Джин Вулф. Коготь Миротворца
страница №3
...Я уже начал сомневаться.Я спросил, что он видел.
- Светящееся существо в меховой мантии, поклонявшееся тебе. А у тебя в
руке - чаша с горящим вином. Или то был ладан? Что это?
Он нагнулся и поднял что-то с земли на том месте, где стоял на коленях
обезьяночеловек.
- Булава.
- Да, я вижу. - На конце костяной ручки была жильная петля. Иона продел
в нее кисть. - Кто эти люди, что пытались убить тебя?
- И убили бы, - вмешалась Агия, - если бы не этот плащ. Мы заметили,
как он выбирается из дыры, а потом, во время спуска, плащ совсем скрыл
его. Мои люди не видели цели - только руки.
Я в общих чертах поведал Ионе о том, как судьба свела меня с Агией и ее
братом-близнецом, и о смерти Агилюса.
- Стало быть, она пожаловала сюда, чтобы присоединиться к брату. - Иона
перевел взгляд с нее на окрашенный пурпуром клинок "Терминус Эст" и слегка
пожал плечами. - Я оставил там моего мерихипа, надо за ним приглядеть.
Тогда смогу потом сказать, что ничего не видел. Значит, письмо написала
эта женщина?
- Мне следовало сразу догадаться. Я говорил ей о Текле. Ты о ней почти
не знаешь, а она знала. Помню, я рассказывал ей, когда мы проходили через
Ботанические Сады в Нессусе. В письме были ошибки, да и многое другое,
чего Текла никогда бы не написала, но я не обратил на это внимания, пока
читал.
Я шагнул в сторону и засунул Коготь поглубже в сапог.
- Тебе и вправду лучше заняться своим животным. Мое, видно, сорвалось с
привязи, значит, нам придется ехать по очереди.
Иона кивнул и стал карабкаться вверх по склону.
- Ты ждала меня здесь, правда? - спросил я Агию. - Я услышал что-то, и
конь насторожился. Это была ты. Почему ты не убила меня сразу?
- Мы были там, наверху. - Она показала на обрыв. - Я хотела, чтобы эти
люди, которых я наняла, стреляли, когда ты будешь подниматься вверх по
ручью. Но они оказались такими же тупыми и упрямыми, как все мужчины, и
заявили, что нечего зря тратить стрелы, потому что эти твари, которые
живут там, внутри, и так тебя убьют. Тогда я столкнула вниз камень, самый
большой, какой только могла сдвинуть, но было уже поздно.
- Это они рассказали тебе о каменоломне? Агия пожала обнаженными
плечами, которые в лунном свете превратились в нечто более драгоценное и
прекрасное, чем человеческая плоть.
- Ты сейчас меня убьешь - так какая разница? Все местные жители
рассказывают разные истории об этом месте. Говорят, в ненастные ночи эти
твари выходят наружу и крадут скот из коровников, а иногда врываются в
дома и уносят детей. Ходят еще слухи, что они охраняют сокровища, которые
спрятаны внутри. На всякий случай в письме я упомянула и об этом.
Подумала, что если ты не захочешь прийти за своей Теклой, то, может,
придешь за сокровищами. Северьян, позволь мне встать к тебе спиной. Не
хочу это видеть.
При этих словах я почувствовал, что у меня словно гора упала с плеч. Я
не был уверен, что смогу нанести удар, глядя ей в лицо.
Я занес мой "железный фаллос" и подумал, что хотел спросить Агию еще о
чем-то, но теперь не мог вспомнить, о чем именно.
- Давай, - сказала она. - Я готова.
Я покрепче уперся ногами в землю, а пальцы нащупали на конце рукоятки
голову женщины, которой отмечена женская сторона клинка.
Чуть позже она повторила:
- Давай!
Но в это время я уже выбирался из ущелья наверх.
8. ПОХИТИТЕЛИ
Мы возвращались в гостиницу в полном молчании. Продвигались так
медленно, что небо на востоке посветлело, прежде чем мы добрались до
деревни. Иона расседлывал мерихипа, когда я произнес первые слова:
- Я не убил ее.
Он, не глядя на меня, кивнул:
- Знаю.
- Ты что, подсматривал? А говорил, что не хочешь этого видеть.
- Я услышал ее голос, когда ты уже почти нагнал меня. Она не оставит
тебя в покое?
Я подождал, пока он отнесет небольшое седло в кладовку, и потом
ответил:
- Уверен, что не оставит. Я не взял с нее слова, если ты это имеешь в
виду. Все равно она бы его не сдержала.
- Тогда на твоем месте я бы все-таки ее убил.
- Да, - подтвердил я, - это было бы правильно.
Мы вместе вышли из конюшни. Стало уже почти светло, и мы без труда
нашли колодец и широкие двери гостиницы.
- Не думаю, что это было бы правильно - просто говорю, что именно так
бы и поступил на твоем месте. Представил бы себе, как в меня втыкают
кинжал во сне и я умираю на какой-нибудь грязной постели, и тогда опустил
бы ей на голову эту штуку. Но это было бы неправильно.
Иона поднял булаву обезьяночеловека и взмахнул ею, грубо пародируя удар
меча. Навершие булавы сверкнуло в луче солнца, и мы оба затаили дыхание.
Оно было из чистого золота.
Ни у кого из нас не было ни малейшего желания участвовать в ярмарочных
развлечениях, которые еще ждали тех, кто бражничал всю ночь напролет. Мы
прошли к себе в комнату и приготовились ко сну. Иона предложил поделить
золото пополам, но я отказался. У меня и без того денег было в избытке, да
еще те, что уже заплатил алькальд. До сего времени Иона жил за мой счет,
поэтому теперь я радовался, что ему больше не придется чувствовать себя в
долгу передо мной. А еще мне стало стыдно, что он полностью доверяет мне,
а я так старательно скрывал (и до сих пор скрываю) от него Коготь. Я
решил, что Должен все рассказать ему, но вместо этого постарался осторожно
вытащить ногу из мокрого сапога, так чтобы Коготь провалился в носок.
Проснулся я около полудня и, удостоверившись, что Коготь на месте,
разбудил Иону, который сразу же спросил:
- На ярмарке наверняка есть золотых дел мастера, и они дадут мне за эту
штуку неплохую цену. По крайней мере, с ними можно будет поторговаться.
Пойдешь со мной?
- Надо сперва поесть, а потом мне уже будет пора на помост.
- Тогда за дело.
- Да.
Я поднял плащ - он был сильно порван, а сапоги сморщились, но все еще
не просохли.
- Кто-нибудь из прислуги зашьет. Конечно, как новый он не станет, но
все же будет куда лучше, чем сейчас. - Иона распахнул дверь. - Пойдем,
если голоден. А почему у тебя опять такой задумчивый вид?
В большом зале гостиницы, управляясь с отменным кушаньем, пока жена
хозяина приводила в порядок мой плащ, я рассказал Ионе обо всем, что
произошло со мной в пещере, закончив на том, как услышал шаги неведомого
существа под землей.
- Странный ты человек, - только и сказал Иона.
- Между прочим, на мой взгляд, ты куда более странный. Ты, похоже,
чужестранец, хоть и не слишком афишируешь это.
Он улыбнулся.
- Какоген?
- Нет, чужестранец.
Иона сначала покачал головой, затем кивнул:
- Да, может быть. Но ты! У тебя есть талисман, с помощью которого ты
можешь повелевать ночными кошмарами, и ты обнаружил настоящий клад. И
рассказываешь об этом, будто треплешься о погоде.
Я взял кусок хлеба.
- Да, это странно, согласен. Но тайна - в Когте, а не во мне. Что до
моей откровенности с тобой... А почему бы и нет? Если бы, например, я
похитил твое золото, то мог бы продать его и выручить деньги, но не думаю,
что кому-нибудь пойдет на пользу, если он завладеет Когтем.
Не знаю, почему я так думаю, но это - факт. И, несомненно, Агия украла
его. А серебро...
- Украла и положила тебе в карман?
- В ташку, которая висела у меня на поясе. Понимаешь, она же думала,
что ее брат убьет меня. Потом они собирались предъявить права на мое тело
- не впервой - и получить "Терминус Эст" и все, что при мне было. Она
завладела бы моим мечом, одеждой и камнем. Но если бы меня стали
обыскивать и нашли Коготь, то виноват был бы я, а не она. Я помню...
- Что?
- Пелерин. Они задержали нас, когда мы пытались выбраться. Иона, как ты
думаешь, правда ли, что есть люди, которые могут читать мысли другого
человека?
- Конечно.
- Не все так думают. Мастер Гурло говаривал, будто это возможно, а вот
мастер Палаэмон и мысли об этом не допускал. Но все-таки мне кажется, что
верховная жрица Пелерин читала чужие мысли, по крайней мере, до некоторой
степени. Она словно знала, что в отличие от меня Агия что-то скрывает. Она
заставила Агию раздеться, чтобы они могли обыскать ее, а меня не тронули.
Потом они уничтожили храм, и, думаю, это случилось потому, что Коготь был
утрачен. Ведь если на то пошло, это был храм Когтя.
Иона задумчиво кивнул.
- Но я хотел тебя спросить совсем о другом, - продолжал я. - Что ты
думаешь об этих шагах? Всем известно об Эребусе и Абайе и других морских
существах, которые когда-нибудь выйдут на сушу. Но мне почему-то кажется,
ты знаешь о них больше, чем другие.
Лицо Ионы, такое открытое минуту назад, вдруг стало замкнутым и
настороженным.
- Почему ты так думаешь?
- Потому что ты был моряком и из-за истории о семенах - ты рассказывал
ее у ворот. Ты, наверное, видел книгу в коричневом переплете. Я в нее
часто заглядывал. В ней заключены все тайны мира. По крайней мере, так
говорят мудрецы. Я не прочел и половины, хотя мы с Теклой обычно каждые
несколько дней читали по кусочку, а потом спорили о прочитанном. Но я
успел заметить, что все объяснения в этой книге очень незамысловатые. Они
даже кажутся ребяческими.
- Как моя история? Я кивнул.
- Может, твоя история как раз из этой книги. Когда я впервые принес ее
Текле, то подумал, что это книга для детей или же для взрослых, которые
любят все детское. Но когда мы стали обсуждать некоторые мысли, я понял,
что их можно выразить либо таким способом, либо вообще никак. Если бы тот
же автор хотел описать новый рецепт приготовления вина или лучший способ
любовного соития, он мог бы пользоваться точным и сложным языком. Но в
этой книге он должен был выражаться именно так: "В начале всего был только
гексамерон". Или же:
"Созерцать недвижный образ - не то же самое что созерцать саму
недвижность". Тот, кого я слышал под землей... был один из них?
- Не знаю. - Иона поднялся. - Я собираюсь выйти и продать булаву, но
сначала хочу сказать тебе то, что рано или поздно все жены говорят своим
мужьям: прежде чем расспрашивать дальше, подумай хорошенько, а вправду ли
ты хочешь узнать ответы?
- Еще один вопрос, - остановил я его, - последний. Обещаю, что не стану
больше спрашивать. Когда мы проходили сквозь Стену, ты сказал, что
существа, которых мы в ней видели, - воины и что они поставлены там против
Абайи и прочих. А обезьянолюди такие же воины? И если да, то что толку в
воинах человеческого роста, если наши противники размером с гору. И почему
у древних автархов не было воинов-людей?
Иона завернул булаву в тряпку и теперь стоял, перекидывая ее из одной
руки в другую.
- Это целых три вопроса, а точный ответ я знаю лишь на второй. Попробую
ответить и на два остальных, но требую, чтобы ты сдержал слово: обо всем
этом мы с тобой говорим в последний раз. Начнем с последнего. Прежние
автархи, которые звались иначе, да и автархами-то не были, держали
людей-воинов. Но воители, созданные благодаря очеловечиванию зверей или,
быть может, посредством преображения людей в зверей, более надежны. Они
были необходимы, потому что народ, ненавидевший правителей, ненавидел этих
прислужников-нелюдей еще больше. Следовательно, от них можно было
требовать того, чего люди терпеть не стали бы. Возможно, поэтому их и
поставили в Стену. Могут быть и другие объяснения. - Иона замолчал и
отошел к окну. Он смотрел не на улицу, а в небо. - Не знаю, кто твои
обезьянолюди - такие же помеси или нет. Тот, кого я видел, выглядел вполне
по-человечески, за исключением шкуры, и потому я склонен с тобой
согласиться: это люди, но они сильно изменились в результате жизни под
землей, среди останков древнего города. Урс теперь очень стар, и, конечно,
за все прошедшие времена люди накопили немало сокровищ. Золото и серебро
не меняются, но их стражи могли претерпеть метаморфозы более удивительные,
чем те, что превращают виноград в вино и песок в жемчуг. Я заметил:
- Но ведь мы тоже каждую ночь живем в темноте, и нам приносят сокровища
из подземных городов. Почему же мы не изменились?
Иона не ответил, и я вспомнил о своем обещании не давать больше
вопросов. Но когда он обернулся ко мне, его глазах я увидел нечто,
говорившее мне, что я сказал страшную глупость. Мы изменились. Он
отвернулся и снова посмотрел в небо.
- Хорошо, - сдался я, - на этот вопрос можешь не отвечать. Но еще один.
Как могут люди противостоять морским чудовищам?
- Ты прав: Эребус и Абайя огромны, как горы. Признаюсь, я даже
удивился, что тебе это известно. У большинства людей не хватает
воображения, чтобы представить себе что-нибудь действительно огромное,
больше, Чем, скажем, корабль или дом. Истинные размеры этих существ
таковы, что пока они находятся в этом мире, они никогда не смогут покинуть
воду: их собственный вес сокрушит их. Не думай, что они станут молотить о
Стену кулаками или швыряться в нее булыжниками. Но с помощью своих мыслей
они вербуют рабов и заставляют их восставать против всех неугодных им
законов.
Иона открыл дверь и выскользнул в уличную суету. Я остался на месте,
сидел, опираясь локтями на стол, и вспоминал сон, который видел, когда мне
пришлось делить ложе с Балдандерсом. "Земля не в силах носить нас", -
говорили гигантские женщины.
Теперь я подошел к той части моего повествования, где не могу не
сказать о том, о чем прежде избегал упоминать. Читатели мои не могли не
заметить, что я, не опасаясь утомить их, со всеми подробностями описываю
происходившее много лет назад и передаю каждое слово своих тогдашних
собеседников, как, впрочем, и каждое слово, вылетавшее из моих собственных
уст. Наверное, вы сочтете, что это всего лишь прием, избранный мною, дабы
пригладить сие повествование. Но истинная причина заключается в том, что я
отношусь к кругу людей, которым ниспослано проклятие так называемой
абсолютной памяти. "Нельзя помнить все" - много раз мне приходилось
слышать это нелепое утверждение. Действительно, я не смогу воспроизвести
порядок книг на полках в библиотеке мастера Ультана. Но я помню в сотни
раз больше, чем вы могли бы поверить: положение каждого предмета на столе,
мимо которого я проходил в детстве, и то, что я уже вызывал в памяти
определенную сцену, и даже чем этот памятный эпизод отличается от
последующих воспоминаний о нем.
Именно эта способность сделала меня любимым учеником мастера Палаэмона,
и, я думаю, именно ей обязано своим появлением на свет данное
повествование, ибо, если бы он не благоволил ко мне, я бы не отправился в
Тракс, унося с собой его меч.
Говорят, слишком сильно развитая память обычно неразрывно связана с
недостатком здравого смысла - что ж, не берусь судить об этом. Но в том,
что она таит в себе другую опасность, я не раз убеждался на собственном
опыте. Когда мой разум погружается в прошлое, как сейчас или же как в тот
раз, когда я вспоминал свой сон, сидя за столом в гостинице, он достигает
таких глубин, что я словно заново живу в давно ушедшем дне, во времени,
где прошлое соприкасается с настоящим. Всякий раз память выносит это
прошлое из бездны неизмененным, а видения становятся такими же реальными,
как я сам. И сейчас я могу закрыть глаза и войти в камеру Теклы, как тем
зимним днем, и скоро мои пальцы ощутят тепло ее одежды, а запах ее
проникнет в мои ноздри, как аромат увядающих от пламени очага лилий. Я
снимаю с нее платье и обнимаю это тело цвета слоновой кости, чувствуя, как
лицо мое прижимается к ее соскам...
Теперь вы, наверное, понимаете, как легко можно проводить целые часы, а
то и дни, предаваясь воспоминаниям. Иногда я так глубоко погружаюсь в них,
что пьянею, как от вина или дурмана. Так было и теперь. Поступь, которую я
слышал в пещере обезьянолюдей, все еще раздавалась у меня в ушах. В
поисках объяснения я вернулся в один из своих снов, уверенный, что теперь
я знаю, кем он был послан, и надеясь раскрыть в нем нечто большее, чем
предвидел отправитель. Снова я мчался верхом на увенчанном митрой коне с
перепончатыми крыльями. Под нами пролетали пеликаны, разрезая воздух
ритмичными, жесткими взмахами крыльев, кружились и пронзительно кричали
чайки. Снова я падал в бездну, со свистом рассекая воздух, и все же в
какой-то миг словно завис между волной и тучей. Я выгнулся, опустил
голову, вытянул ноги, вошел в воду, и там, в чистой голубизне, передо мной
предстала голова со змеями вместо волос, многоголовый зверь, а потом -
колеблемые водоворотом песчаные сады далеко внизу. Великанши воздели руки,
подобные стволам сикамор, с длинным амарантовым ногтем на каждом пальце.
Потом внезапно я, который был слеп раньше, прозрел и понял, зачем Абайя
послал мне этот сон и почему стремился вовлечь меня в великую и последнюю
битву Урса.
Тирания воспоминаний сковала мою волю. Я видел гигантских одалисок,
смотрел на их сад и понимал, что это всего лишь сон, вернувшийся благодаря
ухищрениям памяти, но не мог вырваться за его пределы. Чьи-то руки
подхватили меня как куклу, и, пока я бродил меж прислужницами Абайи, меня
вытащили из глубокого кресла в гостинице Сальтуса. И все равно еще сотню
ударов сердца я не мог освободить разум из плена моря и его зеленовласых
женщин.
- Он спит.
- Глаза у него открыты. Третий голос:
- Меч принести?
- Тащи. Без дела не останется.
Великанши растаяли. Мужчины в одеждах из оленьих шкур и грубой шерсти
схватили меня с двух сторон, а третий, с исполосованным шрамами лицом,
приставил короткий нож к моему горлу. Тот, что стоял справа, держал мой
"Терминус Эст". Это был тот самый доброволец с черной бородой, который
помогал взламывать замурованный дом.
- Кто-то идет.
Человек со шрамами скользнул прочь. Я услышал, как отворилась дверь и
возглас Ионы, когда его рывком втащили внутрь.
- Это твой хозяин, верно? Так вот, дружище, попробуй только двинуться
или закричать - убьем обоих.
9. ПОВЕЛИТЕЛЬ ЛИСТЬЕВ
Они поставили нас лицом к стене, связали руки. Плащи накинули нам на
плечи, так чтобы пут не было видно, поэтому, когда нас вели через двор,
казалось, будто мы прогуливаемся заложив руки за спину. Во дворе огромный
балушитер переминался с ноги на ногу под тяжестью паланкина. Один из
мужчин ударил животное по передней ноге рукоятью бодила, чтобы заставить
его опуститься на колени, и нас водрузили к нему на спину.
В Сальтус мы с Ионой ехали по дороге, пролегавшей между горами отходов
из шахт и каменоломен, холмами, сложенными в основном из обломков шлака и
битого камня. Получив поддельное письмо, я проскакал другой дорогой -
большая часть моего пути тогда шла по лесу, прилегавшему к деревне.
Теперь, игнорируя наезженные тропы, мы лезли напролом через груды
отбросов. Сюда рудокопы сваливали весь хлам, извлеченный из недр
погребенного под землей прошлого, все то, что в глазах жителей деревни
считалось совсем уж неприглядным мусором. Отходы громоздились огромными
грудами, в десятки раз выше могучей спины балушитера. Сюда сносили
непристойные статуи, теперь валявшиеся вповалку, замершие в наклонном
положении или разваливавшиеся на куски, а также - человеческие кости, на
которых еще сохранились лохмотья высохшего мяса и пучки волос. И еще там
были десятки тысяч мужчин и женщин - из тех, что в надежде на грядущее
возрождение пожелали навек уберечь свои тела от тления. Теперь они
валялись, как пьяницы после попойки, их хрустальные саркофаги были
разбиты, руки и ноги раскинуты в гротескных позах, одежда истлела, а
остекленелый взор устремлялся в небо.
Сначала мы с Ионой пытались хоть что-нибудь выведать у наших
похитителей, но они ударами заставляли нас молчать. Теперь, когда
балушитер прокладывал себе путь сквозь этот хаос, они немного оттаяли, и я
снова спросил, куда нас везут. Человек со шрамами ответил:
- В дикие места, где живут свободные мужчины и прекрасные женщины.
Я подумал об Агии и спросил, не ей ли он служит. Он засмеялся и замотал
головой.
- Я служу Водалусу из Леса.
- Водалусу!
- А-а, - проговорил он, - так ты его знаешь. - Он толкнул локтем в бок
парня с черной бородой, который сидел в паланкине рядом с нами. - Не
трусь, Водалус обойдется с тобой, как с лучшим другом. Он знает, что ты с
радостью согласился расправиться с одним из его людей.
- Конечно, я его знаю, - сказал я и уже собирался поведать человеку со
шрамами о своей встрече с Водалусом, чью жизнь я спас в тот памятный год,
перед тем как стал капитаном учеников. Но потом я засомневался, вспомнит
ли меня Водалус, и сказал только, что если бы я знал, что Барнох - его
человек, то ни за что не согласился бы пытать беднягу. Конечно, я солгал.
Я знал, кто такой Барнох, и, приняв предложение алькальда, успокаивал свою
совесть мыслью, будто смогу избавить его от лишних мучений. Моя ложь не
имела успеха: все трое разразились хохотом - даже погонщик, восседавший на
шее балушитера.
Когда веселье улеглось, я спросил:
- Прошлой ночью я ездил на северо-восток от Сальтуса. Сейчас мы
направляемся туда же?
- Так вот где ты был. Наш хозяин приходил за тобой, но вернулся с
пустыми руками.
Человек со шрамами ухмыльнулся. Я видел - ему доставляет удовольствие
мысль о том, что он достиг успеха там, где сам Водалус потерпел неудачу.
Иона шепнул:
- Мы продвигаемся на север. Это видно по солнцу.
- Да, - подтвердил человек со шрамами, который, видимо, отличался
острым слухом. - На север, но недолго.
А потом, чтобы скоротать время, он принялся расписывать, как его
господин обращается с пленными. Большинство из этих приемов показались мне
донельзя примитивными. Подобными способами можно достигнуть определенного
театрального эффекта, но нельзя причинить жертве истинных мучений.
Тени деревьев упали на паланкин, будто чья-то невидимая рука накинула
покрывало. Блеск бесчисленного множества осколков стекла и устремленные
ввысь взоры мертвых глаз остались позади. Мы вступили в прохладную сень
древнего леса. Среди этих могучих стволов даже балушитер, который был в
три раза выше человеческого роста, казался крошечным суетливым зверьком, а
мы, сидевшие у него на спине, вполне сошли бы за гномов из детской сказки,
что держат путь в крепость-муравейник к королю эльфов.
Мне подумалось, чти еще задолго до моего рождения эти деревья вряд ли
были ниже: они стояли, как стоят сейчас, когда я ребенком играл среди
кипарисов и мирных плит нашего некрополя, и пусть пройдет столько же
времени со дня моей смерти, сколько прошло его для тех, кто покоится под
этими плитами, деревья по-прежнему будут стоять, впитывая последние лучи
умирающего солнца. Я видел, как мало тянет моя жизнь на весах бытия, хоть
для меня она и драгоценна. И от этих мыслей во мне родилось удивительное
чувство: я готов был цепляться за каждый ничтожный шанс выжить, и в то же
время мне было почти все равно, сумею ли я спастись. Думаю, что остался
жив благодаря этому чувству. Оно сослужило мне такую добрую службу, что я
постарался сохранить его на всю жизнь. И впоследствии мне довольно часто,
хоть и не всегда, удавалось вызвать его в себе.
- Северьян, что с тобой?
То были слова Ионы. Я взглянул на него с некоторым удивлением.
- А в чем дело?
- У тебя вдруг стало такое лицо, будто ты болен.
- Я просто размышлял о том, что это место кажется мне знакомым, и
пытался понять, почему. Думаю, потому, что оно напоминает мне летние дни в
нашей Цитадели. Эти деревья почти такие же высокие, как башни, а некоторые
из башен поросли плющом, и потому в тихий летний день свет между ними
приобретает зеленоватый оттенок. И здесь так же тихо, как там...
- Да?
- Иона, ты, наверное, не раз сидел в лодке.
- Да, случалось.
- Мне всегда хотелось покататься в лодке, но впервые мне это удалось,
только когда мы с Агией переправились на остров, где расположены
Ботанические Сады. И еще раз - когда мы пересекали Птичье Озеро.
Покачивание лодки так похоже на движения этого зверя, и плывет она столь
же беззвучно, разве что иногда раздастся плеск, когда весло уходит в воду.
Теперь мне кажется, что я плыву через Цитадель по ленивой воде.
При этих словах Иона так помрачнел, что я рассмеялся, встал и высунулся
из паланкина. Я хотел каким-нибудь невинным замечанием, о деревьях или же
о лесной почве, успокоить его и дать понять, что у меня просто разыгралось
воображение.
Однако стоило мне начать подниматься, как человек со шрамами вскочил и,
приставив острие кинжала к моему горлу, велел сесть на место. Чтобы
позлить его, я отрицательно покачал головой.
Он замахнулся кинжалом.
- Садись, или кишки выпущу!
- И откажешься от заслуженной славы? Не думаю. К тому же что,
по-твоему, сделает Водалус, когда ему доложат, что я был у тебя в руках, а
ты меня прирезал?
И тут удача повернулась к нам лицом. Бородатый, который держал
"Терминус Эст", попытался обнажить его. Никогда не имея дело с таким
длинным клинком, он не знал, как с ним обращаться. А поступать надо
следующим образом: взяться за рукоять правой рукой и за верх ножен -
левой, а потом одновременно развести обе руки в стороны. Вместо этого он
стал тащить клинок вверх, будто выдергивал сорняк из земли. В это
мгновение балушитер тяжело перевалился на другой бок, бородач потерял
равновесие и налетел на человека со шрамами. Оба наткнулись на лезвия меча
(эти лезвия резали волос на лету), и оба поранились. Человек со шрамами
отпрянул назад, а Иона, подставив ему подножку, умудрился перекинуть его
через край паланкина.
Чернобородый отбросил меч. Он не мог оторвать взгляда от своей раны,
длинной, хотя, без сомнения, неглубокой. Я знал это оружие как свои пять
пальцев: хватило одного мгновения, чтобы, бросившись на дно паланкина,
схватить рукоять, а потом, зажав лезвие между пятками, перерезать путы,
которые стягивали мои запястья. Чернобородый опомнился, выхватил нож и мог
бы убить меня, если бы Иона не лягнул его между ног.
Бородач согнулся пополам, и задолго до того, как он выпрямился, я уже
стоял над ним, а мой меч был готов к удару.
Резкое сокращение мускулов спины рывком распрямило его тело, как часто
случается, если осужденный не стоит на коленях. Думаю, фонтан крови был
первым тревожным знаком, который заметил погонщик (так быстро все
происходило). Только тогда он оглянулся, и я достал его точным
горизонтальным взмахом, держа меч в одной руке и перегнувшись через борт
паланкина.
Едва его голова со стуком ударилась о землю, как балушитер ступил между
двумя огромными деревьями, которые росли так близко друг к другу, что,
казалось, он протиснулся меж ними, как мышь проскальзывает в узкое
отверстие в стене. Нашим взорам предстала открытая поляна, где трава росла
так же густо, как хлеба в поле, а на ней играли пятна солнечного света,
ярко-золотые, без примеси зеленого оттенка. Здесь, под пологом цветущих
виноградных лоз, и воздвиг свой трон Водалус. Случилось так, что именно в
ту минуту он восседал на нем рядом с шатленой Теа и вершил суд над своими
подданными.
Иона ничего этого не видел, потому что все еще лежал на дне паланкина,
перерезая кинжалом веревку на руках. Но я, видевший все, встал во весь
рост на вогнутой, колышущейся спине балушитера и держал в руке меч,
красный до самой гарды. Сотни лиц разом повернулись в мою сторону, среди
них - лица сидевших на троне экзультанта и его подруги. И в их глазах я
узрел то, что видели они: огромный зверь с окровавленной фигурой наездника
без головы, и я, возвышавшийся за его спиной, в угольно-черном плаще, с
обнаженным мечом.
Если бы я спрыгнул и попытался бежать или заставил балушитера прибавить
скорости, скорее всего меня бы убили. Но я не сделал ни того, ни другого.
Движимый тем чувством, что снизошло на меня, когда я лицезрел давным-давно
умерших людей среди отходов штолен и вечные деревья, я остался стоять на
месте. Балушитер, которым теперь никто не правил, твердо рысил вперед
(приспешники Водалуса расступались, давая ему дорогу), пока не уперся в
высокий помост с навесом. Тогда зверь встал как вкопанный, мертвец
скатился с него на помост к ногам Водалуса, а я, свесившись с паланкина,
плашмя ударил животное мечом - сначала по одной, затем по другой ноге, и
оно подогнуло колени.
На лице Водалуса появилась тонкая усмешка, в которой разом отразилось
несколько ощущений, но одним из них, может быть, самым явственным, было
удовольствие.
- Я послал своих людей поймать человека, который отрубает головы, -
проговорил он. - Похоже, им это удалось.
Я отсалютовал мечом, подняв рукоять на уровень лица, как нас учили
делать, когда кто-нибудь из экзультантов приезжал посмотреть на казнь в
Большом Дворе.
- Сьер, они доставили вам человека, который не позволяет рубить головы,
- было время, когда твоя собственная могла скатиться на свежеразрытую
землю, если бы не я.
Он взглянул на меня более внимательно - на лицо, а не на меч и плащ, и
чуть погодя произнес:
- Да, ты и был тем юнцом. Неужели это случилось так давно?
- Довольно давно, сьер.
- Мы поговорим об этом наедине, а сейчас я должен вернуться к делам.
Стань здесь. - Он указал на землю слева от себя.
Мы с Ионой слезли с балушитера, которого увели два конюха. Оставалось
ждать и слушать, как Водалус отдает приказы, разрабатывает планы, карает и
жалует. Все это заняло не меньше стражи. Я думал о том, что вся хваленая
пышность человеческих построек - колонны и арки - всего лишь попытка
воплотить в мертвом камне стволы и кроны леса. Здесь мне казалось, что
между ними почти нет разницы, кроме той, что одни - серые или белые, а
другие коричневые и зеленые. Потом я решил, что теперь знаю, почему все
воины Автарха и бесчисленные вассалы экзультантов не смогли одолеть
Водалуса: он занимал самую неприступную крепость Урса, гораздо более
внушительную, чем Цитадель, с которой я ее сравнивал.
Когда наконец толпа вокруг Водалуса рассеялась и все - мужчины и
женщины - постепенно заняли свои места на поляне, он сошел к нам с
помоста. Говорил он склонившись надо мной, будто над ребенком:
- Некогда ты оказал мне услугу. За это я сохраню тебе жизнь, но, может
быть, тебе придется погостить у меня некоторое время. Убедившись, что
твоей жизни ничто не угрожает, согласен ли ты снова послужить мне?
Клятва, которую я принес Автарху по случаю своего возвышения, не
обладала достаточной силой, чтобы противостоять воспоминаниям о том
туманном вечере, когда я открыл сию страницу своей жизни. Клятвы - всего
лишь слабые соратники чести. Благодеяния, которые мы оказываем другим,
связывают нас гораздо сильнее, ибо они приспешники духа: человек,
спасенный тобою однажды, всю жизнь имеет на тебя права. Я часто слышал,
что благодарности в природе нет. Это неправда. Те, кто так говорит, не там
искали. Человек, совершающий благодеяние, на миг достигает вершин духа,
уподобляясь Панкреатору и в благодарность за это возвышение будет служить
другому до смерти. Так я ответил Водалусу.
- Хорошо сказано! - воскликнул он и хлопнул меня по плечу. - Идем, тут
неподалеку нас ждет ужин. Если вы со своим другом разделите нашу трапезу,
я расскажу, что надо сделать.
- Сьер, однажды я уже нанес бесчестье своей гильдии. Прошу только,
чтобы от меня не потребовалось бесчестить ее снова.
- Никто ни о чем не узнает, - бросил он.
И этот ответ меня удовлетворил.
10. ТЕА
Мы вместе с остальными пешком прошли пол-лиги в глубь леса, где под
деревьями стояли накрытые столы. Меня посадили по левую руку от Водалуса,
и пока все ели, я только притворялся, что тоже ем, а сам во все глаза
смотрел на Водалуса и его даму, чей образ столь часто всплывал в моем
воображении, когда я лежал на койке рядом с другими учениками в нашей
башне.
Я спас Водалуса, когда был еще мальчишкой, по крайней мере в духовном
плане, а мальчику все взрослые мужчины кажутся большими и могучими, если,
конечно, они не совсем недомерки. Теперь я видел, что он и вправду был так
же высок, как Текла, если не выше, а сводная сестра Теклы - Теа - не
уступала им в росте. Тогда я уверился в том, что в их жилах течет кровь
экзультантов, а не простых армигеров, как, например, сьер Рахо.
Сначала я влюбился в Теа - влюбился потому, что она принадлежала
человеку, которого я спас. А Теклу я полюбил именно потому, что она была
похожа на Теа. И вот теперь (так проходит осень, затем зима и весна, и
наступает лето, знаменуя собой конец и начало годового цикла) я снова
полюбил Теа, ибо она походила на Теклу.
Водалус заметил:
- Ты, я вижу, большой поклонник женской красоты. Я потупился.
- Мне редко приходилось бывать в хорошем обществе, сьер. Прошу простить
меня.
- Я разделяю твое восхищение, так что прощения просить не стоит. Но
надеюсь, ты изучал эту лебединую шею не из профессиональных интересов?
- Ни в коем случае, сьер.
- Рад это слышать. - Он взял блюдо с жареными рябчиками, выбрал одного
и положил мне на тарелку. Это был знак особой милости. - Но, должен
признаться, я слегка удивлен. Легко предположить, что человек,
занимающийся твоим ремеслом, смотрит на нас, простых смертных, как мясник
на скот.
- На это мне нечего ответить, сьер. Я не обучался ремеслу мясника. Он
рассмеялся.
- В точку! Я уже почти жалею, что ты согласился служить мне. Если бы ты
остался просто моим пленником, мы могли бы приятно проводить время в
беседах, пока ты расплачиваешься - а именно так я и собирался поступить с
тобой - за жизнь несчастного Барноха. Но решено, и завтра утром ты
отправишься в путь. И все же думаю, что мое поручение хорошо отвечает
твоим наклонностям.
- Должно отвечать, если это твое поручение, сьер.
- Тебе нечего делать на помосте. - Он улыбнулся. - Мы найдем для тебя
занятие получше. Но если ты хочешь сослужить мне добрую службу, то должен
уяснить расположение фигур на доске и правила игры, которую я веду.
Назовем стороны белой и черной, и в честь цвета твоего одеяния, дабы ты не
забывал, на чьей стороне мы будем черными. Несомненно, тебе говорили, что
мы, черные, просто бандиты и бунтовщики. Имеешь ли ты какое-нибудь
представление о том, к чему мы стремимся?
- Поставить мат Автарху?
- Было бы неплохо, но этот мат - всего лишь первый шаг в достижении
конечной цели. Ты явился из Цитадели - видишь, мне известно кое-что о
твоей жизни - этой великой твердыни минувших времен, поэтому ты должен
хоть слегка ощущать прошлое. Разве тебе никогда не приходило в голову, что
человечество было гораздо богаче и счастливей в ушедшие эпохи?
- Всем известно, - ответил я, - что мы давно утратили славу древних
времен.
- Мы обретем ее вновь. Все станет, как прежде. Люди Урса вновь будут
бороздить межзвездное пространство, от галактики к галактике, и
властвовать над дочерьми солнца.
Шатлена Теа, которая, должно быть, слушала, что говорит Водалус, хотя
ничем не обнаруживала своего присутствия, взглянула сначала на него, потом
на меня и произнесла мягким воркующим голосом:
- Известно ли тебе, палач, как наш мир получил свое нынешнее название?
Люди восхода пришли к своему тогдашнему повелителю, а имя ему было
"Война". Но они считали это имя неблагозвучным и боялись, что другие не
пойдут за ними. Потому они дали ему другое имя - Дар. Однако в их языке
был хитрый фокус: одно и то же слово означало и "подарок", и "настоящее".
По крайней мере, так объяснял нам с сестрой наш наставник, хотя трудно
понять, как можно допускать такую путаницу в словоупотреблении.
Водалус слушал ее так, словно ему не терпелось говорить самому, но он
был слишком хорошо воспитан, чтобы перебивать даму.
- Тогда другие, которые должны были переправить свой народ в самый
отдаленный из обитаемых миров, тоже вступили в эту игру и назвали тот мир
"Скальд" - Мир Будущего. А наш, таким образом, стал называться Урсом -
Миром Прошлого.
- Боюсь, ты ошибаешься, - возразил ей Водалус. - Мне известно из самых
достоверных источников, что наш мир носил это название с глубокой
древности. Но твое заблуждение столь очаровательно, что я предпочел бы,
чтобы оказалась права ты, а не я.
В ответ на это Теа улыбнулась. Водалус снова повернулся ко мне.
- Хотя сказка нашей дорогой шатлены и не объясняет, почему Урс зовется
Урсом, но в ней есть одна важная мысль: в те времена человечество
путешествовало на своих кораблях из одного мира в другой, покоряло новые
миры и возводило на них города Человека. То были великие дни, когда отцы
отцов наших отцов стремились к господству над Вселенной.
Он замолчал, и, поскольку от меня, видимо, ждали какого-то отклика, я
сказал:
- Сьер, нам недостает мудрости тех веков.
- А-а, ты целишь в самую сердцевину. И все же, несмотря на всю свою
проницательность, ты ошибаешься. Нет, нам не хватает не мудрости. Нам не
хватает силы. Процесс познания шел вполне гладко, но к тому времени, когда
люди узнали все, что им требуется для господства, истощилась сила мира.
Сейчас, мы влачим жалкое существование на останках наших предшественников.
И пусть немногие летают по воздуху на своих флайерах, за день покрывая
десятки тысяч лиг, все остальные ползают по поверхности Урса и не могут
пройти расстояние от горизонта до горизонта до того, как солнце не
скроется на западе. Минуту назад ты говорил о необходимости поставить мат
этому жалкому идиоту Автарху. Я хочу, чтобы ты знал: есть две великие
силы, которые рвутся к власти. Белые стремятся сохранить все как есть.
Черные - направить Человека на путь, который вернул бы ему господство над
миром. Я назвал их черными случайно, но следует помнить, что именно ночью
мы видим звезды. Днем при свете солнца они незаметны. Так скажи, какой из
двух сил ты хочешь служить?
Ветер едва шевелил ветки деревьев. Мне показалось, что все, кто сидел
за столом, разом замолчали в ожидании моего ответа.
- Конечно, черным!
- Хорошо! Но, как умный человек, ты должен понимать, что путь ко
второму завоеванию мира будет нелегким. Те, кто не влеком страстной жаждой
перемен, так и будут пребывать в нерешительности и никогда не расстанутся
со своими сомнениями. Весь груз ложится на нас. Мы должны решиться!
За столом снова наступило оживление. Понизив голос, чтобы никто больше
не услышал меня, я обратился к Водалусу:
- Сьер, я не все вам сказал. Больше я не могу таиться, ибо вы сочтете
меня недостойным доверия.
Он оказался лучшим интриганом, чем я, и, отвернувшись, сделал вид, что
полностью занят едой. Только через некоторое время он произнес:
- В чем дело? Расскажи, и покончим с этим.
- Сьер, - сказал я, - у меня есть древняя реликвия - предмет, который
называют Когтем Миротворца.
В ту секунду он откусывал кусок от жареной куриной ноги. Вдруг он замер
и скосил глаза на меня, не поворачивая головы.
- Не желаете ли посмотреть на него, сьер? Он очень красивый. Я прячу
его в голенище сапога.
- Нет, - прошептал он. - Или, вернее, не здесь... Нет, лучше совсем не
надо.
- Кому тогда я должен его отдать? Водалус наконец проглотил кусок.
- Я слышал от своих друзей в Нессусе, что он исчез. Так, значит, он у
тебя. Храни, пока не сможешь избавиться от него. Не пытайся продать - его
сразу узнают. Спрячь где-нибудь. Брось в яму.
- Но, сьер, это же очень ценная вещь.
- Она бесценна и потому ничего не стоит. Мы с тобой разумные люди. -
Вопреки этим словам в голосе его звучал страх. - Но чернь считает сей
камень священным и верит, что он может творить чудеса. Если бы я завладел
им, они сочли бы меня святотатцем и врагом Теологуменона. А наши хозяева -
предателем. Ты должен сказать мне...
Как раз в это время к столу подбежал человек, которого я раньше не
встречал. Вид его говорил о том, что он принес важные новости. Водалус
поднялся и отошел с ним в сторону. Я мысленно уподобил его красавцу
наставнику, беседующему с учеником, ибо он был, по крайней мере, на голову
выше гонца.
Ожидая его скорого возвращения, я продолжал свою трапезу. Но после
продолжительного разговора Водалус куда-то удалился вместе с
новоприбывшим, затерявшись среди толстых стволов деревьев. Один за другим
вставали из-за стола и все остальные, пока не остались лишь прекрасная
Теа, Иона, я и еще один человек.
- Ты собираешься присоединиться к нам, - проворковала Теа, - но пока
ничего о нас не знаешь. Тебе нужны деньги?
Я заколебался, но тут в разговор вступил Иона:
- Это как раз то, шатлена, чему человек всегда рад, как неудаче
старшего брата.
- Отныне мы будем откладывать причитающуюся вам долю. Когда вернетесь,
вы ее получите. А пока для каждого из вас приготовлен кошелек, чтобы вы
могли побыстрее добраться до места.
- Значит, мы уезжаем? - спросил я.
- Разве вам об этом не сказали? Водалус даст вам указания за ужином.
Я не думал, что в скором времени снова окажусь за столом, и, наверное,
об этом красноречиво свидетельствовало мое лицо.
- Ночью, когда взойдет луна, будет ужин, - сказала Теа. - Кто-нибудь
зайдет за вами. - Потом она пропела:
С утра поел - и жизнь светлее,
К полудню снова - полон сил,
Под вечер - складно говорил,
А на ночь - вовсе стал мудрее...
- А теперь мой слуга Гуниальд отведет вас туда, где вы сможете
отдохнуть с дороги.
Человек, который до сих пор не произнес ни слова, встал и бросил:
- Идите за мной. Я попросил Теа:
- Я хотел бы поговорить с тобой, шатлена, когда у нас будет больше
времени. Мне кое-что известно о твоей подруге.
Она поняла, что я не зря бросаюсь словами, - это было видно по ее лицу.
Потом Гуниальд повел нас через лес и, пройдя около лиги, остановился на
берегу ручья, поросшем мягкой травой.
- Ждите здесь, - сказал он. - Вздремните, если сможете. Никто сюда не
придет до темноты.
- А если бы нам пришло в голову сбежать? - спросил я.
- Лес полон теми, кому известно решение нашего господина, - ответил он
и, резко повернувшись, ушел.
Потом я в тех же словах, что уже приводил здесь, рассказал Ионе о
виденном мною у разрытой могилы.
- Я понимаю, - заметил он, - почему ты желаешь присоединиться к людям
этого Водалуса. Но ты должен отдавать себе отчет в том, что я друг тебе, а
не ему. Единственное, чего хочу я, это найти женщину, которую ты зовешь
Иолентой. Ты же хочешь служить Водалусу, попасть в Тракс, начать новую
жизнь в изгнании, искупить вину за проступок, которым, по твоим словам,
запятнал честь гильдии, - хотя, признаюсь, я не понимаю, каким образом
можно запятнать то, чего не существует, - найти женщину по имени Доркас,
заключить мир с женщиной по имени Агия и, наконец, вернуть известный нам
обоим предмет женщинам, которых зовут Пелеринами...
К концу столь внушительного перечня он улыбался, а я хохотал взахлеб.
- И хотя ты напоминаешь мне сокола, которого держал один старик, - эта
птица двадцать лет сидела на насесте, а потом решила лететь сразу во все
стороны, - надеюсь, тебе удастся добиться всего, чего ты хочешь. Но,
хотелось бы верить, ты понимаешь, что может случиться и так -
необязательно, но вполне возможно, - что одно-два из этих желаний встанут
на пути четырех-пяти оставшихся.
- Сказанное тобою совершенно справедливо, - согласился я. - Я жажду
всего сразу и, хотя ты можешь мне не верить, отдаю все силы и внимание
тому, что может благоприятствовать осуществлению всех своих желаний без
исключения. Тем не менее должен признать, все идет не так, как хотелось
бы. Посмотрим, к чему меня привели столь разносторонние потребности: да,
я, как бездомный странник, сижу здесь, в тени этого дерева. Но ты, упорно
преследующий одну-единственную цель... Где ты теперь?
В подобных разговорах мы скоротали время до позднего вечера. Над
головой у меня щебетали птицы, и было очень кстати иметь такого друга, как
Иона, - верного, рассудительного, тактичного, исполненного мудрости, юмора
и жизненного опыта. В то время я еще не знал истории его жизни, но
чувствовал, что он не говорит и полслова правды о своем прошлом. Не
осмеливаясь задавать прямых вопросов, я так или иначе все время стремился
вытянуть из него это прошлое. Например, я узнал (или скорее думал, что
узнал), что его отец был ремесленником. Иона жил с обоими родителями и
получил, как он выразился, обычное воспитание, хотя именно такое
воспитание правильнее было бы назвать совсем необычным. Они жили в
приморском городе на юге, но, посетив его в последний раз. Иона обнаружил
множество перемен и не пожелал остаться на прежнем месте.
Впервые столкнувшись с ним у Стены, я подумал, что, судя по внешности,
он лет на десять старше меня. Из того, что он говорил теперь (и в меньшей
степени - из наших предыдущих разговоров), я заключил, что он еще старше.
По-видимому, он прочел немало летописей и много знал о прошлом, а я,
несмотря на старания мастера Палаэмона и Теклы развить мой разум, все еще
был настолько наивен и необразован, что не мог представить себе, чтобы
человек, не доживший еще и до середины жизни, обладал такими познаниями. К
людям он относился слегка цинично, и это тоже говорило в пользу версии,
что ему немало пришлось повидать на своем веку.
Мы все еще беседовали, когда между деревьями мой взгляд уловил изящную
фигуру шатлены Теа. Я толкнул Иону, и мы молча стали наблюдать за ней. Она
приближалась, не видя нас, и потому двигалась, как ходят люди, когда
просто придерживаются определенного направления - не глядя ни под ноги, ни
по сторонам. Иногда солнечный свет падал на ее лицо, столь напоминавшее в
профиль лицо Теклы, что у меня разрывалось сердце. И походка ее была
походкой Теклы: гордая поступь совершенного творения природы, которому не
место в клетке.
- Она, несомненно, из старинного рода, - шепнул я Ионе. - Взгляни!
Похожа на дриаду. Так могла бы ступать ива.
- Эти старинные семейства - самые что ни на есть новые, - ответил он. -
В древности их и в помине не было.
Не думаю, что она могла разобрать его слова - наверное, просто услыхала
голос и взглянула на нас. Я помахал ей рукой, она пошла быстрее, не
переходя на бег, но приближаясь очень быстро благодаря своему размашистому
шагу. Мы встали и снова сели, дождавшись, когда она расположится на своей
шали лицом к ручью.
- Ты говорил, что хочешь рассказать мне о сестре? - из-за воркующего
голоска она точно становилась ниже ростом, а сидя, была не выше, чем я или
Иона.
- Я был с ней до последнего, - сказал я. - Она говорила, они
постараются заставить вас убедить Водалуса сдаться, чтобы спасти ее. Вы
знали, что ее посадили в темницу?
- Ты служил ей? - Теа окинула меня оценивающим взглядом. - Да, я
слышала, что ее отвезли в это страшное место в подземельях Нессуса, где,
как понимаю, она вскоре умерла.
Я вспомнил о тех минутах перед камерой Теклы, пока из-под ее двери не
показалась пурпурная струя крови, но кивнул.
- Ты знаешь, как ее арестовали? Текла рассказала мне все в
подробностях, и я передал ее слова, ничего не опустив.
- Понятно, - пробормотала Теа и с минуту молчала, вперив немигающий
взор в бегущую воду. - Конечно, я тоже скучала по придворной жизни. И вот
теперь, когда я слышу обо всех этих людях и как они завернули мою сестру в
гобелен - именно в гобелен, - я понимаю, почему оставила эту жизнь.
- Она тоже скучала по ней, - сказал я. - Во всяком случае, она часто о
ней вспоминала. Но слышал от нее, что, если ее когда-нибудь выпустят на
свободу, она не вернется. Она все твердила о загородном доме, от названия
которого пошел ее титул, и представляла, как обставит его заново, станет
давать обеды для знатных соседей и охотиться...
Лицо Теа исказилось горькой усмешкой.
- Я здесь так наохотилась, что хватило бы на десять жизней. Но когда
Водалус станет Автархом, я буду его супругой. И тогда я буду снова гулять
у Кладезя Орхидей, но теперь уже со свитой из пятидесяти дочерей
экзультантов, развлекающих меня пением. Хватит об этом. Еще долго ждать -
не меньше нескольких месяцев. А пока я имею... то, что имею.
Она хмуро взглянула на нас с Ионой и очень грациозно поднялась, показав
жестом, чтобы мы оставались сидеть.
- Я рада была узнать, что произошло с моей сводной сестрой. Дом, о
котором ты говорил, теперь мой, хотя я не могу предъявить на него права. В
знак благодарности я хочу предупредить тебя об ужине, который вам скоро
предстоит разделить с нами. Мне показалось, ты не обратил внимания на
намеки Водалуса. Ты понял что-нибудь?
Иона молчал, а я отрицательно покачал головой.
- Если мы с нашими союзниками и правителями, которые ждут в своих
владениях под волнами, одержим победу, то должны будем располагать всеми
знаниями прошлого. Ты знаешь, что такое аналептик альзабо?
Я ответил:
- Нет, шатлена, но я слышал сказки про зверя с таким же прозвищем.
Поговаривают, он, обладая даром человеческой речи, приходит по ночам к
дому, где умер ребенок, и просится внутрь.
Теа кивнула.
- Животное это привезли со звезд очень давно, как привозили многое
другое на благо Урса. Разума у этого зверя не больше, чем у собаки, а
может, и меньше. Но он раскапывает могилы и питается трупами. И,
насытившись человеческим мясом, он перенимает, по крайней мере на время,
язык и повадки людей. Аналептик альзабо делают из железы, расположенной у
основания черепа этого животного. Теперь понимаешь, о чем я?
Когда она ушла, мы с Ионой не могли взглянуть друг другу в глаза. Оба
мы сообразили, что за пир ждет нас нынешней ночью.
11. ТЕКЛА
Как мне показалось, мы сидели еще довольно долго, хотя, вероятно, всего
несколько минут. Я больше не в силах был выносить то, что чувствовал, и
бросился к ручью. Опустившись на колени на мягкую землю, я изверг из себя
обед, который делил с Водалусом. В моем желудке уже ничего не оставалось,
но я еще долго стоял на коленях, корчась в судорогах, дрожа с ног до
головы, и без конца полоскал рот, плескал в лицо холодной чистой водой, до
тех пор пока ручей не унес все без остатка.
Почувствовав наконец, что могу встать, я вернулся к Ионе.
- Нам надо уходить.
Казалось, ему жаль меня, и, наверное, так оно и было.
- Повсюду люди Водалуса.
- Я вижу, на тебя это не так сильно подействовало. Но ты же слышал, кто
их союзники. К тому же, может быть, этот Гуниальд солгал.
- Нет, не солгал. Я слышал, как наши сторожа пробираются между
деревь...
