
мимолетные ее поклонники, не видя этих живых сокровищ Корнелии, которые,
Сами того не зная, своим присутствием выдают возраст матери, считали ее
молодой женщиной; и сыновья, о которых, судя по прошению, маркиза так сильно
беспокоилась, и их отец были столь же неизвестны свету, как морякам
неизвестен Северо-Восточный морской путь. Г-н д'Эспар прослыл оригиналом,
покинувшим свою жену, не имея ни малейшего повода на нее жаловаться. Став в
двадцать два года независимой женщиной и полновластной владелицей состояния,
приносящего двадцать шесть тысяч ливров годового дохода, маркиза долго
колебалась, перед тем как на что-нибудь решиться и окончательно определить
свою жизнь. Хотя ей остался особняк, на устройство которого муж потратил
много денег, вся обстановка, выезд, лошади - словом, прекрасно поставленный
дом, она жила уединенно в течение 1816, 1817 и 1818 годов, когда дворянство
только еще оправлялось после потрясений, вызванных политическими событиями.
Она принадлежала к одной из самых аристократических и влиятельных фамилий
Сен-Жерменского предместья, и родственники посоветовали ей жить уединенно
после вынужденной разлуки с мужем, на которую ее обрекла его необъяснимая
прихоть. В 1820 году маркиза очнулась от летаргии, стала бывать при Дворе,
на празднествах, принимать у себя. С 1821 по 1827 год она вела открытый
образ жизни и привлекла всеобщее внимание изысканностью своего вкуса и
нарядов: она стала принимать у себя в установленные дни и вскоре взошла на
трон, где до нее блистали виконтесса де Босеан, герцогиня де Ланже, г-жа
Фирмиани, после брака своего с г-ном де Каном уступившая скипетр герцогине
де Мофриньез, из рук которой его вырвала уже г-жа д'Эспар. Свет совсем не
знал личной жизни маркизы д'Эспар. Казалось, все сулило, что она будет долго
блистать на парижском горизонте, как солнце, которое начало клониться к
закату, но закатится еще не скоро. Маркиза была связана дружбой с
герцогиней, которая славилась как своей красотой, гак и преданностью некоему
князю, находившемуся тогда в опале, но привыкшему вступать победителем во
все вновь образующиеся правительства. Г-жа д'Эспар была близка и с одной
иностранкой, у которой в салоне прославленный русский дипломат, известный
своей хитростью, толковал события общественной жизни. Наконец ее приголубила
одна старая графиня, привыкшая тасовать карты в крупной политической игре.
Каждому проницательному человеку было ясно, что г-жа д'Эспар подготовляла
таким образом путь к новой, тайной, но подлинной власти взамен того
легковесного влияния, которым ее наделили светский успех и мода. Ее салон
принимал политический характер. Уже находилось немало глупцов, у которых то
и дело было на языке: "Что у госпожи д'Эспар?" - "У госпожи д'Эспар
высказываются против того-то и того-то", - и это придавало толпе ее
приверженцев значение политической партии. Несколько обиженных политиков,
пригретых и обласканных ею, как, например, любимец Людовика XVIII, с которым
уже не считались, министры в отставке, стремящиеся к власти, говорили, что
она разбирается в дипломатии не хуже жены русского посла в Лондоне. Не раз
маркиза внушала то депутатам, то пэрам слова и мысли, провозглашавшиеся
затем с трибуны на всю Европу. Нередко она правильно судила о событиях, о
которых ее гости не осмеливались выражать свое мнение. Виднейшие придворные
сановники собирались у нее по вечерам за вистом. А кроме того, ее недостатки
сходили за достоинства. Она была скрытной, а ее считали сдержанной Ее дружба
казалась надежной Она покровительствовала своим любимцам с постоянством,
которое доказывало, что она больше старалась упрочить свое влияние, нежели
умножить число своих приверженцев. Такое поведение вызывалось тщеславием -
ее преобладающей страстью Победы и удовольствия, которые так любят женщины,
для нее были только средствами; она хотела ощутить жизнь во всей ее полноте.
Среди еще молодых мужчин с блестящим будущим, собиравшихся в ее салоне в дни
больших приемов, можно было встретить де Марсе, де Ронкероля, де Монриво, де
Ла-Рош-Югона, де Серизи, Ферро, Максима де Трай, де Листомэра, обоих
Ванденесов, дю Шатле и других. Нередко она принимала мужа, но отказывалась
видеть у себя его жену, и власть ее была уже так велика, что некоторые
честолюбивые люди, как, например, оба знаменитых банкира-роялиста, Нусинген
и Фердинанд дю Тийе, соглашались на эти тяжкие условия. Она хорошо изучила
слабые и сильные стороны парижского светского общества и в соответствии с
этим вела себя так, что никто из мужчин не мог приобрести над ней власть. Ни
за какие деньги нельзя было достать компрометирующее ее письмо или записку.
Если душевная черствость позволяла ей играть безо всяких усилий свою роль,
то ее внешность также немало ей помогала. У нее была девичья талия, голос ее
по желанию мог быть гибким и свежим, ясным и твердым. Она мастерски владела
тайной светского обхождения, с помощью которого женщина заставляет забыть о
прошлом. Маркиза знала, как вовремя отстранить человека, вообразившего после
случайного успеха, что имеет право на близость с ней, - ее властный взор
умел все отрицать. Слушая ее, можно было подумать, что она исполнена
благородных чувств, великодушных решений, идущих из глубины души, от чистого
сердца, но на самом деле все в ней было голым расчетом, и, чтоб устроить
свои собственные дела, она способна была без зазрения совести погубить
любого человека, по простоте душевной доверившегося ей. Растиньяк пытался
сблизиться с этой женщиной, понимая, какое отменное оружие может в ней
приобрести, но не успел он пустить его в ход, а уже сам был им ранен.
Молодой политический кондотьер, обреченный, как Наполеон, неизменно
добиваться побед, понимая, что первое же поражение станет могилой его
карьеры, встретил в лице своей покровительницы опасного противника. Впервые
за всю свою бурную жизнь он вел серьезную игру с достойной его партнершей.
Завоевание маркизы сулило ему министерский портфель, но она подчинила
Растиньяка раньше, чем он ее. Опасное начало!
У г-жи д'Эспар было множество слуг, дом был поставлен на широкую ногу.
Большие приемы происходили в первом этаже, сама же маркиза жила во втором.
Великолепная парадная лестница, благородное убранство комнат, напоминавших
Версаль былых времен, - все указывало на огромное состояние. Перед
кабриолетом доктора распахнулись ворота, и следователь быстро разглядел все:
швейцарскую, швейцара, двор, конюшни, расположение дома, цветы, украшающие
лестницу, блеск полированных перил, стены, ковры; он сосчитал ливрейных
лакеев, сбежавшихся на площадку при звуке колокольчика. Взор его, еще
накануне открывавший под грязными отрепьями людей, теснившихся в его
приемной, величие нищеты, с такой же проницательностью постигал теперь
нищету величия в роскошной обстановке комнат, анфиладой которых он шел.
- Господин Попино! Господин Бьяншон! Фамилии были провозглашены у
дверей будуара, очаровательной, заново обставленной комнаты, выходящей
окнами в сад. Г-жа д'Эспар сидела в старинных креслах стиля рококо, которые
ввела в моду герцогиня Беррийская. Растиньяк устроился по левую руку от нее
на низеньком стуле, словно чичисбей итальянской синьоры. Поодаль, у камина,
стоял неизвестный господин. Как и полагал опытный врач Бьяншон, маркиза была
нервная женщина, сухого телосложения; не соблюдай она строгого режима, лицо
ее приняло бы красноватый оттенок, характерный для возбужденного состояния;
она подчеркивала свою искусственную бледность теплыми красками тканей в
одежде и обстановке. Тона темно-кирпичный, каштановый, коричневый с искрой
были ей удивительно к лицу. Будуар ее, копия будуара весьма известной леди,
бывшей тогда в моде в Лондоне, был обит бархатом цвета дубовой коры, но она
смягчила царственную торжественность этого цвета множеством изящных
украшений. Причесана она была, как молоденькая девушка, - на прямой пробор,
с локонами вдоль щек, что еще больше подчеркивало удлиненный овал ее лица;
но насколько круглое лицо просто, настолько благородно продолговатое.
Выпуклые и вогнутые зеркала, по желанию удлиняющие или округляющие лицо,
дают неопровержимое доказательство этого правила применительно к любой
наружности. Попино замер на пороге, будто испуганное животное, вытянув
вперед шею, засунув левую руку в жилетный карман, а правой держа шляпу с
засаленной подкладкой, и маркиза с затаенной усмешкой взглянула на
Растиньяка. Простоватый и растерянный вид добряка был под стать его нелепому
костюму, и Растиньяк, увидев огорченное лицо Бьяншона, который чувствовал
себя оскорбленным за дядю, отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Маркиза кивнула
ему головой, сделала мучительное усилие, чтобы приподняться с кресла, и
снова грациозно опустилась на место, как бы стараясь оправдать свою
невежливость хорошо разыгранной слабостью.
Тогда господин, стоявший между камином и дверью, слегка поклонился,
пододвинул два стула, указал на них доктору и следователю, а когда те сели,
снова прислонился к стене, скрестив на груди руки. Несколько слов об этом
человеке. Один из современных нам художников, Декан, в совершенстве владеет
искусством заинтересовать тем, что он изображает, - будь то камень или
человек. В этом смысле карандаш его отличается большим мастерством, чем его
кисть. Он нарисует пустую комнату, поставит там метлу у стены, и вы
содрогнетесь, если он того захочет: вам почудится, будто эта метла была
орудием преступления, будто она измазана кровью, вы вообразите, что это та
самая метла, которой вдова Банкаль подметала комнату, где был убит Фюальдес.
Да, художник растреплет метлу, как будто это голова разъяренного человека,
он взъерошит ее прутья, словно это вставшие дыбом волосы, сделает ее
связующим звеном между тайной поэзией своего воображения и поэзией,
пробужденной в вашем воображении. И вот, нагнав на вас ужас этой метлой, он
назавтра нарисует другую, возле нее клубочком свернется кошка, но в спящей
кошке будет какая-то таинственность, и вы поверите художнику, что это то
самое помело, на котором жена немецкого сапожника летает на шабаш. Или
наконец он изобразит самую безобидную метлу, на которую повесит сюртук
чиновника казначейства. Кисть Декана, как и смычок Паганини, гипнотизирует.
Да, надо было бы проникнуться стилем этого поразительно одаренного
художника, тонким мастерством его рисунка, чтобы изобразить прямого,
сухопарого, высокого господина, одетого во все черное, с длинными черными
волосами, молча стоявшего у камина. Лицо его было словно лезвие ножа -
холодное, острое; цветом своим оно напоминало взбаламученные воды Сены,
загрязненные углем с затонувших барж. Он уставился в землю, слушал и
взвешивал. Его неподвижность пугала. Он был подобен страшной, обличающей
преступления метле Декана. Порой во время беседы маркиза пыталась добиться
от него безмолвного совета, на мгновение задерживая на нем взгляд, но,
несмотря на красноречие этих немых вопросов, он стоял величавый и
окаменелый, словно статуя командора.
Добряк Попино, держа шляпу на коленях, примостился на краешке стула
против камина и рассматривал золоченые канделябры, часы, редкие безделушки,
расставленные на камине, замысловатый узор штофных обоев - словом, все те
дорогие и красивые пустячки, которые окружают светскую женщину. Г-жа д'Эспар
отвлекла его от этого обывательского любопытства н пропела нежным голосом:
- Сударь, тысяча благодарностей... "Тысяча? Не слишком ли много? Хватит
и одной, только искренней", - подумал старик.
- Я вам так обязана за то, что вы соблаговолили взять на себя труд...
"Соблаговолили! - подумал он. - Да она издевается надо мной!"
- ..соблаговолили взять на себя труд посетить меня, бедную
просительницу; я больна и не выхожу из дома... Тут следователь смутил
маркизу, бросив на нее испытующий взгляд, который сразу определил состояние
здоровья "бедной просительницы".
"Она крепка, как дуб", - решил он про себя.
- Сударыня, - ответил он почтительным тоном, - вы мне нисколько не
обязаны. Хотя мой визит и не в обычаях суда, но мы не должны ничем
пренебрегать для выяснения истины в подобных делах. Тогда наши решения не
будут только мертвой буквой закона, нам продиктует их наша совесть. Найду я
правду у себя в кабинете или здесь. - безразлично; была бы она только
найдена.
Пока Попино разговаривал, Растиньяк пожал руку Бьяншону, а маркиза мило
кивнула ему с благосклонной улыбкой.
- Кто этот господин? - спросил Бьяншон шепотом у Растиньяка, указывая
ему на человека в черном.
- Шевалье д'Эспар, брат маркиза.
- Ваш племянник господин Бьяншон говорил мне, как вы заняты, - сказала
маркиза. - Я уже знаю, что вы скрываете свои благодеяния, чтобы избавить
людей от обязанности вас благодарить. Кажется, работа в суде крайне вас
утомляет. Почему не увеличат штат следователей?
- Эх, сударыня, где там! - возразил Попино. - Оно, конечно бы, неплохо.
Да только увеличат штат следователей, когда рак свистнет!
Услышав эти слова, которые так соответствовали всему облику Попино,
шевалье смерил его взглядом, как бы говоря: "Ну, с ним справиться нетрудно".
Маркиза посмотрела на Растиньяка, который наклонился к ней.
- Вот они, вершители наших судеб, - сказал молодой денди.
Как и большинство людей, состарившихся за работой в одной и той же
области, Попино невольно поддавался профессиональным привычкам, что прежде
всего проявлялось в его образе мыслей. В разговоре его чувствовался судебный
следователь. Он любил выспросить собеседника, озадачить его неожиданными
выводами, заставить сказать то, что тому хотелось бы утаить. Как
рассказывают, Поццо ди Борго для забавы выпытывал тайны собеседников,
расставляя им дипломатические ловушки; он поступал так, подчиняясь
Непреодолимой привычке, и обнаруживал при этом свой испытанный в хитростях
ум. Как только Попино, так сказать, нащупал почву, он решил, что необходимо
прибегнуть к самым искусно замаскированным и хитроумным судебным уловкам,
чтобы выведать истину. Бьяншон молчал, холодный и суровый, как человек,
решивший вытерпеть пытку до конца, но в душе он желал своему дяде раздавить
эту женщину, как гадюку, - длинное платье, гибкое тело, вытянутая шея,
маленькая головка и плавные движения маркизы внушали ему это сравнение.
- Итак, сударь, - продолжала г-жа д'Эспар, - хоть это и эгоистично по
отношению к вам, но я слишком давно страдаю, а потому не могу не хотеть
скорейшего окончания дела. Могу я рассчитывать на скорый благоприятный
исход?
- Сударыня, я сделаю все зависящее от меня, чтобы скорее закончить
дело, - ответил Попино с благодушнейшим видом. - Подозреваете ли вы причины
разрыва с вами господина д'Эспара? - спросил он, глядя на маркизу.
- Да, сударь, - ответила она, усаживаясь поудобнее и собираясь начать
заранее подготовленный рассказ. - В начале тысяча восемьсот шестнадцатого
года маркиз, совершенно изменившийся за предшествовавшие три месяца,
предложил мне переселиться в его поместье, неподалеку от Бриансона, не
считаясь ни с моим здоровьем, для которого губителен климат тех мест, ни с
моими привычками; я отказалась. Мой отказ вызвал с его стороны такие
несправедливые упреки, что с той минуты я усомнилась в его рассудке. На
другой же день он покинул меня, предоставив в мое полное распоряжение свой
особняк и доходы, сам же, взяв с собой обоих сыновей, поселился на улице
Монтань-Сент-Женевьев - Позвольте узнать, сударыня, - прервал ее
следователь, - как велики эти доходы?
- Двадцать шесть тысяч ливров, - бросила маркиза и продолжала рассказ:
- Я сейчас же обратилась за советом к старику Бордену, желая выяснить,
что следует предпринять, но оказалось, что отобрать у отца детей очень
трудно, и я вынуждена была примириться с одиночеством в двадцать два года, в
возрасте, когда женщины способны на всякие безрассудства. Вы, конечно,
прочли мое прошение, вы знаете основные причины, побуждающие меня
ходатайствовать о назначении опеки над господином д'Эспаром?
- Просили ли вы его, сударыня, вернуть вам детей ? - поинтересовался
следователь - Да, сударь, но все старания были безуспешны. Для матери
мучительно лишиться детской ласки, а ведь женщина, у которой отняты всякие
радости, особенно в ней нуждается.
- Старшему, кажется, уже шестнадцать лет? - спросил Попино.
- Пятнадцать, - быстро поправила маркиза. Тут Бьяншон взглянул на
Растиньяка. Г-жа д'Эспар закусила губу.
- Почему вас интересует возраст моих детей?
- Ах, сударыня, - возразил следователь, как будто не придавая значения
своим словам, - пятнадцатилетний мальчик и его брат, которому, вероятно, не
меньше тринадцати, достаточно умны и расторопны, они могли бы приходить к
вам тайком от отца; если они не приходят, значит подчиняются отцу, а
подчиняются потому, что крепко его любят.
- Я не понимаю вас" - сказала маркиза.
- Вы, вероятно, не знаете, - объяснил Попино, - что ваш стряпчий
утверждает в прошении, будто ваши дорогие детки очень несчастны, живя с
отцом...
Г-жа д'Эспар заявила с очаровательной наивностью:
- Я не знаю, какие слова приписал мне стряпчий.
- Извините меня за эти выводы, но правосудие должно все взвесить, -
продолжал Попино. - Я расспрашиваю вас лишь потому, что хочу как следует
разобраться в деле. По вашим словам выходит, что господин д'Эспар бросил вас
из самых легкомысленных побуждений. Вместо того, чтобы переехать в Бриансон,
куда он звал вас, он остался в Париже. Тут что-то неясно. Знал он эту
госпожу Жанрено до женитьбы?
- Нет, сударь, - ответила маркиза с некоторым неудовольствием,
замеченным, однако, только Растиньяком и шевалье д'Эспаром.
Ее оскорбляло, что следователь выспрашивает ее, тогда как она сама
рассчитывала воздействовать на него, но Попино, по-прежнему погруженный в
размышления, казался человеком простоватым, и она приписала его расспросы
"вопросительному зуду" вольтеровского судьи.
- Родители, - продолжала она, - выдали меня в шестнадцать лет замуж за
маркиза д'Эспара, чье имя, состояние, привычки отвечали всем требованиям,
какие моя семья предъявляла к моему будущему мужу. Тогда господину д'Эспару
было двадцать шесть лет, он был джентльменом в настоящем смысле этого слова;
мне нравились его манеры, он казался очень честолюбивым, а я ценю
честолюбцев, - прибавила она, взглянув на Растиньяка. - Если бы господин
д'Эспар не встретил эту самую Жанрено, то благодаря своим достоинствам,
знаниям, уму он мог бы стать влиятельным лицом, как полагали тогда его
друзья; король Карл Десятый, в те дни еще только брат короля, очень его
ценил, и его ждало пэрство, придворные должности, высокое положение... Эта
женщина затуманила его разум и разрушила будущее всей семьи.
- Каковы были тогда религиозные убеждения господина д'Эспара?
- Он всегда был и по сие время остался глубоко верующим человеком, -
сказала маркиза.
- А не могла ли госпожа Жанрено играть на его мистических настроениях?
- Нет, сударь.
- У вас прекрасный дом, сударыня, - вдруг сказал Попино. Он встал,
вынул руки из жилетных карманов и раздвинул фалды фрака, чтобы погреться у
камина. - Ваш будуар очарователен. Великолепные кресла, роскошная
обстановка! В самом деле, как мучаетесь вы здесь, зная, что ваши дети плохо
устроены, плохо одеты, что их плохо кормят. Для матери, по-моему, это хуже
всего!
- Да, сударь. Я так хотела бы доставить какое-нибудь удовольствие
бедным мальчикам, ведь отец заставляет их с утра до вечера сидеть над
скучнейшей историей Китая.
- Вы даете блестящие балы, они повеселились бы у вас; а впрочем, они
привыкли бы, пожалуй, к рассеянному образу жизни. Все же отец мог бы
разрешить им погостить у вас раза два в течение зимы.
- Они бывают у меня на Новый год и в день моего рождения. В эти дни
господин д'Эспар милостиво изволит обедать с ними у меня.
- Странное поведение! - сказал Попино тоном убежденного человека. - А
случалось вам видеть эту госпожу Жанрено?
- Как-то мой деверь, желая помочь брату...
- А! - прервал Попино маркизу. - Значит, вы, сударь, брат маркиза
д'Эспара?
Черный шевалье молча поклонился.
- Господин д'Эспар в курсе дела, он возил меня в Ораторию, где эта
женщина слушает проповеди, - она протестантка. Я видела ее там, в ней нет
ничего привлекательного, просто безобразная торговка, толстая, рябая, с
огромными руками и ногами, косоглазая - словом, настоящее чучело.
- Непостижимо! - пробормотал Попино, прикидываясь самым простодушным
следователем в королевстве. - И эта особа живет здесь, совсем близко, в
особняке на улице Верт! Нет больше лавочников, все одворянились!
- На этот особняк ее сын истратил бешеные деньги.
- Сударыня, - сказал следователь, - я живу в предместье Сен-Марсо, я не
представляю себе расходов такого рода; что называете вы бешеными деньгами?
- Помилуйте, - воскликнула маркиза, - конюшня, пять лошадей, три
экипажа: коляска, карета, кабриолет.
- И получается изрядная сумма? - с удивлением спросил Попино, -
Огромная, - вмешался в разговор Растиньяк. - При подобном образе жизни на
конюшню, выезды и ливреи уходит от пятнадцати до шестнадцати тысяч.
- Возможно ли это, сударыня? - продолжал недоумевать следователь.
- Да, это самое меньшее, - ответила маркиза.
- А чтоб обставить особняк, понадобилась тоже изрядная сумма?
- Не меньше ста тысяч франков, - подсмеиваясь над простотою
следователя, ответила маркиза.
- Следователь, сударыня, - продолжал Попино, - человек недоверчивый, за
это самое ему и платят, я тоже таков. Что же, барон Жанрено с матерью
попросту обобрали господина д'Эспара? Одна конюшня, как вы говорите,
обходится в шестнадцать тысяч франков в год. На стол, жалованье слугам,
большие расходы по дому нужно еще вдвое больше, так что всего потребуется
пятьдесят - шестьдесят тысяч в год. Откуда у этих людей, еще недавно совсем
нищих, могут быть такие средства? Миллион и то дает не больше сорока тысяч
ливров годового дохода.
- Мать и сын вложили деньги, переданные им господином д'Эспаром, в
государственную ренту, когда она стоила от шестидесяти до восьмидесяти
франков. Я полагаю, что их доходы должны превышать шестьдесят тысяч франков.
Сын получает к тому же прекрасное жалованье.
- Если он тратит шестьдесят тысяч франков, то сколько же тратите вы?
- Да примерно столько же, - ответила г-жа д'Эспар. Черного господина
передернуло, маркиза покраснела, Бьяншон взглянул на Растиньяка; но
следователь хранил неизменное благодушие, что обмануло г-жу д'Эспар. Шевалье
больше не пытался вступать в разговор, он понял, что все проиграно.
- Эти люди, сударыня, - сказал Попино, - могут быть привлечены к
уголовному суду по особо важным делам.
- Вполне с вами согласна, - поддержала его восхищенная маркиза. - Надо
пригрозить смирительным домом, и они пойдут на полюбовную сделку.
- Сударыня, - спросил Попино, - когда господин д'Эспар вас покинул, не
оставил ли он вам доверенности на управление и распоряжение имуществом?
- Я не понимаю цели этих вопросов, - живо возразила маркиза. - Мне
кажется, если принять во внимание, до чего довело меня безумие моего мужа,
мы должны заниматься им, а не мною.
- Сударыня, - ответил Попино, - доберемся и до него. Прежде чем
доверить вам или кому-либо другому управление имуществом господина д'Эспара
в случае взятия маркиза под опеку, суд должен знать, как управляете вы своим
собственным имуществом. Если господин д'Эспар дал вам соответствующие
полномочия, он, следовательно, оказал вам доверие, и суд примет это во
внимание. Была у вас доверенность? Могли вы покупать и продавать
недвижимость, приобретать ценные бумаги?
- Нет, сударь, не в обычаях Бламон-Шоври заниматься торговлей, - забыв
об успехе дела, возмутилась маркиза, оскорбленная в своей дворянской
гордости. - Мои поместья остались нетронутыми, и господин д'Эспар не давал
мне никакой доверенности.
Шевалье прикрыл глаза рукой, чтобы скрыть досаду, вызванную
недальновидностью невестки, которая губила себя своими ответами. Попино шел
упорно к своей цели, хотя и окольными путями допроса.
- Сударыня, - сказал следователь, указывая на шевалье, - этот господин,
без сомнения, преданный вам родственник? Мы можем говорить вполне откровенно
в присутствии этих лиц?
- Говорите, - ответила маркиза, удивленная такой предосторожностью.
- Допустим, сударыня, вы тратите не больше шестидесяти тысяч франков в
год, - и эта сумма покажется еще скромной каждому, кто увидит ваши конюшни,
ваш особняк, многочисленных слуг, весь уклад вашего дома, который своим
блеском, как мне кажется, затмевает дом Жанрено.
Маркиза кивнула головой.
- Итак, - продолжал следователь, - если в вашем распоряжении всего
двадцать шесть тысяч франков дохода, то, говоря между нами, у вас наберется
долгов тысяч на сто. Суд будет вправе предположить, что ваше требование
взять под опеку мужа продиктовано личной корыстью, необходимостью
расплатиться с долгами, если только они у вас есть. О вас говорили со мною,
и я заинтересовался вашим положением, обдумайте его сами, будьте откровенны.
Если мои предположения правильны, все же можно еще избежать неприятностей,
угрожающих вам в случае, если суд воспользуется своим правом вынести
порицание за сокрытие истинных обстоятельств дела. Мы обязаны разбирать
побуждения просителей так же, как и выслушивать доводы того, кто подлежит
опеке, - выяснять, не возбуждено ли дело под влиянием какой-либо страсти или
корыстолюбия - к несчастью, нередко имеющим место...
Маркиза сидела, как на раскаленных угольях.
- ..и мне надо получить кое-какие разъяснения по этому вопросу, -
сказал следователь. - Сударыня, я не требую отчета, но не объясните ли вы
мне, откуда была у вас возможность, да еще в течение нескольких лет, вести
образ жизни, требующий шестидесяти тысяч ливров дохода? Немало найдется
женщин, творящих подобные чудеса в своем хозяйстве, но вы к ним не
принадлежите. Расскажите все; вы, возможно, располагаете вполне законными
средствами: королевскими пожалованиями, какими-нибудь суммами, выданными вам
согласно недавнему закону о возмещении, - но ведь для получения их
необходима доверенность вашего мужа.
Маркиза молчала.
- Подумайте, - прибавил Попино, - господин д'Эспар, несомненно,
воспротивится вашим домогательствам, и его поверенный будет вправе
поинтересоваться, есть ли у вас долги. Ваш будуар заново обставлен, в доме
уже не та мебель, которую в тысяча восемьсот шестнадцатом году оставил вам
господин маркиз. Я имел честь слышать от вас, что обстановка стоила Жанрено
немало, но ведь она еще дороже обошлась вам, великосветской даме. Хоть я и
следователь, но я человек и могу ошибиться. Объясните же мне положение дел.
Подумайте об обязанностях, которые возлагает на меня закон, о тщательных
разысканиях, которые закон требует произвести, прежде чем взять под опеку
отца семьи, находящегося в цвете лет. Итак, сударыня, простите мне сомнения,
которые я имел честь изложить вам, и не откажите в любезности кое-что
разъяснить. Когда человека берут под опеку как душевнобольного, то назначают
над ним опекуна. Кто же будет этим опекуном?
- Его брат, - сказала маркиза Шевалье поклонился. На минуту воцарилось
молчание, тягостное для всех присутствующих Следователь как бы невзначай
коснулся больного места этой женщины. Простоватый с виду Попино, над которым
маркиза, шевалье д'Эспар и Растиньяк были склонны посмеяться, предстал перед
ними в истинном свете. Исподтишка разглядывая его, все трое уловили
изменчивую красноречивую выразительность его рта. Смешной человек на глазах
преображался в прозорливого следователя. Внимание, с каким он рассматривал
будуар, подсчитывая стоимость его обстановки, стало теперь понятным; он
начал с золоченого слона, поддерживающего каминные часы, и кончил тем, что
узнал настоящую цену самой маркизе.
- Допустим, маркиз д'Эспар и помешался на Китае, но как будто вам самой
тоже нравятся китайские вещицы, - заметил Попино, указывая на драгоценные
безделушки, украшавшие камин. - А может быть, их подарил вам господин
маркиз?
Эта остроумная насмешка развеселила Бьяншона, а Растиньяка поразила;
маркиза закусила тонкие губы.
- Сударь, - сказала г-жа д'Эспар, - вы должны бы защитить женщину,
поставленную перед страшным выбором: либо потерять состояние и детей, либо
стать врагом собственного мужа, а вы обвиняете меня! Вы сомневаетесь в
чистоте моих намерений! Согласитесь, ваше поведение странно..
- Сударыня, - с живостью ответил Попино, - осмотрительность, с какой
суд подходит к делам подобного рода, заставила бы всякого другого
следователя быть еще более придирчивым Неужели же вы думаете, что адвокат
господина д'Эспара будет на все смотреть сквозь пальцы? Разве он не
постарается очернить намерения, которые, быть может, чисты и бескорыстны? Он
вторгнется в вашу жизнь, начнет беспощадно копаться в ней, я же отношусь к
вам с почтительной деликатностью.
- Благодарю вас, сударь, - иронически заметила маркиза. - Предположим
на минуту, что я должна тридцать, пятьдесят тысяч франков, это сущий пустяк
для семьи д'Эспаров и Бламон-Шоври; разве это обстоятельство может помешать
взять под опеку моего мужа, если он не в здравом уме?
- - Нет, сударыня, - ответил Попино.
- Хотя вы и расспрашивали меня с коварством, в данном случае совершенно
излишним для следователя, так как и без всяких особых ухищрений можно было
узнать истину, - продолжала она, - и хотя я считаю себя вправе больше ничего
не отвечать на ваши вопросы, я чистосердечно признаюсь вам, что мое
положение в свете, усилия, к которым я прибегаю для поддержания связей,
совершенно не соответствуют моим вкусам Сначала я долго жила в одиночестве,
но меня стала тревожить судьба детей, я поняла, что должна заменить им отца.
Принимая друзей, поддерживая связи, делая долги, я старалась обеспечить им в
будущем помощь и поддержку, готовила им блестящую карьеру; а на все это,
достигнутое благодаря мне, многие расчетливые люди, чиновники или банкиры,
не пожалели бы никаких денег.
- Я высоко ценю вашу самоотверженность, сударыня, - ответил
следователь. - Она делает вам честь, и мне не в чем вас упрекнуть. Суду
надлежит всем интересоваться; он должен все знать, должен все взвесить.
Чувство такта и привычка разбираться в людях подсказали маркизе, что на
г-на Попино не могут повлиять никакие расчеты. Она думала встретить
честолюбивого чиновника, а неожиданно столкнулась с совестливым человеком.
Внезапно у нее мелькнула мысль, что своей цели она добьется другими путями.
Лакеи подали чай.
- Сударыня, не желаете ли вы еще что-нибудь сообщить мне? - спросил
Попино, увидев приготовления к чаю.
- Сударь, - высокомерно бросила маркиза, - исполняйте свой долг:
допросите господина д'Эспара, и вы сами меня пожалеете, я не сомневаюсь...
Подняв голову, она гордо и дерзко взглянула на Попино; старик
почтительно поклонился.
- Нечего сказать, хорош твой дядюшка, - сказал Растиньяк Бьяншону. -
Что он, совсем ничего не понимает? Не знает, кто такая маркиза д'Эспар,
представления не имеет, каким пользуется она влиянием, как велика ее тайная
власть над светом? Завтра у нее будет хранитель печати.
- Я тут ни при чем, - возразил Бьяншон. - Ведь я же тебя предупреждал!
Дядюшка человек неподатливый.
- Ну, так ему поддадут как следует, - сказал Растиньяк Доктор
раскланялся с маркизой и бессловесным шевалье и поспешил за Попино, который
не склонен был затягивать неудобное положение и уже семенил к выходу.
- У этой женщины долгов наберется на сто тысяч экю, - заметил
следователь, садясь в кабриолет своего племянника - Что думаете вы об этом
деле?
- Я ничего не могу сказать, пока всего не разузнаю, - сказал
следователь. - Завтра с утра я вызову к себе к четырем часам госпожу Жанрено
и попрошу объяснить известные компрометирующие ее обстоятельства.
- Мне бы очень хотелось узнать, чем закончится это дело - Ах, господи!
Неужели ты не видишь? Ведь маркиза - орудие в руках этого длинного сухого
господина, который не проронил ни слова Он немного сродни Каину, но этот
Каин ищет палицу в суде, где, на его беду, кой у кого сохранился еще меч
Самсона - Ах, Растиньяк, Растиньяк! - воскликнул Бьяншон. - И понес же тебя
черт в это болото!
- Мы уже привыкли к семейным заговорам; не проходит и года, чтобы суд
за отсутствием оснований не прекращал дела об учреждении над кем-нибудь
опеки. В нашем обществе не клеймят позором подобные попытки, и в то же время
мы посылаем на каторгу оборванца, разбившего стекло, чтобы завладеть золотом
Нет, нашим законам далеко до совершенства!
- Ну, а факты, изложенные в прошении?
- Дорогой мой, ты до сих пор не подозреваешь, какие сказки плетут
клиенты своим поверенным. Если бы стряпчий брался только за защиту
справедливых интересов, ему не окупить бы даже стоимости своей конторы.
На другой день, в четыре часа дня, тучная женщина, несколько
напоминавшая бочку, на которую напялили платье с поясом, пыхтя и обливаясь
потом, поднималась по лестнице к Попино С великими трудностями вылезла она
из зеленого ландо, которое было ей под стать. Толстуху невозможно было себе
представить без ее зеленого ландо, а л...
