Джин Вулф. Пятая голова Цербера
страница №2
...ь естественныхнаук, - сказал он.
Я ответил, что буду стараться внести свой скромный вклад в развитие
науки и принялся рассуждать о возможности изучения химии и биофизики в
таком мире, как наш, где очень низко развита промышленная база, где нет
государственных экзаменов, нет широкой возможности для торговли и так
далее.
Когда я закончил, отец немного помолчал, а потом сказал:
- Мне приятно это слышать. Откровенно говоря, я просил мистера
Миллиона, чтобы он как можно чаще привлекал тебя к творческому мышлению.
Он сделал так, как когда-то приучил к наукам и меня. Учеба принесет тебе
не только удовлетворение, но будет нужна для многих дел. - Тут он прервал
себя, откашлялся, потер руками лицо и голову. - Кроме того, в каком-то
смысле это семейная традиция.
Я сказал, что рад этому.
- Ты видел мою лабораторию за большим зеркалом?
- Нет, я никогда там не был.
Я знал, что в одной из комнат за большим зеркалом находится
лаборатория.
Слуги говорили, что это "амбулатория", где отец готовит для них
таблетки. Он каждый месяц обследовал работавших у него девушек и время от
времени прописывал лекарства для "легкомысленных" подружек наших гостей,
которые из-за отсутствия осторожности не ограничивали свои контакты
исключительно нашим домом.
Он стал рассказывать, что лаборатория очень полезна, но потом улыбнулся
и сказал:
- Однако, мы уклонились от темы. Наука очень важна, но, как ты
убедишься сам, она забирает гораздо больше денег, чем отдает. Их требует
аппаратура, книги и множество других вещей, а кроме того, нужно иметь еще
и средства к существованию. Это весьма важно. Хотя частично благодаря
науке я надеюсь прожить еще долго, ты будешь наследником и все это через
некоторое время станет твоим. Верь мне, что к каждой фазе того, что мы
делаем, нельзя относиться пренебрежительно.
Я был так удивлен, что плохо слышал, о чем он говорит.
- Ладно, я хочу, чтобы ты начал с дежурства у входных дверей. До сих
пор там была служанка. Месяц ты поработаешь с ней. Я скажу мистеру
Миллиону, и он все устроит.
Я поблагодарил отца. Открыв дверь, он выпроводил меня. Когда я выходил,
мне трудно было поверить, что это тот самый человек, который каждую ночь
высасывал из меня жизнь.
Я не связал такое быстрое изменение моего положения с событием в парке.
Теперь я понимаю, что мистер Миллион, который имеет глаза даже на затылке,
сообщил отцу, что я подошел к возрасту, когда детские желания,
подсознательно сконцентрированные на родственниках, начинают переноситься
на других.
Во всяком случае, в тот же вечер я стал должностным лицом, которое
мистер Миллион называл встречающим, а Дэвид, объясняя, что первоначальное
значение этого слова связано с "порталом", - портье. Этим самым я на
практике взял на себя функцию, которую символично выполнял железный пес в
парке. До меня эту работу выполняла служанка по имени Перисса. Ее выбрали
не только потому, что она была одной из самых красивых девушек, но также и
потому, что она была самая высокая и сильная из всех слуг. У нее было
крупное телосложение и круглое, улыбчивое лицо, а в плечах она была шире
любого из мужчин. Отец приказал ей помогать мне. Наши обязанности не были
сложными: гости отца в большинстве были людьми порядочными, с хорошим
общественным положением, и не в их привычках было поднимать скандал или
буянить, за исключением разве что редких случаев сильного опьянения.
Многие из них бывали у нас десятки, а некоторые и сотни раз. Мы называли
их по прозвищам, которые употреблялись только в нашем доме. Перисса
называла их мне, как только они подходили к двери. Мы помогали им снять
верхнюю одежду и показывали дорогу, а если требовалось, то и провожали в
соответствующую часть дома. Перисса кипела энергией и гости с интересом
присматривались к ней, но только атлетических сложенных мужчин не пугал ее
облик. Однако, ее пощипывали за зад и снисходительно улыбались. В моменты
отдыха она рассказывала мне о том, как иногда любители крупных девушек
брали ее "наверх" и сколько она при этом зарабатывала.
Я смеялся над этими историями и давал понять гостям, что отношусь к
администрации и не беру денег. Большинству, правда, и не надо было об этом
говорить: они часто говорили мне, что я очень похож на отца.
В самом начале моей деятельности, на третий или четвертый день, к нам
заявился странный гость. Он пришел ранним вечером. День был исключительно
хмурым - один из по-настоящему холодных дней. Лампы в доме горели уже
почти час. По улице проезжали кареты, но из-за тумана их не было видно,
только стук колес о булыжную мостовую извещал о приезде очередного гостя.
Когда он постучал, я открыл, и поскольку человек был мне незнаком, я
опередил его вопросом, что ему нужно.
- Мне нужно поговорить с доктором Аубрей Виэлем.
Я сделал удивленные лицо.
- Это Селтамбанке шестьсот шестьдесят шесть?
Имя доктора Виэля говорило мне о многом, но чтобы он был здесь!.. Я тут
же подумал, что кто-то из приходивших к нам гостей в шутку дал адрес
нашего дома.
Я не стал спорить с незнакомцем, а просто пригласил его войти. Периссу
я послал за кофе и провел гостя в маленькую темную комнатку для гостей
возле холла, где мы могли бы поговорить без помех. Сюда заходили редко.
Когда я открыл дверь, то обратил внимание, что уборщицы давно не
посещали ее.
Я решил напомнить об этом отцу. Тотчас же я вспомнил, что не спросил
имени гостя.
Незнакомец без разрешения уселся в одно из потертых кожаных кресел. У
него была курчавая черная борода, большая, гораздо больше, чем требовала
мода. Он был молод, хотя гораздо старше меня. Если бы не бледная кожа,
наталкивающая на мысль о какой-то физической ущербности, он выглядел
вполне солидным. Одежда его была темной и казалась очень тяжелой, словно
из войлока. Присматриваясь к нему, я вспомнил, что в заливе приводнился
звездолет со Святой Анны. Я тут же спросил его, не прилетел ли он вчера на
этом звездолете.
Незнакомец был ошарашен, потом рассмеялся.
- Ну и ловкач же ты! Ты, наверное, знаешь гипотезу доктора Виэля, раз
живешь под одной крышей с ним? Нет, я прилетел с Земли. Меня зовут Маршх.
Он протянул мне визитную карточку.
Я дважды прочел ее, прежде чем до меня дошла записанная там информация.
Мой гость был ученым, доктором антропологии с Земли.
- Я подумал, что вы, сэр, - сказал я, - могли прилететь со Святой Анны.
Большинство людей на нашей планете, кроме цыган и преступников, имеет
определенный тип лица. Ваш не подходит к нему.
- Я обратил на это внимание, - кивнул он. - У тебя самого такое лицо.
- Говорят, что я похож на отца.
- Ты из клона?
- Клон? - Я наткнулся на этот термин и он вызвал у меня ассоциации с
ботаникой. Я недоуменно пожал плечами. - Размножение партеногенезом
означает, что потомок или потомки - их может быть тысячи - имеют структуру
генов, идентичную их родителю. Это противоречит эволюции, поэтому на Земле
запрещено. Вы имеете в виду людей?
Он кивнул.
- Я никогда не слышал об этом и сомневаюсь, есть ли у нас здесь
соответствующая технология. По сравнению с Землей, мы очень отсталые. Но
думаю, что отец мог бы сделать что-либо подобное для вас, сэр.
- Я не хочу иметь такое потомство.
В этот момент вошла Перисса, делая невозможной нашу дальнейшую беседу.
Об отце я сказал просто так. Не думаю, что он смог бы сделать такой
биологический трюк. Мы молча ждали, пока Перисса расставляла чашечки и
наливала кофе.
- Очень странная девушка, - удивленно произнес Маршх, когда она вышла.
- У нее ярко-зеленые глаза, лишенные бронзовых искорок, свойственных людям
с таким цветом радужной оболочки. Я с нетерпением ждал, чтобы задать
вопросы о Земле и новых достижениях науки. Я даже подумал, что, может
быть, удастся задержать его в этой комнате подольше с помощью наших
девушек.
- Вы должны извинить ее. Мой отец...
- Я хотел бы увидеть доктора Виэля, а не твоего отца. Хотя, постой,
может, это и есть твой отец?
- О, нет!
- Но это же его адрес: Селтамбанке-стрит, шестьсот шестьдесят шесть,
Порт-Мимизон, департамент де ла Майн, Сант-Грокс.
Он говорил весьма серьезно. Я подумал, что если скажу об его ошибке, он
встанет и уйдет.
- Мне кажется, - сказал я, - вам может помочь моя тетя Джоанна. Она
очень хорошо знает гипотезу доктора Виэля. Может быть, сэр, вы поговорите
с ней?
- Я мог бы увидеть ее прямо сейчас?
- Тетя редко принимает гостей. Откровенно говоря, она не поддерживает
контактов с отцом и редко выходит из своей комнаты. Она занимается
ведением хозяйства в доме. Однако, ее очень трудно встретить где-нибудь,
кроме ее комнат. Никто посторонний не может к ней войти.
- Зачем ты мне все это говоришь?
- Чтобы вы поняли, сэр, что при самом сильном желании может оказаться
так, что я не смогу устроить вам встречу, по крайней мере, немедленно.
- Можно просто спросить, не знает ли она адрес доктора, а если знает,
то пускай сообщит его мне.
- Постараюсь помочь вам, доктор Маршх.
- Но ты не знаешь, как это лучше всего устроить, не так ли?
- Да.
- Иначе говоря, если ты просто спросишь тетку об этом, она может ничего
не сказать.
- Было бы хорошо, сэр, если бы мы немного поговорили. Я хочу
поподробнее узнать о Земле.
Мне показалось, что под черной бородой появилась усмешка. Он вскинул
брови.
- А может быть, я первым немного расспрошу тебя?
В комнату опять вошла Перисса. Она решила узнать, не нужно ли нам
чего-нибудь с кухни.
Я был готов задушить ее, когда доктор Маршх прервал себя на полуслове и
обратился к девушке.
- Может быть, вы спросите миссис Джоанну, не согласна ли она принять
меня?
Я быстро прикидывал. Можно было пойти самому и, получив ответ,
вернуться и сказать, что она примет его, допустим, через час. Таким
образом, я все же добился бы своего.
Существовала также возможность, несомненно, преувеличенная в моих
глазах из-за горячего желания разузнать побольше о Земле, что он остался
бы ждать и, встретившись с теткой, рассказал бы о моем поведении. Если бы
я послал Периссу, то смог бы поговорить с ним еще с полчаса.
Был еще один вариант, по которому тетка могла быть сейчас чем-то
занята. Поэтому я приказал Периссе идти и дал ей визитную карточку доктора
Маршха, на которой тот написал несколько слов.
- Итак, - наконец, сказал я, - о чем бы вы хотели меня спросить?
- Этот дом на планете, которую заселили не более двухсот лет назад,
выглядит на удивление старым.
- Его построили сто сорок лет тому назад, но на Земле, наверное, есть
дома и постарше.
- Да, сотни, но на каждый из них приходятся десятки тысяч таких,
которым нет и года. Здесь же почти каждый дом, который я видел, такой же
старый, как и этот.
- Мы живем просторно и не разрушаем старые дома. Так говорит мистер
Миллион. Хотя людей стало меньше, чем пятьдесят лет назад.
- Мистер Миллион?
Я рассказал ему о нашем учителе, а когда закончил, он произнес:
- Похоже, вы используете тренажер 10х9. Да, это должно быть интересно.
Их выпустили всего несколько штук.
- Тренажер десять на девять?
- Миллиард, десять в девятой степени. Мозг человека имеет несколько
миллиардов нервных связей. Была открыта возможность воспроизвести их
деятельность.
Мне показалось, что прошло мгновение со времени ухода Периссы, так
быстро пролетело время. Она вошла, сделала перед доктором реверанс и
сказала:
- Миссис примет вас.
- Сейчас? - изумился я.
- Да, - кивнула Перисса. - Миссис сказала, что сейчас.
- Я проведу господина, а ты оставайся у двери.
Мы двинулись по темным переходам. Я выбрал самый дальний путь, чтобы
потянуть время. Я заметил, что, проходя мимо комнат, заваленных хламом и
разбитой мебелью, доктор мысленно готовит вопросы, которые хотел бы задать
тетке. Я попытался расспросить его о Земле, но он отделывался ничего не
значащими "да" или "нет".
Остановившись перед нужной дверью, я постучал. Тетка открыла и доктор
Маршх, поклонившись, произнес:
- Извините, миссис, что беспокою вас. Я вынужден это сделать, так как
этот юноша не может помочь мне отыскать автора гипотезы Виэля. - Он указал
на меня.
Тетя Джоанна усмехнулась.
- Я и есть доктор Виэль. Прошу вас, входите.
Она захлопнула дверь, оставив меня в коридоре с разинутым ртом.
Историю с доктором Маршхом я рассказал Пхаедрии во время нашего
очередного свидания. Прошу прощения, если до сих пор не называл этого
имени. Это девушка, которая сидела на скамейке со своей гувернанткой.
Во время моего следующего похода в парк меня познакомила с ней не
кто-нибудь, а сама гувернантка.
Она посадила ее рядом со мной и - о, чудо из чудес! - удалилась.
Пхаедрия вытянула сломанную ногу и одарила меня очаровательной улыбкой.
- Ты не против, чтобы я сидела здесь?
У нее были прекрасные зубы.
- Я очень рад.
- Ты удивлен? Когда ты удивляешься, глаза у тебя становятся круглыми.
Ты знаешь об этом?
- Удивлен. Я часто искал тебя здесь.
- Я тоже искала тебя, но почему-то тебя здесь не было. В конце концов,
сколько можно сидеть в парке?
- Я просидел бы и год, если бы знал, что ты меня ищешь. Я думал, она не
позволит тебе вернуться. - Я кивнул в ту сторону, куда удалилась старуха.
- Как тебе удалось убедить ее?
- Я здесь ни при чем, - улыбнулась Пхаедрия. - Ты не догадываешься? Ты
ничего не знаешь?
Я покачал головой. Чувствуя себя дураком, я окончательно смутился. Пока
я был занят тем, что старался запомнить ее голос, в ее глазах мелькнул
огонек. Кожа ее пахла нежно и приятно. Я чувствовал на щеке ее теплое
дыхание. Все это отвлекало меня от формулировки ответа на ее вопрос.
- Ну так знай, - сказала Пхаедрия, - когда тетка Урания, которая
является моей крестной матерью, пришла домой и рассказала о тебе отцу, он
узнал, кто ты. Вот так все и вышло.
- Да-а... - протянул я.
Она рассмеялась.
Пхаедрия относилась к девушкам, которых воспитывали в надежде на
замужество или продажу. Интересы ее отца, как она говорила, были
"нестабильны". Он спекулировал товарами, привозимыми с юга - тканями и
лекарствами, - и имел долги, которые никак не мог погасить, или, занимая
деньги, всегда мог только покрыть расходы, не получая прибыли. Он мог
умереть бедняком, не оставив после себя ни копейки, однако, сумел
воспитать дочку, заботясь о том, чтобы она получила приличное образование
и обучилась аристократическим манерам. Он рассчитывал на хороший выкуп,
как только его дочь достигнет возраста замужества.
- Расскажи мне о своем доме, - попросила она. - Знаешь, как о нем
говорят ребята с улицы? "Пещера". Ребятам нравится это, они завидуют тем,
кто побывал у вас. Многие даже врут, что бывали в "Пещере".
Я хотел поговорить не о доме, а о докторе Маршхе и земной науке. Я
хотел узнать о ее мире, о ребятах, о которых она говорила с такой
вольностью, о ее школе и о родном доме. Кроме того, я ничего не имел
против рассказать, какие услуги оказывают наши девушки.
Мы купили булки с яйцами у той же торговки, что торговала здесь в
прошлый раз. Мы ели их в холодном блеске солнца и, когда прощались, были
не столько влюблены, сколько испытывали дружеские чувства друг к другу, и
договорились встретиться на следующий день.
Ночью, вернее, тогда, когда я вернулся, или точнее говоря, когда меня
отнесли в постель, поскольку я почти не мог ходить в течение нескольких
часов, проведенных у отца, изменилась погода. Запах мускуса, характерный
для весны или раннего лета, врывался в окно так резко, что огонь в нашем
маленьком камине почти тотчас погас, словно застеснялся. Я договорился с
Пхаедрией на десять часов и положил возле кровати записку с просьбой
разбудить меня в девять. В ту ночь, вдыхая запах весны, я засыпал с мыслью
полупланом-полусновидением, что мы с Пхаедрией вырвемся из-под опеки тетки
и поищем полянку, заросшую голубыми и желтыми цветами.
Когда я проснулся, был уже час пополудни. За окном шел дождь. В дальнем
конце комнаты читал книжку мистер Миллион. Он сказал, что не стал будить
меня, так как дождь идет с шести утра.
Голова раскалывалась от боли, как часто бывало после особенно
интенсивных опытов у отца. Я выпил лекарство, которое он мне прописал.
- Ты плохо выглядишь, - сказал мистер Миллион.
- Я бы хотел сходить в парк.
- Знаю, - сказал он и подъехал ко мне.
Я вспомнил, что доктор Маршх назвал его тренажером. Впервые с тех пор,
когда я, как маленький мальчик, удовлетворил свое любопытство в этом
вопросе, он наклонился - это подвергло риску мою голову - и я прочитал
почти стертую надпись на его голове. Там было название земной
кибернетической фирмы и его имя, написанное, как я подумал, по-французски:
"М.Миллион".
- "М" - мистер или монсеньор?
Внезапно, как молниеносный удар по затылку человеку, спокойно сидящему
в мягком кресле, меня ударила мысль, что точка, применяемая в математике,
может иметь смысл умножения.
Он заметил, как изменилось выражение моего лица, и заговорил:
- Емкость памяти тысяча миллионов слов. По-английски - биллион,
по-французски - миллиард. "М" - римская цифра, означающая тысячу. Я думал,
ты давно знаешь об этом.
- Ты являешься тренажером, это понятно. Но кого же ты тренируешь? Отца?
Изображение на экране, которое я всегда считал мистером Миллионом,
отрицательно покачало головой.
- Можешь считать, что я учил всех твоих предков. Я не живой. Чтобы
создать такой тренажер, какой ты видишь перед собой, необходим живой мозг,
с которого слой за слоем снята вся информация, переданная впоследствии в
компьютер. Это приводит к смерти человека, чей мозг подвергается такой
операции. - На мгновение он замолчал, его лицо покрылось тысячами
блестящих капелек. - Извини. Ты, конечно, готов слушать, но у меня нет
настроения рассказывать. Очень давно, еще перед операцией, мне сказали,
что мой тренажер - значит, я сам - в определенных обстоятельствах не будет
испытывать волнения. Но сегодня я думаю, что это было ошибочное мнение.
Если бы я мог, то задержал бы его, но пока я приходил в себя от
удивления, он уже выкатился из спальни. Очень долго, может быть, час или
больше, я прислушивался к шуму дождя, думал о Пхаедрии и о том, что
говорил мистер Миллион. Все это перемешалось у меня с вопросами, которые
отец задавал мне прошлой ночью. Я чувствовал себя так, словно они украли у
меня все ответы, оставив одну пустоту. Я вспомнил, как в эту ночь мне
снилось, что я стою на мощеном подворье, так тесно окруженном высокими
колоннами, что между ними нельзя пролезть, стою так много лет, ищу проход
и замечаю, что на каждой из колонн выбиты какие-то слова. Еще я вижу, что
подворье вымощено надгробными плитами, какие можно встретить в старинных
французских костелах, и на каждой выбито мое имя, но с разными датами
рождения и смерти.
Этот сон преследовал меня даже тогда, когда я старался думать о
Пхаедрии.
Когда служанка принесла теплую воду - в то время я брился уже дважды в
день, - оказалось, что я уже держу в руках бритву, даже успел порезаться
ею и кровь капает на пижаму и постель.
Через пять дней, ранним утром, когда я вновь увидел Пхаедрию, она была
захвачена планом, в который втянула меня и Дэвида.
Речь шла, ни больше, ни меньше, как о театральной труппе. В ее состав
входили, главным образом, девочки возраста Пхаедрии. Они намеревались все
лето давать спектакли в парке. Поскольку, как я уже говорил, в труппу
входили преимущественно девушки, наше участие было как нельзя кстати.
Прошло немного времени, и мы с братом были втянуты в эту историю. Пьеса
была написана избранным среди актеров комитетом, темой служила утрата
политической власти французскими колонистами. Пхаедрия, которая во время
спектакля была еще в гипсе, получила роль калеки - дочки французского
губернатора. Дэвид играл роль ее любовника, галантного капитана кавалерии,
а я самого губернатора. Я согласился на эту роль с охотой, поскольку она
была лучше роли Дэвида, а кроме того, давала возможность оказывать
Пхаедрии отцовское внимание.
Представление, которое было в начале июня, я помню хорошо по двум
причинам.
Тетка, которую я не видел с тех пор, как она захлопнула дверь за
доктором Маршхом, сообщила мне в последнюю минуту, что хотела бы
присутствовать на спектакле. Кроме того, мы, актеры, так опасались пустоты
в зале, что я попросил отца прислать шесть девушек. Я очень удивился,
когда он согласился.
Думаю, он сделал это ради рекламы. Он только предупредил, что если
вышлет за ними гонца, что они нужны в доме, я должен буду немедленно
вернуть их, даже если спектакль только начнется.
Поскольку я должен был прийти, по крайней мере, за час до начала, чтобы
войти в роль, после полудня я зашел к тетке. Она сама открыла дверь и
тотчас же попросила помочь служанке, которая стаскивала что-то тяжелое с
верхней полки шкафа.
Это оказалось складной инвалидной коляской, которую мы разложили в
соответствии с указаниями тетки. Когда дело было закончено, она сказала:
- А теперь помогите мне.
Она оперлась на наши плечи и села в коляску. Черная юбка покоилась на
подставке для ног, точно палатка.
Из-под нее выглядывали ноги, которые в кости были не толще моих рук.
Ниже бедер выдавалось что-то странное, немного напоминающее седло. Когда
она заметила, как я присматриваюсь к ней, то пробурчала:
- Это мне не понадобится. Приподними меня немного. Встань сзади и
подними за подмышки.
Я сделал так, как она велела, а служанка бесцеремонно залезла ей под
юбку и вытащила оттуда небольшой, обтянутый кожей предмет, на котором
тетка сидела.
- Едем? - спросила тетка. - А то опоздаем.
Я выкатил коляску в коридор. Служанка придержала дверь. Открытие того,
что тетя теряла теряла способность передвигаться физически и могла делать
это лишь при помощи механизмов, наполнило меня беспокойством еще большим,
чем то, которое я ощущал, когда не знал об этом. Она спросила, почему я
такой хмурый, а и я, не таясь, рассказал ей обо всем, а также добавил,
что, насколько мне известно, еще никому из людей не удалось овладеть
антигравитацией.
- Ты думаешь, почему я не воспользовалась этим, чтобы пойти на твой
спектакль?
- Может быть, ты не хочешь, чтобы люди это увидели?
- Вздор! Это обычный протез. Его можно купить в любой аптеке.
Она повернулась в коляске, чтобы посмотреть на меня. Ее лицо было очень
похоже на лицо отца. Безжизненные ноги свисали, как два тонких прутика,
похожие на палочки, которые мы с Дэвидом, когда были маленькие, применяли
для того, чтобы обмануть мистера Миллиона.
Мы делали кукол и клали в постель, заставляя учителя думать, что это мы
лежим там, а на самом деле сидели под кроватями и играли в разные игры.
- Понимаешь, индукционное поле, возникающее в проводниках, проложенных
под полом, способствует моему передвижению в доме. Ток индуцируется в
протезе и, таким образом, возникают два поля с противоположными зарядами,
в результате чего я и приподнимаюсь над полом. А наклоняясь вперед,
начинаю скользить туда, куда мне нужно. Понятно?
- Да. Значит, антигравитация мне пригрезилась?
- Когда я схожу по лестнице, то использую железные перила.
Спектакль прошел довольно хорошо. Как и можно было ожидать, шум и крики
издавали, главным образом, зрители из старой французской аристократии или
их потомки. Действительность превзошла все наши ожидания. На спектакль
пришло около пятисот человек и, как обычно, среди них карманники, полиция
и бродяги. Случай, который я хорошо запомнил, произошел под конец второго
акта. Около десяти минут я сидел за столом, готовя несколько вопросов для
обсуждения и внимательно слушая, что говорят мои подчиненные. Сцена была
повернута на запад. Последние лучи солнца окрашивали небо в удивительные
цвета: пурпур, багрянец, киноварь и чернь. На таком жутком фоне, которые
могли создать только дьявольские хоругви, поодиночке и попарно, как
удлиненные тени, выскальзывающие из зубов каких-то фантастических
драконов, начали показываться головы, смуглые шеи и широкие плечи людей из
батальона охраны моего отца.
Опоздавшие занимали последние места в верхней части амфитеатра, окружая
собравшихся, словно солдаты на службе какого-то владыки окружают
взбунтовавшуюся толпу.
Когда они уселись, подошла моя очередь давать реплики. Я совсем забыл о
них. Больше ничего, собственно, я и не запомнил из нашего первого
выступления, кроме того, что какое-то мое движение вызвало смех у публики,
причем в самом неподходящем месте пьесы. Кроме того, в начале второго акта
взошла Святая Анна, заливая место действия зеленым светом. Были хорошо
видны ее лениво текущие реки и поросшие зеленью огромные болота.
Под конец третьего акта я увидел, как маленький горбатый слуга забегал
между последними рядами и девушки одна за другой двинулись шеренгой
черных, обрамленных зеленью теней к выходу.
В то лето мы дали три спектакля. Они имели огромный успех, а Дэвида,
Пхаедрию и меня начали считать самыми талантливыми актерами. Пхаедрия
справедливо делила между нами свои чувства. Я не знал, руководствовалась
она своим сердцем или наказами родственников. Когда ее нога срослась, она
стала партнершей Дэвида по теннису и во всех других играх была лучшей из
всех девушек, приходивших в парк. Часто бывало, что она бросала все и
садилась рядом со мной. Она симпатизировала моим увлечениям ботаникой и
биологией, хотя не занималась этим сама. Очень часто она сплетничала со
мной и подружках, а перед ними хвасталась моим умением каламбурить и
острить экспромтом.
Когда оказалось, что выручки от проданных билетов на первый спектакль
не хватает для изготовления костюмов и декораций для следующего, Пхаедрия
решила, чтобы мы после окончания спектакля собрали деньги со зрителей.
Толкотня в парке использовалась карманниками для своих воровских целей, и
зрители, в большинстве своем наученные горьким опытом, не приносили денег
больше, чем требовалось на один билет и стакан вина во время антракта.
Поэтому наша прибыль была весьма незначительной. Вскоре Дэвид и
Пхаедрия начали говорить о более опасных, но и более доходных
приключениях.
Приблизительно в то же время у меня все чаще стали появляться провалы в
сознании. Это произошло, как предполагали врачи, в результате
продолжительных, все более интенсивных вторжений в сферу моего
подсознания, которые приобрели форму грубых, почти зверских исследований с
неизвестными мне целями. Так как я уже привык к ним, то перестал задавать
вопросы. Дэвид и мистер Миллион рассказывали мне, что я вел себя почти
нормально, только был более тихим, чем обычно, разумно, хотя и с небольшой
запинкой, отвечал на вопросы, в себя приходил внезапно, выпучивая глаза на
знакомую комнату и знакомые лица, среди которых часто оказывался после
полудня, не помня, как встал, оделся, побрился, позавтракал и пошел
гулять.
Несмотря на это, я также любил мистера Миллиона, как и в детстве. После
того, как узнал, что означают хорошо знакомые мне буквы на его коробке,
отношения между нами не изменились. Я не мог и, видимо, никогда не смогу
избавиться от сознания того, что человек, которого я любил, погиб за много
лет до моего рождения и я обращаюсь к его подобию, работающему по
математическим формулам, которое, имитируя свой оригинал, реагирует на
раздражения, создаваемые человеческими словами и поступками. Я никогда не
смогу понять, давало ли сознание, которое было у мистера Миллиона, ему
право говорить "мыслю" или "ощущаю", что он всегда делал. Когда я спросил
его об этом, он сказал, что сам никогда не мог ответить на этот вопрос.
Не зная точки начала, он не мог быть уверенным, что процессы его
мышления отражают действительное сознание. Я, в свою очередь, не мог
оценить, был ли ответ глубоким рефлексом души, которая жила на самом деле
среди утонченных абстракций тренажера, или же являлся фонографической
реакцией, вызванной моим вопросом.
Как я говорил, наш театр работал все лето. Во время последнего
представления листья кружили в воздухе, как чьи-то забытые письма, и
медленно падали на сцену.
Когда опустился занавес, мы, те, кто писал и играл все спектакли этого
сезона, были так расстроены, что не могли ничего делать. Мы молча сняли
костюмы и смыли грим. Затем безвольные, как трепещущие на ветру листья,
побрели по тропинкам парка, ведущим прямо к домам. Я знал, что меня ждут
обязанности возле двери, но в холле меня встретил слуга и сказал, что я
должен сейчас же отправиться в библиотеку. Отец объяснил мне, что вечером
будет занят делами, поэтому хотел бы поговорить со мной сейчас. Он
выглядел больным и усталым, и мне впервые пришло в голову, что он может
умереть, и тогда я стану богатым и свободным.
Я не помню, что говорил под влиянием наркотика. Однако, я запомнил сон,
который приснился потом. Я запомнил его очень точно, словно он приснился
мне только сегодня ночью.
Я находился на белом корабле, таком, как те, что плыли по зеленой воде
канала вокруг парка. Корабль плыл так тихо и легко, что острый нос его
совсем не оставлял на воде следа. Я был единственным членом экипажа, по
крайней мере, единственным человеком, находившимся на палубе. За штурвалом
стоял труп высокого худого мужчины. Огромный штурвал он держал так, что
создавалось впечатление, будто штурвал вращал руки этого человека, помогая
ему стоять на ногах, удерживая в равновесии и не позволяя упасть. Когда
мертвец повернул ко мне голову, я узнал его лицо. Оно походило на лицо
моего отца, но это был не отец, в этом я был твердо уверен.
Прошло много времени. Мы вышли в открытое море. Сильный ветер дул
слева, под несколько градусов к нашему курсу. Когда нос корабля поднимался
кверху, мачты, блоки и ванты свистели под напором ветра. Паруса
поднимались вверх и внезапно падали вниз. Паруса как будто жили своей,
особенной жизнью. мачты вырастали впереди меня и за спиной.
Днем, когда я работал на палубе, брызги мочили мне рубаху, а на досках
оставались пятна в виде слез, которые быстро высыхали на жарком солнце.
Не помню, чтобы когда-нибудь в действительности я плыл на таком
корабле.
Однако, возможно, это и случалось, когда я был очень маленьким, но все
звуки - скрип мачты, свист ветра в такелаже, разбивавшиеся о корпус волны
- были такими ясными, что не оставалось сомнений в их реальности. Они были
реальными, как тот смех, который я часто слышал в детстве, или звук трубы
из крепости, который всегда будил меня рано утром.
Я что-то делал на палубе этого судна, но точно не помню, что именно.
Помню, что мне очень часто приходилось носить воду в брезентовых ведрах и
смывать с палубы засохшую кровь. Иногда я держался за веревки, ни к чему
не привязанные, а сцепленные с чем-то высоко в такелаже. Я вглядывался в
морскую даль с носа корабля, с его мачт, с крыши большой каюты,
расположенной посреди судна. Когда я заметил, как далеко в море
приводнился звездолет с ослепительным выхлопом последнего пламени, то
никому об этом не сказал.
Все это время человек у руля что-то говорил мне. Его голова безвольно
свисала на грудь, словно у него была сломана шея. Когда сильные волны
ударяли о лопасть руля, штурвал начинал быстро вращаться и голова человека
качалась от одного плеча к другому или же заваливалась назад, и он
мертвыми глазами смотрел в небо. Однако, все это время он говорил без
умолку, а из небольшого количества слов, в которых я мог сориентироваться,
я понял, что он излагал какую-то теорию этики, основы которой даже он сам
не вполне принимал всерьез. Я боялся слушать это бормотание и старался
держаться подальше от него. Почти все время я проводил на носу судна.
Однако, часто ветер вполне отчетливо доносил мне его слова. Иногда я
открывался от работы и внезапно обнаруживал, что нахожусь гораздо ближе к
штурвалу, чем думал. Иногда я почти касался мертвого рулевого.
Когда я пробыл на судне уже довольно много времени и начал ощущать
усталость и одиночество, открылась дверь каюты и из нее вышла тетка. Она
скользила в двух дюймах над палубой, юбка ее не опадала, как обычно, на
пол, а билась на ветру, точно хоругвь, и казалось, что ветер каждую минуту
может унести ее.
Не знаю почему, но я крикнул:
- Не подходите к рулевому, он может навредить вам!
- Это абсурд, - ответила она так естественно, словно мы встретились в
коридоре возле моей спальни. - Он уже давно не в состоянии никому не
помочь, ни навредить, а вот моего брата ты должен опасаться, Номер Пять.
- Где он?
- Внизу. - Она указала на палубу. - Он хочет узнать, почему корабль
стоит на месте. Берегись его!
- На месте? Да вы ошибаетесь, тетя Джоанна, мы движемся вперед!
- Подойди и убедись сам.
Я подбежал к борту и взглянул, но увидел не воду, а лишь ночное небо.
Неизмеримо далеко подо мной были разбросаны бесчисленные звезды. Я ощутил,
что корабль не движется вперед и даже не качается, а все время находится в
неподвижности.
Я недоуменно обернулся к тетке, но она опередила меня:
- Он не плывет, поскольку его заякорили, чтобы узнать, почему он не
плывет.
В этот момент я почувствовал, что двигаюсь по канату к чему-то похожему
на склад. Там были какие-то звери. Тогда я проснулся, хотя в первый момент
не отдал себе в этом отчета.
Я коснулся ступнями пола и заметил, что возле меня находятся Дэвид и
Пхаедрия.
Мы были в огромном зале. Пхаедрия выглядела прекрасно, но была слишком
напряжена и кусала губы. Внезапно раздался крик петуха.
- Как ты думаешь, где могут быть деньги? - спросил Дэвид.
В руках у него была сумка с инструментами.
Пхаедрия или надеялась, что я что-то скажу, или отозвалась на свои
мысли:
- У нас мало времени. Маридор сторожит.
Маридор играла в наших спектаклях.
- Если не убежит. Где, по-твоему, деньги?
- Не знаю. Внизу, в бюро.
Она перестала кусать губы, встала и начала осторожно пробираться к
выходу.
Одета она была в черное от обуви, до черной ленты в черных волосах.
Белое лицо и руки резко контрастировали с этой одеждой, а карминовые губы
выглядели какой-то ошибкой природы.
Мы с Дэвидом пошли за ней.
На полу на большом расстоянии друг от друга были расставлены ящики.
Когда мы проходили мимо них, я обратил внимание, что в них сидят птицы, по
одной в каждом ящике, а когда подошли к лестнице, ведущей через люк вниз,
я понял, что это выращенные для боя петухи.
Вдруг через окошко в крыше в комнату проник луч солнца и упал прямо на
клетку. Сидевший там петух поднялся на ноги и расправил крылья. Я увидел
его дикие, налитые кровью глаза.
- Пошли, - предложила Пхаедрия. - Внизу будут собаки.
Мы спустились по лестнице. На следующем этаже царило пекло. Собаки были
привязаны на цепях в раздельных боксах. Перегородки между боксами были
такими высокими, что их обитатели не могли видеть друг друга. Между рядами
загородок были широкие проходы. Здесь содержались боевые псы. Они были
разной величины - от десятифутовых терьеров до собак величиной с пони, у
которых были такие деформированные головы, что напоминали старые, поросшие
молодыми побегами деревья. Пасти у них были такие, что могли запросто
одним движением перекусить человека. Псы создавали в пустом помещении
невыносимый шум.
Я взял Пхаедрию за руку и жестом показал, что нужно убираться отсюда
как можно скорее. Я был уверен, что находиться здесь запрещено.
Она почему-то отрицательно покачала головой. Поскольку я не мог
расслышать, что она говорила, то ей пришлось написать пальцем на пыльной
стороне одного из боксов: "Они всегда так ведут себя, если что-нибудь
услышат с улицы".
На следующий этаж мы спустились по ступенькам, начинавшимся за тяжелой
дубовой дверью. Она служила для звукоизоляции от этого гвалта. Я
почувствовал себя гораздо лучше, когда дверь закрылась за нами, хотя шум
продолжал доноситься из-за нее. Я почти пришел в себя и хотел сказать
Дэвиду и Пхаедрии, что не понимаю, где и почему я нахожусь. Я понятия не
имел, что мы здесь делаем.
Однако, меня удержал стыд. В конце концов, я сам мог легко догадаться о
цели нашего визита сюда. Дэвид спрашивал, где лежат деньги, а перед этим
мы часто говорили, хотя я считал это пустой болтовней, о большом
ограблении, которое навсегда бы избавило нас от необходимости мелких краж.
Где мы находились, я узнал позже, при выходе. Информацию о том, как мы
сюда попали, я получил из разговоров и разных мелочей. Вначале этот дом
был спроектирован, как склад. Он находился возле Рю де Эгостус, недалеко
от залива.
Новый владелец решил создать в этом помещении своего рода спортивное
шоу. Его считали самым богатым человеком во всем Департаменте. Отец
Пхаедрии узнал, что недавно он отправил в банк не всю выручку. Он ходил к
нему, взяв с собой дочку.
Было также известно, что заведение откроется не раньше, чем ко дню
Ангела.
Мы пошли туда на следующий день после визита Пхаедрии.
Внутрь мы попали через окошко на крыше.
Мне трудно описать то, что мы увидели на следующем, то есть на первом
этаже.
Гладиаторов я видел много раз на невольничьем рынке, когда мы вместе с
Дэвидом и мистером Миллионом ходили в библиотеку, но там их никогда не
бывало больше двух-трех, и они всегда были скованы тяжелыми кандалами.
Здесь же они сидели и лежали, где только было место.
Через мгновение я подумал, почему они не разорвут друг друга, а
вдобавок и нашу троицу? Но тут я заметил, что они скованы короткими
цепями, прикрепленными к полу. Возле каждого был круг из царапин и
повреждений досок пола, по которым можно было определить, на какое
расстояние доставали гладиаторы. Их скромная мебель - сломанные нары, пара
кресел и лавка - были или настолько легкие, что никому не причинило бы
вреда, если их швырнуть, или слишком тяжелые и привинченные к полу.
Я подумал, что они станут кричать и грозить нам, как обычно делали во
время боя, но потом понял, что, пока они сидят на цепи, нам ничего не
угрожает. Когда мы спустились по лестнице, они повернули головы в нашу
сторону.
Едва увидев, что у нас нет для них еды, они оказали нам внимания
меньше, чем собаки выше этажом.
- Это правда, что они уже не люди? - спросила Пхаедрия.
Она шла выпрямившись, как солдат на параде, и с интересом
присматривалась к рабам. Глядя на нее, я подумал, что в действительности
она выше, чем в моих мыслях. Она была не только хорошенькой, она была
красивой.
- Собственно, - продолжала она, не получив нашего ответа, - они звери.
Я слышал о них и пояснил, что рождаются они людьми. Разница между ними
и нормальными людьми возникает из-за хирургического вмешательства,
частично производимого при операции на мозге, и изменении работ желез
внутренней секреции, вызванные при помощи различных химических средств.
Внешне они сильно отличались друг от друга.
- Твой отец делает что-то в этом роде с маленькими девочками для вашего
дома? - спросила Пхаедрия.
- Не знаю.
- Это требует много времени, - пожал плечами Дэвид, - а клиенты хотят
обыкновенных девушек, даже если любят немного чудачеств.
- Хотела бы я увидеть тех, с которыми это сделали.
- Ты что, не знала о них? - сказал я, продолжая думать об окружавших
нас гладиаторах. - Я думал, ты в курсе.
- О, да, я уже не раз видела их, и хозяин о них говорил. Но эти
создания... Было бы ужасно, если бы они оставались людьми.
Интересно, понимают ли они, что она говорит? Они все время провожали
нас взглядами.
Внизу было совсем не так, как на верхних этажах. Стены были обиты
деревом, висели картины, изображавшие псов, путехов и гладиаторов, а также
различных экзотических зверей этой планеты. Окна выходили на улицу и на
залив. Они были узкие и расположенные так высоко, что впускали в помещение
лишь небольшие полосы солнечного света. В полутьме они высвечивали только
спинку модернового кресла, обитого красной кожей, а также кусочек розового
дивана, размером не больше книжки. Мы не успели сделать и трех шагов, как
я понял, что нас обнаружили. Прямо к нам шел высокий молодой человек с
узкими плечами. Когда мы остановились, остановился и он. На его лице
появилось удивление, затем беспокойство. И тут я понял, что это мое
собственное отражение в зеркале между окнами. Я ощутил минутное
замешательство, какое наступает, когда кто-то чужой, кого не выделяешь
среди других, внезапно поворачивается или оглядывается, и оказывается, что
это твой хороший товарищ, на которого в первый раз ты посмотрел откуда-то
изнутри. Этим хмурым парнем с острым подбородком, которого я заметил, а
потом распознал, был я сам, таким, каким меня видели Пхаедрия, Дэвид,
мистер Миллион и моя тетка.
- Здесь ведутся переговоры с клиентами, - сообщила Пхаедрия. - Когда
нужно что-то продать, его помощники приносят товар по одной штуке, чтобы
нельзя было сравнить. Однако, даже здесь слышно псов. Отец брал меня
наверх и все показал.
- Тебе показали, где прячут деньги? - удивился Дэвид.
- Я сама увидела, - рассмеялась Пхаедрия. - Там, сзади. Видишь этот
гобелен? Он прикрывает тайник. Когда отец разговаривал с хозяином,
какой-то тип принес деньги и хозяин положил их туда.
Дверца за гобеленом вела к маленькому бюро, а в противоположной стене
была еще одна дверь. Не было ни сейфа, ни какого-либо ящика. Дэвид вырвал
ломиком замок в бюро. Там оказалось полно бумаг. Я намеревался открыть
вторую дверь, когда услышал в соседней комнате царапанье или что-то в этом
роде.
С минуту никто из нас не шелохнулся.
Я стоял, как вкопанный, стиснув ручку двери. Слева за мной Пхаедрия
искала тайник в полу под диваном. Она застыла, точно пораженная громом, ее
юбка разлилась по полу черной лужей. Где-то рядом я слышал дыхание Дэвида.
Шуршание повторилось, скрипнула половица.
- Это зверь, - прошептал Дэвид.
Я отпустил дверную ручку и посмотрел на него. Он с побледневшим лицом
стискивал ломик, но пытался улыбнуться.
- Только плененный зверь может скрести лапами.
- Откуда ты знаешь?
- Если бы там был человек, он давно бы услышал нас, особенно когда я
ломал замок. Если бы там был человек, он вошел бы, а если бы испугался, то
сидел бы тихо, как мышь.
- Да, ты прав. Открой дверь! - приказала Пхаедрия.
- А что будем делать, если это не животное?
- Это зверь! - твердо сказал Дэвид.
- Да, но если?..
Ответ был написан на их лицах. Дэвид поднял ломик, а я резко открыл
дверь.
Комната была больше, чем я ожидал, но пустая и грязная. Из
единственного окна высоко под потолком лился бледный свет. На полу в
центре комнаты стоял большой, обитый железом сундук из темного дерева, а
перед ним лежало что-то напоминающее кучу тряпок. Когда я вошел, тряпки
зашевелились и показалось треугольное лицо с далеко выдающимся
подбородком. Под густыми бронзовыми бровями горели пурпуром глаза.
- Деньги как раз там, - прошептала Пхаедрия.
Она смотрела не на существо, а на сундук, обитый железом.
- Дэвид, ты сможешь открыть его?
- Наверняка, - ответил он.
Так же, как и я, он смотрел в глаза существу в лохмотьях.
- А что будем делать с ним?
Мы не успели ответить, как чудовище раскрыло рот, обнажив длинные,
узкие, серо-желтые зубы, и зарычало:
- Хррр...
Ни одному из нас не пришло в голову, что это существо может иметь
голос.
Это было все равно, если бы заговорила мумия. Мы услышали, как по улице
проехала, прогремев колесами о булыжную мостовую, карета.
- Пошли! - решительно сказал Дэвид. - Нужно уходить отсюда.
- Он болен! - стала настаивать Пхаедрия. - Хозяин принес его сюда,
чтобы иметь все время под рукой и заботиться о нем. Он болен, поверьте, я
знаю.
- Больного гладиатора приковали цепями к сундуку с деньгами? -
усомнился Дэвид.
- Ты что, не видишь? Ведь это единственная тяжелая вещь во всей
комнате. Нам нужно только подойти и трахнуть его по голове. Если боишься,
я сделаю это сама!
- Постой! Я готов!
Вместе с ним я подошел к сундуку на расстояние метра. Дэвид взмахнул
ломиком перед гладиатором.
- Эй, ты! Отвали в сторону!
Гладиатор пробормотал что-то нечленораздельное и на четвереньках отполз
вбок, потянув за собой цепь. Он был одет в грязные лохмотья и производил
впечатление ребенка, но ручища у него были огромные.
Я повернулся и шагнул к Пхаедрии, намереваясь сказать ей, чтобы мы
уходили, если Дэвиду не удастся открыть сундук в течение нескольких минут.
Помню, что я ничего не услышал, а только увидел глаза Пхаедрии. Внезапно
они раскрылись очень широко. За спиной раздался какой-то грохот. Я
услышал, как громкой ойкнул Дэвид. Повернувшись, я увидел, что брат падает
на пол. Все продолжалось не более секунды. Почти в тот же момент, когда
падал Дэвид, я все понял. Гладиатор схватил его за щиколотку, затем,
сбросив себя одеяло, вскочил, как обезьяна.
Обхватив Дэвида за шею, он тянул его голову назад. Однако, едва
почувствовал прикосновение моих рук, он отшвырнул Дэвида и, как паук,
выскользнул из моих объятий. Тут я увидел, что у него четыре руки.
Я понял, что он намеревается схватить меня, поэтому стремительно
отскочил назад.
Это инстинктивное движение спасло мне жизнь.
Он поскользнулся и, если бы не цепь, то перелетев через сундук,
обязательно врезался бы стену. Но цепь удержала его. Я едва отступил в
сторону и оказался вне досягаемости его громадных ручищ. Дэвид тоже отполз
в безопасное место, а Пхаедрия была уже возле двери.
Брат трясся и с трудом смог сесть. Мы смотрели на него, пытаясь решить
вопрос, как быть дальше? Пхаедрия вздохнула и спросила:
- Как это сделали, что он такой?
Я рассказал ей, что делается трансплантация дополнительной пары рук.
Перед этим, конечно, была уничтожена сопротивляемость организма чужеродным
тканям. Во время операции ему, видимо, дополнительно пересадили несколько
ребер, изменив, таким образом, скелет.
- Изучая биологию, я нечто подобное делал с мышами.
Естественно, это не было странным для меня. Странным было то, что такую
сложную операцию мог сделать преступник.
Концы нервов никогда не подходят, разве что у однояйцевых близнецов.
Того, кто смог такое сделать, наверняка тысячу раз постигала неудача, пока
он достиг желаемого. Такой гладиатор стоит хорошего дома.
- Я думала, ты уже отошел от возни с мышами. Разве сейчас ты не
работаешь с обезьянами?
- Еще нет, но хотел бы.
Во всяком случае, стало ясно, что болтовней мы ничего не добьемся.
- Я думаю, надо отсюда убираться, - прохрипел Дэвид.
Так и надо было сделать, но сейчас я уже желал чего-то другого. Я хотел
рассмотреть это существо поподробнее. Мое желание было гораздо сильнее
желания Дэвида уйти отсюда. Брат всегда хвастал, что отважнее меня. Я
знал, что если сейчас скажу: "Можешь уйти, когда хочешь, только не
заслоняй мне это существо, братец!", то дело будет в шляпе.
- Он не может достать нас, а мы можем что-нибудь бросить в него, -
сказала Пхаедрия.
- Если промажем, то он бросит это в нас.
Дэвид совсем расслабился.
Пока мы так разговаривали, четырехрукий невольник глуповато посматривал
на нас. Я был почти уверен, что, по крайней мере, часть нашего разговора
он понимал.
Я кивнул Пхаедрии и Дэвиду, чтобы они перешли в комнату, где стояло
бюро. Когда мы оказались там, я закрыл за собой дверь.
- Не хочу, чтобы он нас слышал. Если мы найдем что-нибудь острое типа
копья, то сможем убить его, не приближаясь. Что здесь может быть такое?
Что вы предлагаете?
Дэвид закрутил головой.
- Сейчас, погоди, - сказала Пхаедрия. - Что-то я видела.
Мы смотрели на нее. Она наморщила лоб, пытаясь отыскать это в памяти.
Ей импонировала наша заинтересованность, поэтому она напустила на себя
важный вид.
- Что ты надумала? - спросил Дэвид.
- Палки для закрывания окон, вот что. Знаете, такие, с крючком на
конце. Помните окна в том зале, где хозяин принимает клиентов? Они
расположены очень высоко. Когда он разговаривал с отцом, один из его слуг
вошел с такой палкой и открыл окно. Значит, палки должны быть где-то
рядом.
Через пять минут мы отыскали две такие палки. Они нам как раз
подходили. Около шести футов в длину, полтора дюйма в диаметре, они были
сделаны из твердого дерева.
- А где возьмем острие? - поинтересовался Дэвид.
Мой неразлучный скальпель, как всегда, находился в футляре, висевшем на
груди. Я прикрутил его изолентой к палке. Найти наконечник на вторую палку
оказалось сложнее, Пришлось заменить его куском стекла.
- Окно для этой цели не подойдет, - сказала Пхаедрия. - Нас могут
услышать с улицы.
- Нужно толстое стекло. Посмотрите туда.
Я опять увидел свое лицо, Дэвид показывал на больше зеркало, которое
так напугало меня. Я ударил носком ботинка, и оно с грохотом разлетелось.
Наверху завыли собаки. Я отыскал длинный, почти треугольный осколок и
поднес его к свету. Он блестел, как драгоценный камень.
- Почти так же хорош, как те, что делали из агата и нефрита на Святой
Анне, - сказал я.
Договорившись, мы подошли к гладиатору с противоположных сторон. Раб
вскочил на сундук и оттуда спокойно смотрел на нас.
Его глубоко посаженные глаза внимательно следили за Дэвидом, потом
перешли на меня.
На Пхаедрию он не обращал никакого внимания.
В конце концов, когда мы подошли достаточно близко, Дэвид метнул копье.
Стеклянное острие проехало по ребрам, но гладиатор, мгновенно
изогнувшись, сумел схватить древко копья. Я ударил своим оружием, но
промахнулся. Пока я старался сохранить равновесие, четверорукий уже
замахивался на Дэвида. Я наклонился и сделал выпад. Не знаю, попал я или
нет, но тут послышался страшный крик Дэвида. Очевидно, гладиатор нанес ему
рану копьем. Я заметил, как Дэвид пытался зажать рану, но между пальцами
сильной струей била почти черная в тусклом освещении кровь. Я отбросил
свое копье и кинулся к нему. Гладиатор мгновенно оказался на моем пути,
навалился на плечи. Все четыре его руки схватили меня. Он радостно
улыбался. Я был уверен, что через мгновение буду задушен, но, очевидно,
забавляясь, раб двумя руками начал отгибать мою голову назад.
На помощь мне пришла Пхаедрия. Я, признаться, не ожидал ...
