Джин Вулф. И явилось Новое Солнце
страница №10
...ад головами, а от них воспламеняласьпара-тройка других, испуская едкий дым, дыхание самой осени, и в следующий
миг шальной огонь гас. Еще больше листьев устилало тропу у нас под ногами,
но они размокли от дождя.
Наконец мы выбрались к мощной стене, такой высокой, что свет наших
факелов не достигал ее гребня, и на мгновение я принял ее за Стену
Нессуса. В тени перед узким сводчатым проходом стоял человек в
полудоспехе, опершись на древко алебарды. Завидев нас, он не сменил позу и
не выказал никаких признаков почтения к офицеру; но, когда мы подошли к
нему почти вплотную, он стукнул о железную дверь подбитым сталью концом
своего оружия.
Дверь открыли изнутри. Мы прошли сквозь стену - огромной толщины, хотя
и несравнимой со Стеной Нессуса, - и я остановился так внезапно, что
офицер, шедший позади, налетел на меня. Стражник, дежуривший внутри, был
вооружен длинным обоюдоострым мечом, острие которого он опустил на камни
мостовой.
- Где я? - спросил я офицера. - Что это за место?
- То, о котором я говорил, - отвечал он. - Вон корабельный корпус.
Я посмотрел и увидел мощную башню из блестящего металла.
- Бойся моего клинка, - ухмыльнулся стражник. - Он славно заточен,
приятель, ты его даже не почувствуешь!
- К этому заключенному ты должен обращаться "сьер", - приказал офицер.
- Допустим, сьер - пока ты здесь.
Не знаю, что еще офицер сказал ему или сделал; пока они обменивались
этими репликами, из башни вышла женщина, за которой следовал
мальчишка-слуга с фонарем. Офицер самым небрежным образом отдал ей честь -
судя по роскошной форме, она явно была старше его по званию - и сказал:
- Похоже, тебе не спится?
- Не в том дело. В донесении ясно говорилось о времени прибытия, а мне
известно, что ты держишь слово. Я предпочитаю встречать новых клиентов
лично. Повернись-ка, парень, дай взглянуть на тебя.
Я повиновался.
- Отличный экземпляр; и, похоже, вы не оставили на нем ни следа. Он не
сопротивлялся?
- Мы вручаем тебе чистую страницу.
Он не сказал больше ни слова, и тогда один из факельщиков прошептал:
- Он дрался как дьявол, госпожа префект.
Офицер бросил на него взгляд, ясно говоривший, что тот заплатит за свое
замечание.
- Ну, с таким покладистым клиентом, - продолжала женщина, - думаю, мне
вряд ли потребуешься ты или твои люди, чтобы переправить его в камеру?
- Если хочешь, мы сами запрем его, - сказал офицер.
- В противном случае придется немедленно снять наручники.
- Я расписался за них, - офицер пожал плечами.
- Тогда снимайте их. - Она повернулась к слуге. - Смерди, этот человек,
быть может, попробует бежать от нас. Если он сделает это, отдашь мне лампу
и вернешь его.
Освобождая мои руки, офицер шепнул мне на ухо "не вздумай", потом
отступил и поспешно отдал мне честь. Стражник с мечом ухмыльнулся снова и
открыл узкую дверь в стене; офицер и факельщики строем вышли наружу, и
дверь с грохотом захлопнулась за ними. Я чувствовал, что потерял
единственного друга.
- Сюда, сто второй, - скомандовала женщина, указав мне на дверь, откуда
недавно появилась сама.
Я оглядывался, сперва надеясь бежать, а затем с немым изумлением,
которое мне навряд ли удастся описать. Слова рвались из меня; я не мог
сдержать их, как не мог заставить замолчать свое сердце: "Это же наша
Башня Сообразности! Вон там Башня Ведьм - только она сейчас стоит прямо! А
дальше - Медвежья Башня!"
- Тебя называют святым, - промолвила женщина. - Вижу, ты совсем
ненормальный.
С этими словами она показала свои руки, чтобы я убедился в отсутствии у
нее оружия, и улыбнулась мне так зловеще, что и без предупреждения офицера
я понял, куда она клонит. Разумеется, оборванный мальчишка с лампой
безоружен и не представляет никакой угрозы; у нее же, решил я, под
роскошной формой пистолет или нечто похуже.
Что бы там ни говорили, очень трудно ударить другого человека изо всех
сил; какой-то древний инстинкт заставляет даже самых жестоких смягчать
удар. У палачей я научился не делать этого. Я саданул ее ребром ладони в
подбородок с такой силой, с какой не бил никого в свое и жизни, и,
обмякнув как кукла, она рухнула на землю. Я вышиб фонарь из рук мальчишки,
который погас еще в полете.
Стражник у двери в стене поднял свой меч, но только затем, чтобы
преградить мне дорогу. Я развернулся и бросился бежать к Разбитому Двору.
Боль, пронзившая меня в тот же миг, сравнима разве что с муками,
испытанными мною на "Революционизаторе". Меня разрывало на части, и это
расчленение все тянулось и тянулось, пока четвертование мечом не
показалось мне чем-то обыденным. Земля подо мной будто тряслась и
подпрыгивала, даже когда первый приступ жуткой боли закончился и я остался
лежать в темноте. Выстрелы всех громадных орудий Битвы при Орифии слились
в один залп.
Потом я вернулся в мир Йесода. Его чистый воздух наполнял мои легкие, а
музыка его ветерков ласкала мой слух. Я сел и обнаружил, что это всего
лишь Урс, но такой, каким он является тому, кто вернулся из преисподней.
Поднимаясь, я думал о великой помощи, которую оказал на расстоянии этому
растерзанному телу; но руки и ноги мои замерзли и онемели, а все суставы
нестерпимо ныли.
Меня уложили на койку в комнатушке, которая теперь казалась мне до
странного знакомой. Уверен, эта дверь, когда я видел ее в последний раз,
была цельнометаллической, но сейчас представляла собой решетку из стальных
прутьев; она выходила в узкий коридор, чьи повороты знакомы мне с детства.
Я обернулся и внимательно оглядел причудливые очертания комнаты.
Это была та самая спальня, которую подмастерьем занимал Рош, и именно
сюда я зашел переодеться в вечер нашей экскурсии в Лазурный Дом.
Пораженный, я осмотрелся по сторонам. Кровать Роша, только чуть шире,
стояла точно там, где теперь моя койка. Расположение бойницы (я вспомнил,
как удивился, обнаружив, что у Роща есть бойница и что мне потом досталась
комната без окон) и углов переборок спутать невозможно.
Я подошел к бойнице. Она не закрывалась, и сквозь отверстие струился
легкий ветерок, который и пробудил меня. Решеток на ней не было; но никто,
разумеется, и не смог бы вскарабкаться по гладкой стене башни, да и
протиснуться в бойницу сумел бы только человек, очень узкий в плечах. Я
высунул в бойницу голову.
Подо мной лежало Старое Подворье, точно такое, каким оно мне
запомнилось - согретое солнечными лучами позднего лета; его треснутые
плиты, возможно, выглядели чуть новее, но в остальном ничуть не
изменились. Башня Ведьм теперь завалилась набок именно так, как всегда
кренилась она в укромных уголках моей памяти. Стена, как и в мое время,
лежала в развалинах, часть ее тугоплавких металлических пластин в Старом
Подворье, другая - в некрополе. Одинокий подмастерье (а я уже мысленно
называл его подмастерьем) стоял, опираясь на Двери Мертвых Тел, и пусть, в
отличие от Брата Привратника, он носил незнакомую форму и держал в руках
меч, место, избранное им, было излюбленным местом Брата Привратника.
Спустя некоторое время Старое Подворье с каким-то поручением пересек
мальчишка, оборванный ученик, в сущности - моя точная копия. Я помахал
рукой и окликнул паренька, а когда он поднял голову, я узнал его и назвал
по имени:
- Смерди! Эй, Смерди!
Он помахал мне в ответ и отправился по своим делам дальше, очевидно
побаиваясь вступать в разговор с клиентом его гильдии. "Его гильдии", пишу
я, но тогда я уверился, что это и моя гильдия.
По длинным теням я определил, что стоит еще раннее утро; чуть погодя
хлопанье дверей и шаги подмастерья, принесшего мне еду, подтвердили мою
догадку. В двери не оказалось положенной кормушки, и потому ему пришлось
отступить в сторону с грудой подносов, пока другой подмастерье с
алебардой, весьма похожий на солдата, отпирал замок.
- Неплохо выглядишь, - сказал он, поставив мой поднос на пол камеры.
Я ответил, что в свое время выглядел и получше. Тогда он приблизился.
- Ты убил ее.
- Женщину, которую звали госпожой префектом?
Оба кивнули:
- Сломал ей шею.
- Если вы отведете меня к ней, - предложил я им, - у меня, быть может,
получится оживить ее.
Они обменялись взглядами и удалились, захлопнув за собой решетчатую
дверь.
Значит, она мертва, и, судя по взглядам, которые я заметил, ее здесь
люто ненавидели. Однажды Кириака спросила меня, не было ли мое предложение
освободить ее последней и самой ужасной пыткой. Из глубин моей памяти
выплыла и застыла посреди залитой ярким утренним светом камеры знакомая
беседка со стенками, собранными из решеток, увитая плющом, зеленым, как
лунные лучи.
Я сказал ей тогда, что ни один клиент не поверил бы нам; но сам я
поверил госпоже префекту - поверил по крайней мере, что могу бежать от
нее, хотя знал, что она не верит в такую возможность. И все это время из
Башни Сообразности на меня было нацелено какое-то оружие - вполне
вероятно, из этой самой бойницы, хотя скорее всего из орудийного отсека
под крышей.
Воспоминания были прерваны приходом очередного подмастерья, на этот раз
- в сопровождении врача. Дверь распахнулась, врач ступил внутрь, а
подмастерье запер за ним дверь и отошел, готовый выстрелить сквозь
решетку.
Эскулап присел на мою койку и раскрыл свой кожаный саквояж.
- Как ты себя чувствуешь?
- Есть хочется. - Я отшвырнул миску и ложку. - Гляди-ка, что мне
принесли - это же почти одна вода.
- Мясо - для защитников монарха, а не для его врагов. В тебя попали из
конвульсора?
- Видимо, да, если ты так говоришь. Лично я понятия не имею.
- По-моему, нет. Поднимайся.
Я встал, потом по его указанию пошевелил руками и ногами, повращал
головой и выполнил прочие упражнения.
- Никаких следов попадания. На тебе офицерская накидка. Ты был
офицером?
- Если желаешь. Я был генералом, во всяком случае, номинально. Не так
давно.
- Не трепи языком. На тебе накидка младшего офицера, чтоб ты знал. Эти
кретины утверждают, что попали в тебя. Я сам слышал, как стрелок клялся и
божился, что не промазал.
- Так спроси у него.
- И выслушивать, как он отрицает то, что я уже знаю? Нет, я не идиот.
Объяснить тебе, как было дело?
Я признался, что только порадуюсь, если у кого-нибудь найдутся
вразумительные объяснения.
- Хорошо. Когда ты убегал от госпожи префекта Присцы, началось
землетрясение, и в тот же миг этот кретин в орудийном отсеке нажал на
курок. Он промазал, как промазал бы любой; но ты упал и ударился головой,
потому-то он и решил, что попал. Я насмотрелся на множество подобных
чудес. Они все легко объяснимы, стоит только сообразить, что их свидетели
путают причину и следствие.
Я кивнул.
- Значит, произошло землетрясение?
- Именно, и довольно сильное - нам еще повезло, что мы так легко
отделались. Разве ты еще не выглядывал наружу? Отсюда должна быть видна
стена. - Он подошел к бойнице и выглянул из нее сам, затем по
распространенной привычке указал куда-то рукой, будто смотрел не он, а я.
- Вон там, рядом с зоэтским транспортом, обвалился солидный кусок. Хорошо,
что сам корабль устоял. Ты же не будешь утверждать, что собственноручно
устроил все это?
Я признался, что не имел ни малейшего понятия, отчего обвалилась стена.
- Этот берег подвержен землетрясениям, о чем недвусмысленно говорится в
старых документах, - попутно вознесем хвалу нашему монарху, который
доставил их сюда, - но такого сильного не случалось с тех пор, как река
поменяла русло, потому-то все эти глупцы и возомнили, что его не будет
больше никогда. - Эскулап издал довольный смешок. - Хотя, полагаю, после
вчерашнего в ком-то уверенности поубавилось.
С этими словами он вышел из камеры. Охранник захлопнул дверь и снова
запер ее.
Я же подумал о пьесе доктора Талоса, в которой земля содрогается и Яхи
произносит: "Конец Урса, недоумок! Давай прикончи ее! Самому-то тебе так и
так конец".
Как коротко было наше свидание с ним на Йесоде!
37. КНИГА НОВОГО СОЛНЦА
Как и в мое время, заключенных кормили дважды в день, а графины с водой
заново наполнялись за ужином. Ученик принес мой поднос, подмигнул мне и,
стоило подмастерью ненадолго отлучиться, вернулся с сыром и буханкой
свежего хлеба.
Ужин был таким же скудным, как и завтрак; я набросился на то, что он
принес мне, едва успев поблагодарить его за угощение.
Он присел на корточки перед дверью моей камеры:
- Можно поговорить с тобой?
Я напомнил, что я ему не начальник и что местные порядки должны быть
известны ему лучше, чем мне.
Он покраснел, его темные щеки потемнели еще больше.
- Я хотел сказать: не мог бы ты поговорить со мной?
- Если тебе не устроят за это взбучку.
- Думаю, ничего не случится, по крайней мере не теперь. Но нам придется
беседовать вполголоса. Здесь могут оказаться доносчики.
- Откуда ты знаешь, что я не один из них?
- Ведь ты убил ее! У нас тут все полетело вверх тормашками. Все
обрадовались ее смерти, но наверняка будет устроено расследование, и еще
неизвестно, кого посадят на ее место. - Он помолчал, видимо мысленно
взвешивая следующую фразу. - По словам охраны, ты говорил им, что мог бы
оживить ее.
- И ты хотел попросить меня не делать этого.
Он отмахнулся:
- А ты и вправду мог бы?
- Не знаю. Стоило бы попробовать. Вот уж не думал, что они тебе это
скажут.
- Я околачиваюсь поблизости и подслушиваю, пока чищу сапоги или мотаюсь
с поручениями за пару монет.
- Мне нечего тебе дать. Солдаты отобрали у меня деньги при аресте.
- А я не за этим пришел. - Он привстал и порылся в одном из карманов
своих рваных штанов. - Вот, возьми. - Он протянул ладонь; на ней лежало
несколько истертых медных монет незнакомой чеканки. - Сможешь попросить
лишку еды или еще чего-нибудь.
- Ты и так принес мне еды, а я ничего не дал тебе взамен.
- Возьми, - повторил он. - Я их дарю. Тебе они могут пригодиться.
Я не протянул за деньгами руку, и тогда он бросил их сквозь решетку и
скрылся в конце коридора.
Подобрав монеты, я ссыпал их в один из своих карманов, озадаченный, как
никогда в жизни.
Снаружи с наступлением вечера похолодало, а бойница оставалась
открытой. Мне удалось сдвинуть с места тяжелую линзу и задраить отверстие.
Широкие гладкие фланцы немыслимой формы явно предназначались для защиты от
пустоты.
Доедая хлеб с сыром, я вспоминал возвращение к Урсу на шлюпе и мое
торжество на борту корабля Цадкиэля. Как было бы чудесно, если б эта
старая Башня Сообразности отправилась в стремительный полет между звезд! И
в то же время я ощущал нечто зловещее, как во всем, что предназначено для
одних, высоких целей, но используется для целей иных, постыдных. Я
возмужал здесь, ни разу не испытав ничего подобного.
С хлебом и сыром вскоре было покончено, и я, завернувшись в накидку,
подаренную мне офицером, прикрылся ладонью от света и постарался уснуть.
Утро принесло мне новых гостей. Явились Хаделин и Бургундофара в
сопровождении высокого подмастерья, который отсалютовал им своим оружием и
оставил их у двери камеры. На моем лице, несомненно, читалось крайнее
удивление.
- Деньги творят чудеса, - объяснил Хаделин; его кривая усмешка ясно
говорила о размерах внесенной суммы. Интересно, скрыла ли от него
Бургундофара деньги, заработанные на корабле, или он уже мысленно положил
их в свою копилку?
- Я должна была увидеться с тобой еще раз, и Хаделин устроил мне эту
встречу, - произнесла Бургундофара. Она попыталась сказать что-то еще, но
слова застряли у нее в горле.
- Она хочет, чтобы ты простил ее, сьер, - вставил Хаделин.
- За то, что ты ушла от меня к нему, Бургундофара? Тут нечего прощать;
у меня не было прав на тебя.
- За то, что я выдала тебя, когда вошли солдаты. Ты видел меня. Я знаю,
что ты меня видел.
- Да, видел, - сказал я, припоминая.
- Я не подумала... Я слишком боялась...
- Боялась меня?
Она кивнула.
- Тебя все равно бы взяли, - вмешался Хаделин. - Кто-нибудь другой бы
выдал.
- Ты? - спросил я.
Он покачал головой и отошел от решетки.
Когда я был Автархом, просители нередко падали передо мной на колени;
сейчас на колени опустилась Бургундофара, и это казалось жутко
неестественным.
- Я должна поговорить с тобой, Северьян. В последний раз. Я потому и
пошла за солдатами к причалу в ту ночь. Ты простишь меня? Я не сделала бы
этого, если бы не страх...
Я спросил, помнит ли она Гунни.
- Конечно! Ее и корабль. Но все это сейчас точно сон.
- Она была тобой, и я многим ей обязан. Ради нее - ради тебя - я прощаю
тебя. Сейчас и всегда. Ты понимаешь?
- Кажется, да, - ответила она и в тот же миг просветлела, словно внутри
ее зажегся огонек. - Северьян, мы отправляемся вниз по реке, в Лити.
Хаделин часто заплывает в те края, и мы купим там себе дом, где я стану
коротать дни, когда уже не буду ходить с ним на "Альционе". Мы хотим
обзавестись детьми. Когда они подрастут, можно, я расскажу им о тебе?
И тут произошло нечто странное, хотя тогда я решил, что всему виной
лишь лица - ее и Хаделина: пока она говорила, я вдруг ясно увидел ее
будущее, как мог бы предвидеть будущее какого-нибудь цветка, сорванного в
саду Валерией.
- Вполне возможно, Бургундофара, - обратился я к ней, - у тебя будут
дети, как ты мечтаешь; если так, рассказывай им обо мне все, что захочешь.
Не исключено, что когда-нибудь в будущем ты пожелаешь снова найти меня.
Если станешь искать, то, вероятно, найдешь. А может быть, и нет. Но если
все же отправишься на поиски, помни: ты ищешь не по моему наущению и не
потому, что я посулил тебе успешное завершение поисков.
Они ушли, и я задумался на миг о ней и о Гунни, которая была когда-то
Бургундофарой. Вот говорят, мужчина храбр, как атрокс, а женщина
(например, Бургундофара) красива, точно роза. Но для верности у нас не
нашлось подобного сравнения, поскольку ни одна известная нам вещь не
обладает истинным постоянством - или скорее потому, что настоящая верность
заключена не в типичном образце, а в отдельно взятой личности. Сын может
хранить верность отцу или пес - хозяину, но не в общей своей массе. Теклой
я изменял моему Автарху, а Северьяном - моей гильдии. Гунни была верна мне
и Урсу, но не своим товарищам; и мы, вероятно, не можем ввести какой-либо
образчик верности в поговорку лишь потому, что верность в конечном счете -
это выбор.
Как все же странно, что Гунни должна плавать по пустынным морям
времени, чтобы снова стать Бургундофарой! Поэт, наверно, изрек бы, что она
ищет любви. По-моему, она гналась за миражом, делавшим любовь чем-то
большим, чем она есть на самом деле; но мне хотелось бы верить, что она
стремилась к некой более возвышенной безымянной любви.
Вскоре явился еще один посетитель, хотя "явился" - не то слово, ибо я
не мог видеть его лица. Шепотом, донесшимся, казалось, из пустого
коридора, он спросил:
- Ты - чародей?
- Если угодно, - ответил я. - А кто ты и где ты?
- Я - Каног, студент. Я в соседней камере. Слышал, как ты разговаривал
с мальчишкой, а потом, только что - с женщиной и капитаном.
- Давно ты здесь, Каног? - спросил я, надеясь получить от старожила
несколько полезных советов.
- Почти три месяца. Схлопотал смертный приговор, но не думаю, что его
приведут в исполнение. После такой длительной отсрочки - вряд ли. Должно
быть, старая фронтисерия вступилась за свое заблудшее чадо. По крайней
мере я надеюсь на это.
На своем веку я достаточно наслушался подобных бредней; удивительно,
что они не претерпели никаких изменений.
- Ты, должно быть, уже хорошо знаком со здешними порядками, -
предположил я.
- Ну, в общем, как и говорил тебе мальчишка, все не так уж и плохо,
если у тебя водятся деньжата. Я раздобыл себе бумагу и чернила, так что
теперь пишу стражникам письма. К тому же мой друг принес мне кое-какие
книги; если меня продержат здесь подольше, я выйду знаменитым ученым.
Как некогда при обходе темниц и подземелий Содружества, я спросил, за
что его посадили.
На какое-то время он замолчал. Я снова открыл бойницу, но, даже впустив
в камеру немного свежего воздуха, не избавился от вони помойного ведра под
койкой и общего смрада тюрьмы. Ветер доносил крик грачей; сквозь
решетчатую дверь слышалось бесконечное топанье подкованных сапог по
металлу.
Наконец он ответил:
- Здесь не принято совать нос в чужие дела.
- Прости, если обидел тебя, но ты ведь сам задал мне подобный вопрос.
Ты спросил, не чародей ли я, а я сижу именно за чародейство.
Снова долгое молчание.
- Я зарезал одного болвана-лавочника. Он спал за своим прилавком, а я
уронил медный подсвечник, тогда он вскочил с ревом и набросился на меня с
мечом. Что мне еще оставалось? Человек имеет право защищать свою жизнь,
верно?
- Не в любых обстоятельствах, - ответил я. Я и сам не знал, что
вынашиваю такую мысль, пока не высказал ее вслух.
В тот вечер мальчишка снова принес мне еды, а с ним пришли Херена,
Деклан, помощник и повариха, которую я лишь мельком видел в сальтусской
гостинице.
- Я провел их сюда, сьер, - сказал мальчишка. Он отбросил со лба свои
спутанные черные волосы жестом, достойным любого придворного. -
Сегодняшний страж кое-чем мне обязан.
Херена плакала, и я, просунув руку сквозь решетку, потрепал ее по
плечу.
- Вы все в опасности, - сказал я. - Из-за меня вас могут арестовать. Не
стоит вам задерживаться.
- Пусть только сунется эта тупорылая солдатня! - сказал матрос. - Они
увидят, что я давно уже не мальчик.
Деклан кивнул и прочистил горло, а я с некоторым удивлением понял, что
он - их предводитель.
- Сьер, - неторопливо начал он своим низким голосом, - это ты в
опасности. Здесь людей режут, как у нас свиней.
- Даже хуже, - вставил мальчишка.
- Мы хотели просить за тебя перед магистратом, сьер. Мы ждали там
сегодня весь день, но нас так и не пустили. Говорят, бедняки ждут по многу
дней, пока им не посчастливится предстать перед ним; но мы подождем
столько, сколько потребуется. А пока что мы поднажмем на других
направлениях.
Повариха с "Альционы" бросила на него взгляд, значения которого я не
понял.
- Но сейчас нам бы хотелось, чтобы ты рассказал все о приходе Нового
Солнца, - попросила Херена. - Я слышала больше, чем другие, и я пыталась
пересказать им то, что ты мне говорил, но этого мало. Может, ты
растолкуешь нам все теперь?
- Не знаю, смогу ли я объяснить все так, чтобы вы поняли, - сказал я. -
Я даже не уверен, понимаю ли я это сам.
- Пожалуйста, - попросила повариха. Это было единственное слово,
которое я услышал от нее за все время нашей беседы.
- Ну, хорошо. Вы знаете, что происходит со Старым Солнцем: оно умирает.
Нет, оно не погаснет вдруг, как светильник в полночь. Это будет тянуться
очень долгое время. Но стоит фитилю - если все же представить его
светильником - укоротиться на волосок, и вот уже в полях гниет рожь. Вам
невдомек, что льды на юге давно собираются с новыми силами. Ко льдам
десяти тысячелетий добавится лед той зимы, что ныне надвигается на нас, и
они обнимутся, как братья, и начнут свое наступление на эти северные
земли. Скоро они погонят перед собой великого Эребуса, основавшего там
свое царство, и всех его яростных бледноликих воинов. Он объединит свои
силы с силами Абайи, чье царство лежит в теплых водах. Вместе с другими,
не столь могущественными, но не менее коварными, они предложат союз
правителям стран по ту сторону пояса Урса, которые вы зовете Асцией; и,
сплотившись с ними, они поглотят их целиком.
Но дословный пересказ того, что я поведал им, слишком растянет мое
нынешнее повествование. Я рассказал им все, что знал об истории гибели
Старого Солнца, и о том, чем это грозит Урсу, пообещав, что рано или
поздно некто принесет Новое Солнце.
Тогда Херена спросила:
- А разве Новое Солнце - не ты сам, сьер? Женщина, которая была с
тобой, когда ты пришел в нашу деревню, сказала, что это ты.
Я отказался говорить на эту тему, опасаясь, что правда - учитывая мое
безвыходное положение - может привести их в отчаяние.
Деклан пожелал узнать, что будет с Урсом, когда явится Новое Солнце; и
я, сведущий об этом немногим больше, чем он сам, обратился за помощью к
пьесе доктора Талоса, даже не подозревая тогда, что позднее в основу этой
пьесы лягут мои собственные слова.
Когда они наконец ушли, я понял, что почти не притронулся к еде,
которую принес мне мальчишка. Я очень проголодался, но когда взялся за
миску, пальцы мои нащупали и что-то другое - длинный и узкий тряпичный
сверток, предусмотрительно положенный в тени.
Через решетку донесся голос моего соседа:
- Замечательная история! Я тут кое-что набросал и, как только меня
выпустят, сварганю из этого превосходную книжицу.
Я разматывал тряпье и едва прислушивался к его словам. Внутри был нож -
длинный кортик, который носил помощник капитана "Альционы".
38. К ГРОБНИЦЕ МОНАРХА
Остаток вечера я провел, глядя на нож. Не на самом деле, конечно; я
снова завернул его в тряпье и спрятал под матрацем койки. Но, лежа на этом
матраце и устремив взгляд к металлическому потолку, имевшему разительное
сходство с тем, что в пору моего детства был в дортуаре учеников, я ощущал
этот нож под собой.
Потом он вращался перед моими закрытыми глазами, сверкая во тьме,
различимый в мельчайших подробностях, от острия до наконечника рукояти.
Когда же я наконец заснул, я обнаружил его и среди своих снов.
Может быть, из-за этого спал я плохо. Снова и снова я просыпался,
моргая, глядел на лампу, горевшую над моей головой, вставал, потягивался и
подходил к бойнице, чтобы в очередной раз увидеть белую звезду, которая
была другим мной. В такие моменты я с радостью предал бы свое заключенное
в клетку тело смерти, если бы мог сделать это с достоинством, и бежал бы,
устремившись в ночное небо, дабы воссоединить свое существо. В эти минуты
я сознавал свою силу, которая могла бы притянуть ко мне целые миры и
испепелить их, как художник сжигает различные минералы для получения
пигментов. В ныне утерянной коричневой книге, которую я носил с собой и
читал так долго, что наконец перенес в свою память все ее содержание (хотя
когда-то оно казалось неисчерпаемым), была такая фраза: "Вот, я видел еще
сон: вот, солнце и луна и одиннадцать звезд поклоняются мне". Слова эти
ясно показывают, насколько мудрее нас были люди давно минувших веков; не
зря книга эта названа "Книгой Чудес Урса и Неба".
Я тоже видел сон. Мне снилось, что я призвал к себе силу своей звезды
и, встав, мы пошли - Текла и Северьян вместе - к нашей зарешеченной двери,
схватились за прутья решетки и разгибали их, пока не смогли пройти между
ними. Но, разогнув их, мы, казалось, раздвинули занавес, а за ним был
второй занавес, и Цадкиэль, не больше и не меньше нас, с объятым огнем
кортиком в руке.
Когда новый день, словно поток потускневшего золота, наконец влился в
мою камеру сквозь открытую бойницу и я уже ждал свою миску с ложкой, я
осмотрел прутья решетки. Хотя большинство из них выглядели нетронутыми,
те, что посередине, были чуть изогнуты.
Мальчишка принес мне еду со словами:
- Даже с одного раза я многое узнал от тебя, Северьян. Мне жаль
расставаться с тобой.
Я спросил, не собираются ли меня казнить.
Он поставил поднос на пол и оглянулся через плечо на подмастерье,
прислонившегося к стене.
- Нет, не в этом дело. Тебя просто собираются перевезти куда-то в
другое место. Сегодня за тобой пришлют флайер с преторианцами.
- Флайер?
- Только флайер может пролететь над армией повстанцев - наверно,
поэтому. Ты никогда не летал на них? Я только видел, как они садятся и
взлетают. Это, должно быть, очень страшно.
- Так и есть. Когда я впервые летел на флайере, нас сбили. С тех пор я
часто летал на них и даже научился управлять ими; но, по правде говоря,
мне всегда было страшно.
- И мне было бы, - кивнул мальчишка, - но все равно я хотел бы
попробовать. - Он неловким движением протянул мне руку. - Удачи, Северьян,
куда бы тебя ни занесло.
Я пожал его руку; она была грязная, но сухая и казалась очень
маленькой.
- Смерди, - спросил я, - это ведь не настоящее твое имя?
- Нет, - ухмыльнулся он. - Оно означает, что от меня дурно пахнет.
- Я не чувствую.
- Так ведь еще не холодно, - объяснил он, - и я могу ходить купаться.
Вот зимой мне не часто удается помыться, а работы у меня хоть отбавляй.
- Ну да, я помню. А настоящее твое имя?
- Имар. - Он отнял руку. - Чего ты так на меня уставился?
- Потому что, дотронувшись до тебя, я увидел вокруг твоей головы сияние
самоцветов. Имар, мне кажется, я начинаю развертываться. Распространяться
сквозь время - или, вернее, ощущать, что я распростерт во времени, как и
все мы. Странно, что нам с тобой суждено встретиться при подобных
обстоятельствах. - Я колебался, тысячи слов просились на язык. - Или, быть
может, как раз ничего странного. Разумеется, что-то управляет нашими
судьбами. И это что-то важнее, чем даже иерограмматы.
- О чем это ты?
- Имар, однажды ты станешь правителем. Ты будешь монархом, хотя,
наверное, сам ты назовешь себя иначе. Старайся править во имя Урса, а не
просто именем Урса, как многие. Правь справедливо или хотя бы настолько
справедливо, насколько позволяют обстоятельства.
- Дразнишься, да? - насторожился он.
- Нет, - сказал я. - Хотя я знаю только то, что ты будешь править и
однажды, переодевшись, усядешься под платаном. Но это я знаю наверняка.
Когда Имар и подмастерье удалились, я засунул нож за голенище сапога и
прикрыл его штаниной. Пока я проделывал эту операцию и потом, сидя в
ожидании на своей койке, я размышлял над нашим разговором.
А что, если Имар взошел на Трон Феникса лишь потому, что какой-то
посвященный - то есть я - напророчил ему это? Насколько мне известно,
такого рода эпизод не зафиксирован в истории; быть может, я создал свою
личную правду. Или, может статься, Имар, возомнив теперь себя хозяином
собственной судьбы, окажется не способным на решающее усилие, которое и
принесло бы ему блестящую победу?
Кто знает. Не скрывает ли Цадкиэлева завеса неопределенности будущее
даже от тех, кто явился из его тумана? Настоящее, когда мы оставляем
впереди себя, снова становится будущим. Я и впрямь покинул его и теперь
ждал в глубоком прошлом, которое в мои дни было немногим больше, чем
легендой.
Мимо тянулась вереница томительных страж, точно муравьи, ползущие
сквозь осень в зиму. Наконец, когда я уже убедил себя в том, что Имар
ошибся и преторианцы придут не сегодня, а завтра - или вообще не придут, -
я выглянул из бойницы, надеясь развлечься наблюдением за теми немногими,
кому случится пересечь Старое Подворье.
Там на приколе стоял флайер, гладкий, как серебряный дротик. Едва я
увидел его, как до меня донеслась размеренная поступь марширующих солдат.
Они сбились с ритма, поднимаясь по ступеням, и снова восстановили его,
когда вышли на этаж, на котором я поджидал их. Я подскочил к двери.
Суетливый подмастерье показывал путь. Хилиарх, увешанный медалями,
шагал за ним; заткнутые за портупею большие пальцы свидетельствовали о
том, что он не какой-нибудь подчиненный, а начальниц весьма высокого
ранга. За ними в колонну по одному, держа строй с безукоризненной
точностью оловянных солдатиков, приводимых в движение ребенком (хотя они и
были не более различимы, чем дым), маршировал взвод стражей под
командованием десятника.
Пока я глядел на них, подмастерье махнул связкой ключей в сторону моей
камеры, и хилиарх, снисходительно кивнув, приблизился, чтобы оглядеть
меня; десятник проорал какую-то команду, и взвод с грохотом остановился.
Немедленно раздался еще один резкий выкрик, и очередной грохот возвестил,
что десять призрачных гвардейцев поставили свое оружие к ноге.
Флайер едва ли отличался от того, с которого я однажды осматривал армии
в Третьей Битве при Орифии; не исключено даже, что это было то же самое
устройство, ведь такими машинами пользуется не одно поколение. Десятник
велел мне лечь на пол. Я повиновался, спросив, однако, у хилиарха -
человека лет сорока с острыми чертами лица, - нельзя ли мне выглянуть за
борт. В этом мне было отказано - наверняка он думал, что я лазутчик, кем я
в некотором смысле и являлся; оставалось лишь мысленно представить, как
Имар машет мне рукой на прощание.
Одиннадцать гвардейцев, усевшись в одну линию на кормовой скамье,
подобно призракам, слились с обшивкой флайера, став практически невидимыми
благодаря зеркальным доспехам моих преторианцев; а вскоре я понял, что это
и есть мои преторианцы и, что куда важнее, их традиции перекочевали из
этих невообразимо далеких дней в мое собственное время. Моя стража стала
моими стражниками, моими конвоирами.
Флайер мчался по небу, и порой я замечал проносящиеся мимо облака;
поэтому я ожидал, что путешествие наше будет коротким. Но прошла по
меньшей мере стража, а может быть, и две, прежде чем я почувствовал, что
флайер снижается, и увидел, как выбросили посадочный трос. Слева
взметнулись ввысь мрачные стены живой скалы, зашатались и исчезли из виду.
Когда пилот откинул купол, я, подставив лицо под удары холодного ветра,
решил, что мы перелетели на юг, к ледяным полям. Я шагнул наружу и,
оглядевшись, увидел вместо ожидаемого пейзажа вздыбленные руины снега и
взорванной горной породы. Вокруг нас в густых облаках маячили шероховатые
безликие пики. Мы очутились в горах, но еще не превратившихся в разное
подобие мужчин и женщин - то были просто бесформенные горы, какие можно
видеть лишь на самых древних картинах. Я стоял бы и глядел на них до
темноты, но удар в ухо поверг меня на землю.
Я встал, дрожа от бессильной ярости. Со мной уже обращались подобным
образом, когда скрутили в Сальтусе, но после мне удалось подружиться с
офицером. Теперь, осознав тщетность своих усилий, я понял, что все пошло
по новому кругу и этому суждено тянуться, вероятно, вплоть до самой моей
смерти. Я решил, что этому не бывать. Еще до исхода дня нож, заткнутый за
голенище моего сапога, покончит с чьей-то жизнью.
Тем временем моя собственная жизнь струилась из разбитого уха, словно
кипяток, прокладывая обжигающие бороздки на онемевшей от холода коже.
Меня же увлекли в поток гораздо более обильный, стремительный поток
больших телег, нагруженных битым камнем, повозок, катившихся вперед без
помощи мускульной силы волов или невольников по самому крутому склону,
поднимая клубы пыли и дыма в искристый морозный воздух и мыча, словно
быки, когда мы оказывались у них на пути. Далеко впереди, на вершине горы,
великан в доспехе, казавшийся отсюда не больше мыши, дробил камень
железными руками.
Стремительные повозки уступили место торопливо передвигавшимся людям,
едва мы очутились меж незамысловатыми и даже неказистыми ангарами, сквозь
открытые ворота которых виднелись странные инструменты и машины. Я спросил
у хилиарха, которого решил убить: куда он притащил меня? Тот подал знак
десятнику, и я схлопотал еще один удар его латной рукавицей.
В круглом строении, превосходившем размерами все остальное, меня долго
вели коридорами, по обеим сторонам которых стояли шкафы и кресла, пока мы
не вышли в самую его середину, к круглой ширме, похожей на стену палатки
или шатра. К тому времени я уже узнал это место.
- Ты должен подождать здесь, - сказал мне хилиарх. - Монарх будет
говорить с тобой. Когда выйдешь отсюда...
С той стороны ширмы послышался голос, хриплый от пьянства, но все же
знакомый:
- Развяжите его.
- Слушаю и повинуюсь! - Хилиарх встал по стойке "смирно" и вместе с
своими гвардейцами отдал честь. На какое-то мгновение все мы застыли
словно статуи.
Не дождавшись дальнейших указаний, десятник освободил мне руки. Хилиарх
закончил шепотом:
- Когда выйдешь отсюда, никому не говори о том, что можешь услышать или
увидеть здесь. Иначе ты умрешь.
- Ошибаешься, - сказал я ему. - Умрешь ты.
В его глазах вдруг мелькнул страх. Я вполне резонно предположил, что он
не осмелится снова приказать десятнику ударить меня перед незримым оком
своего монарха. И я не ошибся; один краткий миг мы стояли и смотрели друг
на друга, оба и убийцы, и жертвы.
Десятник пролаял команду, и его взвод повернулся к ширме спиной.
Убедившись, что никто из гвардейцев не сможет подглядеть происходящее за
ширмой, хилиарх обратился ко мне:
- Ступай туда.
Я кивнул и шагнул вперед; ширма представляла собой тройной слой
пурпурного шелка, роскошного на ощупь. Отодвинув ее, я увидел именно те
лица, которые ожидал увидеть. Не отводя взгляда, я поклонился их хозяину.
39. СНОВА КОГОТЬ МИРОТВОРЦА
Человек о двух головах, сидевший на диване за пурпурной ширмой, поднял
кубок, отвечая на мой поклон.
- Я вижу, ты знаешь, к кому пришел. - Со мной заговорила левая голова.
- Ты - Тифон, - сказал я. - Монарх - единоличный правитель этого
злосчастного мира и других миров или мнишь себя таковым. Но поклонился я
не тебе, а моему благодетелю Пьятону.
Могучей рукой, не принадлежавшей ему, Тифон поднес кубок к губам.
Взгляд его над золотым ободком кубка был ядовитым взглядом желтобородой
змеи.
- Ты прежде знал Пьятона?
- Я познакомлюсь с ним в будущем, - покачал головой я.
Тифон выпил и поставил кубок на столик перед собой.
- Значит, правда то, что о тебе говорят. Ты утверждаешь, что ты -
пророк.
- Я не думал о себе в таком свете. Но если угодно, да. Я знаю, что ты
умрешь на этом самом ложе. Ты заинтересовался? Это тело будет валяться в
ворохе ремней, которые больше не понадобятся тебе, чтобы удерживать
Пьятона, и среди бесполезных приспособлений, некогда заставлявших его
принимать пищу. Горные ветры станут обвевать его похищенное тело, пока оно
не высохнет, как листья, что ныне гибнут слишком рано, и целые века мира
минуют, прежде чем мой приход снова пробудит тебя к жизни.
Тифон рассмеялся, точно так же, как в тот раз, когда я обнажил
"Терминус Эст".
- Боюсь, ты плохой пророк; но, по-моему, плохие пророки забавляют
больше, чем настоящие. Извести ты о том, что я буду покоиться, - если моя
смерть все-таки наступит, в чем я уже начинаю сомневаться, - среди
погребальных хлебов в черепной коробке этого монумента, твои слова не
многим отличались бы от лепета любого ребенка. Я же предпочитаю
выслушивать твои выдумки и, вероятно, использовать тебя с толком. Говорят,
ты совершал чудесные исцеления. У тебя есть истинная сила?
- Это тебе решать.
Он сел, мускулистое туловище, не принадлежавшее ему, покачивалось из
стороны в сторону.
- Я привык, что на мои вопросы отвечают. Одно мое слово, и добрая сотня
людей из моей личной стражи вышвырнет тебя, - он усмехнулся собственным
мыслям, - из моего же рукава. Тебе это понравилось бы? Так мы поступаем с
теми, кто отлынивает от работы. Отвечай, Миротворец! Ты умеешь летать?
- Не знаю, никогда не пробовал.
- Скоро у тебя появится такая возможность. Что ж, я спрошу дважды. Тем
более что это соответствует моему нынешнему положению. - Он снова
рассмеялся. - Но не трижды! Есть у тебя сила? Докажи или умри.
Я позволил себе едва заметно пожать плечами. Руки мои еще не отошли от
оков; разговаривая, я все время растирал запястья.
- Признаешь ли ты за мной силу, если я убью оскорбившего меня человека,
просто ударив вот по этому столу?
Несчастный Пьятон бросил на меня взгляд, а Тифон ухмыльнулся:
- Да, я был бы вполне удовлетворен подобным доказательством.
- Даешь слово?
Ухмылка расплылась шире.
- Если хочешь - даю. Приступай!
Я вынул кортик и воткнул его в столешницу.
Сомневаюсь, что на этой горе имелись помещения, специально отведенные
для содержания заключенных; оглядывая то, что приспособили для меня, я
вдруг подумал, что моя камера на том корабле, который скоро станет нашей
Башней Сообразности, вероятно, тоже была переустроена, и не так давно.
Если бы Тифон хотел просто лишить меня свободы, он мог бы легко сделать
это, освободив один из прочно выстроенных ангаров и заперев меня в нем.
Очевидно, он желал большего - напугать меня и подчинить, заставив работать
на него.
Моей тюрьмой стал выступ скалы, который еще не откололи от одеяния
гигантской фигуры, уже имевшей его лицо. На этой площадке, выметенной
ветрами, для меня было возведено небольшое укрытие из камней и брезента;
туда мне и принесли еду и разбавленное вино, которое, должно быть,
припасли для самого Тифона. На моих глазах в скалу у основания отрога
вбили столб толщиной почти с бизань-мачту "Альционы", но не такой высокий,
и у самой земли приковали смилодона. С верхушки столба свисал хилиарх на
крюке, пропущенном между его рук, скованных точно так же, как были скованы
мои.
До самой темноты я наблюдал за ними, хотя скоро заметил, что под горой
разгорелось настоящее сражение. Смилодона, похоже, морили голодом. То и
дело он подпрыгивал, пытаясь ухватить за ноги хилиарха. Тот каждый раз
поджимал их так, что зверь не доставал всего какого-то кубита; а его
огромные когти хотя и точили дерево словно зубила, не могли удержать его
на столбе. В тот день я пресытился местью раз и навсегда. Когда стемнело,
я принес смилодону поесть.
Однажды, во время моего путешествия с Доркас и Иолентой в Тракс, я
освободил зверя, которого привязали примерно так же, как сейчас был
привязан хилиарх; зверь не набросился на меня благодаря камню, прозванному
Когтем Миротворца, а быть может, просто потому, что слишком ослабел.
Сейчас этот смилодон ел из моих рук-и облизывал их своим широким шершавым
языком. Я прикасался к его кривым клыкам, похожим на бивни мамонта, и
почесывал ему за ухом, как почесывал бы за ухом Трискеля, приговаривая: "А
у нас свои мечи, от рождения, верно?"
Вряд ли звери понимают нечто большее, чем самые простые и знакомые
фразы, но мне все же казалось, что массивная голова кивала мне в ответ.
Цепь пристегивалась к ошейнику двумя пряжками размером с мою руку. Я
отстегнул ее и вызволил несчастное создание, но смилодон остался рядом со
мной.
Освободить хилиарха оказалось не так легко. Я забрался на столб,
обхватив его коленями, как карабкался некогда мальчишкой на сосны в
некрополе. К тому времени моя звезда уже достаточно высоко поднялась над
горизонтом, и я без особого труда мог снять его с крюка и бросить вниз; но
я не решился идти на риск, боясь, что он сорвется в пропасть или
подвергнется нападению смилодона. Света было немного, и я почти не
различал зверя, но его глаза поблескивали, когда он смотрел на нас снизу.
Наконец я накинул руки хилиарха себе на шею и спустился, как умел, -
наполовину слез, наполовину сполз по столбу, в итоге очутившись на твердой
поверхности скалы. Я отнес его в свое укрытие, а смилодон пошел следом и
лег у наших ног.
Утром, когда семеро гвардейцев явились с пищей, водой и вином для меня
и с факелами на длинных шестах, чтобы отгонять смилодона, их хилиарх был
уже в полном сознании и мог есть и пить. Ужас на лицах солдат, когда они
обнаружили, что хилиарх и зверь исчезли, немало позабавил нас; но вы бы
поглядели на их физиономии, когда они увидели и того и другого в моем
укрытии!
- Подходите, - позвал я их. - Зверь не тронет вас, а ваш хилиарх,
уверен, накажет вас только в том случае, если вы нерадиво исполняли свой
долг.
Они нерешительно приблизились, глядя на меня почти с таким же страхом,
как на смилодона.
- Вы видели, что ваш монарх сделал с хилиархом за то, что он оставил
при мне оружие. Как он поступит с вами, когда узнает, что вы позволили
вашему хилиарху бежать?
- Нас всех казнят, сьер, - ответил десятник. - Воткнут еще пару
столбов, и на каждом будут висеть трое или четверо из нас. - Смилодон
оскалился на эти слова, и все семеро сделали шаг назад.
- Он верно говорит, - кивнул хилиарх. - Я сам отдал бы такой приказ,
если бы был при исполнении.
- Иногда человек ломается, потеряв такую должность, - сказал я.
- Меня еще ничто не сломало, - ответил хилиарх. - Не сломаюсь и на этот
раз.
Наверное, именно тогда я впервые посмотрел на него как на человека.
Лицо его было суровым и холодным, но исполненным разума и решимости.
- Ты прав, - сказал я ему. - Когда-нибудь - может быть, но не на этот
раз. Тебе надо бежать и взять этих людей с собой. Я передаю их под твое
начало.
Он снова кивнул:
- Миротворец, ты можешь освободить мне руки?
- Я могу, сьер, - вмешался десятник. Он вынул ключ и сделал шаг вперед
- смилодон не выразил недовольства. Когда наручники упали на камень, на
котором сидел хилиарх, он поднял их и швырнул в пропасть.
- Сцепи руки за спиной, - посоветовал я ему. - Спрячь их под накидкой.
Пусть эти люди проведут тебя к флайеру. Все решат, что тебя везут
куда-нибудь для дальнейших экзекуций. Вам лучше знать, где вы сможете
приземлиться, не опасаясь преследования.
- Мы присоединимся к повстанцам. Они нам будут рады. - Хилиарх встал,
отдал честь, и я, тоже поднявшись, ответил ему воинским приветствием -
благо привык к этому, пока был Автархом.
- Миротворец, - спросил десятник, - ты можешь освободить Урс от Тифона?
- Мог бы, но не стану, пока нет необходимости. Убить правителя легко,
очень легко. Но до чего трудно не позволить другому, худшему, занять его
место.
- Правь нами сам!
Я покачал головой:
- Если я скажу, что у меня есть задача поважнее, вы, чего доброго,
решите, что я смеюсь над вами. Между тем это правда.
Они покивали, явно ничего не понимая.
- Вот что я вам скажу. Сегодня утром я изучал эту гору и прикидывал
темпы, с которыми продвигаются на ней работы. По ним я понял, что жить
Тифону осталось совсем недолго. Он умрет на красном ложе, на котором лежит
сейчас; а без его приказа никто не осмелится войти за ширму. Один за
другим люди станут убегать отсюда. Машины, копающие за людей, явятся за
новыми инструкциями, но не получат их, а в конце концов и сама ширма
рассыплется в прах.
Они смотрели на меня разинув рты. Я же продолжал:
- Такого правителя, как Тифон - монарха множества миров, - больше не
найдется. Но меньшие, те, что придут за ним, лучший и величайший из
которых будет носить имя Имар, последуют его примеру, пока каждая гора в
пределах видимости не обретет корону. Вот и все, что я скажу вам сейчас,
да и вообще могу сказать. Вам пора идти.
- Если хочешь, мы останемся здесь и умрем с тобой, Миротворец! -
воскликнул хилиарх.
- Не хочу, - ответил я. - Да я и не умру. - Затем я попытался открыть
им механизмы Времени, хотя и сам толком не понимал их. - Каждый, кто
когда-либо жил, живет и сейчас где-то во времени. Но вам грозит опасность.
Уходите!
Гвардейцы попятились, а хилиарх спросил:
- Миротворец, разве ты не дашь нам что-нибудь на память, какое-нибудь
свидетельство того, что мы встречались с тобой? Знаю, я провинился,
обагрив свои руки твоей кровью, да и руки Гауденция; но эти люди не
сделали тебе ничего плохого.
Его слова и подсказали мне, что именно вручить ему. Я потянул за
ремешок и вынул маленький мешочек из человечьей кожи, сшитый Доркас для
Когтя, где теперь хранился шип, что я вытащил из своей руки возле
беспокойного Океана, шип, который пропорол мои пальцы на корабле Цадкиэля.
- Вот это было омыто моей кровью, - сказал я.
Положив ладонь на голову смилодона, я смотрел, как они, отбрасывая
длинные тени при утреннем свете, идут по отрогу, где стояло мое укрытие.
Когда они подошли к той части скалы, что так быстро становилась рукавом
Тифона, хилиарх, по моему совету, спрятал запястья под накидкой. Десятник
вынул пистолет, и двое солдат нацелили свое оружие в спину хилиарха.
В таком порядке - заключенный и стража - они спустились по дальней
лестнице и затерялись в мешанине дорог и подъездных путей того места,
которое я еще не назвал Проклятым Городом. Я с легкостью послал их в путь,
но теперь, потеряв их из виду, снова ощутил, каково это - утратить друга,
ведь хилиарх тоже стал мне другом, и сердце мое, которое, как уверяли
многие, затвердело точно металл, было готово наконец разорваться.
- А теперь я должен отпустить и тебя, - обратился я к смилодону. - На
самом деле следовало отослать тебя, пока не рассвело.
Зверь глухо заворчал, что, вероятно, означало мурлыканье - звук,
который нечасто слышит простой смертный. На это громогласное мурлыканье
слабым эхом откликнулись небеса.
Далеко-далеко с коленей колосса в небо поднялся флайер, сперва набирая
высоту медленно - как всегда, когда подобные машины полагаются лишь на
силу отталкивания Урса, - потом стрелой метнувшись прочь. Я вспомнил
флайер, который видел, расставшись с Водалусом, сразу вслед за
происшествием, зафиксированным в самом начале той рукописи, что я
зашвырнул в вечно изменяющиеся вселенные. И я решил тогда, что, если вдруг
у меня снова выдастся свободное время, я напишу новую хронику, начав ее,
как и вышло, с истории избавления от предыдущей.
Я не в силах объяснить, откуда проистекает мое неистребимое стремление
оставлять за собой путаный чернильный след; но как-то я упомянул об одном
событии в жизни Имара. Что ж, я разговаривал с самим Имаром, но тот случай
остается столь же необъяснимым, как и упомянутое желание. Лично я
предпочел бы, чтобы схожие события в моей собственной жизни не отличались
такой неопределенностью.
Гром, пророкотавший вдали, прогремел вновь, теперь ближе - голос столпа
черной как ночь тучи, превосходившей размерами даже руку колоссальной
фигуры Тифона. Преторианцы положили еду и питье, которые принесли мне, на
некотором расстоянии от моего скромного приюта. Такое обслуживание - цена
вечной верности; те, кто исповедует ее, часто уступают в прилежании
простым слугам, которые верны по обязанности. Я вышел в сопровождении
смилодона, чтобы отнести еду под навес и сберечь от непогоды. Ветер уже
затянул штормовую песню, и несколько капель дождя упали на камни вокруг
нас, большие, как сливы, и холодные, словно лед.
- Смотри, лучше возможности не представится, - сказал я зверю. - Все
уже бегут в укрытие. Давай!
Он ринулся ...
