Курт Воннегут. Балаган, или конец одиночеству
страница №2
...ля выполнения десятка простых ритуалов, а повторять ихможно практически до бесконечности.
Мне думается, что жизнь, в идеале, должна быть похожа на менуэт, или на
виргинскую кадриль, или на тустеп - чтобы этому можно было без труда
научиться в школе танцев.
До сих пор я не знаю, что думать про доктора Мотта: иногда мне кажется,
что он любил Элизу и меня, знал, какие мы умные, и старался оградить нас от
беспощадной жестокости внешнего мира, а порой мне кажется, что он не
соображал, на каком свете живет.
После смерти матери я обнаружил, что ящик для постельного белья в ногах
ее кровати был битком набит конвертами с отчетами доктора Мотта - он их
присылал два раза в месяц - о состоянии здоровья ее детей. Он сообщал о том,
что мы все больше едим и соответственно растет объем наших экскрементов. Он
всегда упоминал о нашей неизменной жизнерадостности и о нашей природной
устойчивости к обычным детским болезням.
По сути дела, он сообщал о вещах, которые без труда понял бы
подмастерье плотника, - к примеру, что в возрасте девяти лет мы достигли
роста в два метра.
Но, как бы мы с Элизой ни росли в высоту, одна цифра в его отчетах
никогда не менялась. Наш интеллектуальный возраст оставался на уровне
двух-трехлетнего ребенка.
Хэй-хо.
"Друг детишек" - конечно, не считая моей сестры, - один из немногих
людей, которых я хотел бы повстречать в загробной жизни.
Мне до смерти хочется спросить его, что он действительно думал о нас,
когда мы были детишками, о чем только догадывался, а что знал наверняка.
Мы с Элизой, должно быть, тысячу раз давали ему повод заподозрить, что
мы очень умны. Притворялись мы довольно неумело. В конце концов, это вполне
возможно, если вспомнить, что мы, неся при нем разную околесицу, вставляли
слова из иностранных языков, которые он мог понять. Он мог бы заглянуть в
дворцовую библиотеку, куда прислуга никогда не забредала, и заметить, что
книги кто-то трогал.
Он мог случайно сам обнаружить наши потайные ходы. Он обычно
отправлялся бродить по дому, покончив с осмотром своих подопечных, это я
точно знаю, а слугам объяснял, что отец у него был архитектор. Он мог даже
пройти по одному из потайных ходов, найти книги, которые мы там читали,
увидеть своими глазами закапанный парафином пол.
Кто знает...
Хотелось бы мне также узнать, что за тайное горе его грызло. Мы с
Элизой в детстве были так поглощены друг другом, что почти никогда не
замечали, как себя чувствуют другие люди. Но печаль доктора Мотта произвела
на нас сильное впечатление - значит, это было глубокое горе.
Я как-то спросил его внука, Короля Мичигана по имени Стюарт Малиновка-2
Мотт - не знает ли он, с чего это доктор Мотт вел себя так, словно жизнь его
раздавила.
- Сила тяжести тогда еще не выкидывала фокусов, - сказал я. - И небо
было голубое, а не желтое, не распрощалось навеки с голубизной. И природные
запасы планеты тогда еще не истощились. И страну не опустошили эпидемии
албанского гриппа и Зеленой Смерти.
У твоего деда была славная малолитражка, славный маленький домик,
славная маленькая практика и славная женушка, и славный малыш, - сказал я
Королю, - а он только и знал, что хандрить!
Мы беседовали с Королем в его дворце на озере Максинкукки, на севере
Индианы, где в прежнее время располагалась Кульверовская Военная академия.
Формально я еще был Президентом Соединенных Штатов, хотя ситуация полностью
вышла изпод моего контроля. Конгресса вообще больше не было, не было ни
системы федеральных судов, ни казначейства, ни армии - ничего.
Во всем Вашингтоне, штат Каролина, осталось, Должно быть, человек
восемьсот, не больше. Когда я явился засвидетельствовать почтение Королю, со
мной оставалось только одно "сопровождающее лицо".
Хэй-хо.
Он спросил, считаю ли я его своим врагом, и я ответил:
- Да что вы, Боже упаси, Ваше Величество, - я в восторге, что человек
ваших масштабов установил законность и порядок на Среднем Западе.
Я так выспрашивал Короля про его дедушку, доктора Мотта, что он наконец
рассердился.
- Бог ты мой, - сказал он, - где вы видели американца, который знает
что-нибудь о своих предках?
В те дни он был сухощавый, гибкий, закаленный - воин-святой, аскет. Моя
внучка Мелоди познакомилась с ним, когда он стал грязным сластолюбцем,
жирным стариком в наряде, усыпанном драгоценными камнями.
Когда я с ним познакомился, он носил простую солдатскую форму без
всяких знаков отличия.
Что касается моего костюма: костюм был подобающий для клоуна - цилиндр,
фрак и брюки в полоску, жемчужно-серый жилет и короткие гетры в тон,
несвежая белая рубашка с высоким воротником и галстуком. Поперек жилета была
пущена золотая цепочка от часов, некогда принадлежавших моему предку Джону
Д. Рокфеллеру, тому самому, что основал "Стандард Ойл".
На цепочке у меня болтался ключ Фи Бета Каппа из Гарварда и миниатюрный
пластмассоый нарцисс. К тому времени я официально изменил свое второе имя с
_Рокфеллера_ на _Нарцисс-11_.
- Ни убийств, ни растрат, ни самоубийств, ни алкоголиков, ни наркоманов
в той ветви семейства вроде бы не было, - продолжал Король. - Насколько мне
известно.
Ему было тридцать. Мне было семьдесят девять.
- Может, дед был из тех чудиков, у которых хандра _врожденная_! -
сказал он. - Это вам в голову не приходило?
ГЛАВА 6
Может быть, некоторые люди и впрямь рождаются несчастными. Я от души
надеюсь, что это не так.
Что касается меня и моей сестры: у нас была врожденная способность и
твердая решимость быть абсолютно счастливыми до самой смерти.
Похоже, что и это было какое-то уродство.
Хэй-хо.
Что такое счастье?
Для нас с Элизой счастье означало: быть вместе неразлучно, иметь кучу
слуг и вкусной еды, жить в тихом, полном книг дворце на астероиде,
засаженном яблонями, и расти рядом, как две обособленные половины единого
мозга.
И хотя мы то и дело обнимались и вообще лапали друг друга, намерения у
нас были чисто интеллектуальные. Правда, Элиза созрела к семи годам. Зато я
достиг зрелости только к окончанию медицинского факультета Гарвардского
университета, к двадцати трем годам. Мы с Элизой использовали телесный
контакт только для того, чтобы усилить интимную связь наших двух половинок
мозга.
Таким образом мы породили единый гений, который погиб в ту минуту, как
нас разлучили, и мгновенно возродился, как только мы снова свиделись.
Мы стали почти патологически специализированными существами, как
половинки этого гения, а он сделался самым главным человеком в нашей жизни,
хотя до конца остался безымянным.
К примеру, когда мы учились читать и писать, писал и читал на самом
деле я один. Элиза осталась неграмотной до конца своих дней.
Но именно Элиза совершала великие интуитивные открытия за нас обоих.
Элиза сообразила, что нам будет удобнее притворяться бессловесными идиотами,
зато стоит пользоваться уборной. Элиза сообразила, что такое книги и что
означают мелкие значки на их страницах.
Именно Элиза поняла, что в промерах некоторых коридоров и комнат дворца
что-то не сходится. А уж я методически перемерял все на месте, потом
прошелся по панелям стен и паркетному полу с дрелью и кухонным ножом,
нащупывая двери в параллельный мир, который мы обнаружили.
Хэй-хо.
Так что читал я один. Мне сейчас кажется, что не было ни единой книги,
изданной на любом из индо-европейских языков перед первой мировой войной,
которую бы я не прочел вслух.
Но запоминала все Элиза, и она говорила мне, чем мы будем заниматься
дальше. И только Элиза умела сопоставить две мысли, между которыми как будто
не было ничего общего, и создать совершенно новую идею. Только Элиза могла
соображать.
Мы получали в основном устаревшие сведения, потому что после 1912 года
во дворец почти не привозили книг. Они по большей части вообще не имели
возраста. А еще больше там было чистейших глупостей, вроде танцев, которые
мы разучили.
Стоит мне захотеть, и я могу сплясать вполне приличную, исторически
точную версию тарантеллы, прямо здесь, на развалинах Нью-Йорка.
Были ли мы с Элизой настоящим гением, когда думали вместе?
Приходится отвечать утвердительно, особенно если принять во внимание,
что у нас не было никаких учителей. И не сочтите меня за хвастуна - ведь я
всего лишь половинка этого разума.
Мы, насколько мне помнится, критически пересмотрели теорию эволюции
Дарвина, на том основании, что существа, пытающиеся усовершенствовать свое
строение - скажем, отрастить крылья или нарастить панцырь, - окажутся ужасно
беззащитными. И их слопают более практичные животные - значительно раньше,
чем их чудесные новые приспособления будут доведены до совершенства.
Мы сделали по крайней мере одно предсказание, которое было настолько
точным, что я даже сейчас, когда об этом подумаю, прихожу в священный ужас.
Слушайте: мы начали с разгадки тайны - каким образом древние люди
воздвигли пирамиды в Египте и в Мексике, колоссальные головы на острове
Пасхи и доисторические каменные арки Стоунхенджа, не имея в своем
распоряжении современных знаний и машин.
Мы пришли к заключению, что в древние времена были периоды уменьшения
силы тяжести, так что люди могли бы запросто запускать "блинчики" по воде
громадными каменными плитами.
Мы предположили, что для Земли вообще ненормальна постоянная сила
тяжести в течение длительных периодов. Мы предсказали, что в любую минуту
тяжесть может стать такой же капризной, как ветры, жара и мороз, как грозы и
проливные дожди.
Да, и еще мы с Элизой набрались нахальства и раскритиковали Конституцию
Соединенных Штатов Америки. Мы доказывали, что это - еще один путь к
всеобщим несчастьям и нищете, потому что достижение более или менее
счастливого и достойного существования для простых людей опирается на силу
этих самых людей - а вот практических механизмов, которые могли бы сделать
народ, в отличие от его избранных представителей, сильным, в Конституции как
раз и не было.
Мы утверждали, что сочинители Конституции, как видно, в упор не видели
тех прекрасных людей, у которых не было ни большого богатства, ни
влиятельных друзей, ни солидных должностей в государстве, но которые
обладали истинной, подлинной силой.
Однако нам казалось более вероятным, что сочинители Конституции просто
не заметили естественной, а значит, почти неизбежной склонности человеческих
особей в экстремальных и стрессовых ситуациях стремиться к слиянию в новые
семьи. Мы с Элизой отметили, что это случалось одинаково часто и при
демократии, и при тирании, ввиду того, что люди во всем мире одинаковы, а
цивилизация коснулась их только вчера.
Избранники народа будут, очевидно, составлять мощную и прославленную
семью избранников народа - и вследствие этого, вполне естественно, станут
недоверчивыми, заносчивыми и скаредными по отношению ко всем другим семьям,
а это в свою очередь опять приведет к неравенству, к раздроблению
человечества.
Мы с Элизой, рассуждая как половинки единого гения, предложили внести в
Конституцию поправки, которые гарантировали бы любому гражданину, каким бы
он ни был сереньким, или ненормальным, или некомпетентным, или уродливым,
место равноправного члена какой-то семьи, столь же сильной и столь же полной
тайной ксенофобии, как и семья, сложившаяся из "слуг народа".
Ай да мы!
Хэй-хо.
ГЛАВА 7
Вот было бы хорошо, особенно для Элизы - она ведь была девочка, - если
бы мы с ней оказались просто гадкими утятами, если бы мы стали со временем
прекрасными лебедями. Но мы просто становились все нелепее, все уродливее с
каждым Днем.
Некоторые преимущества у мужчины двухметрового роста все же были. Меня
ценили как игрока в баскетбол и в начальной школе и в колледже, хотя я был
ужасно узкоплечий, голосок у меня был писклявый, что твоя флейта-пикколо, а
на подбородке и на лобке даже щетинки не было. Ну а потом, когда голос у
меня погрубел и я выставил свою кандидатуру в сенат от штата Вермонт, я с
полным правом напечатал на своих плакатах: "Большое дело - большому
человеку!"
Но вот Элиза - а она была одного со мной роста - не могла и надеяться
найти себе хоть какую-то компанию. Нет в обществе никакой подходящей роли
для особи женского пола с двенадцатью пальцами на руках, двенадцатью
пальцами на ногах, четырьмя грудями и вдобавок - неандерталоидной половинки
гения, при весе в один квинтал и росте в два метра.
Мы почти с пеленок знали, что у нас нет никаких шансов выиграть конкурс
красоты.
Элиза об этом сказала, кстати, пророческие слова. Было ей тогда не
больше восьми. Она сказала, что, может быть, на Марсе могла бы выиграть
конкурс красоты, стать "Мисс Марс".
Как вы знаете, ей было суждено умереть на Марсе.
И приз ей был назначен - обвал из гидропирита железа, называемого в
просторечии "Золото Дурака".
Хэй-хо.
Было даже такое время в нашем детстве, когда мы единодушно решили, что
нам очень повезло, что мы не красавчики. Судя по всем романам, которые я
читал своим пискливым голосом, сопровождая чтение иногда и жестами, все
красавицы и красавцы подвергались бесконечным посягательствам со стороны
одержимых страстью незнакомцев.
Нам вовсе не хотелось, чтобы в нашу жизнь кто-то лез, потому что вдвоем
мы составляли не просто единый разум, а целую Вселенную, и ни с кем не
хотели ее делить.
Про наш внешний вид по крайней мере одно могу сказать: одежда на нас
была самая дорогая, самая лучшая. Наши несусветные промеры, менявшиеся почти
неузнаваемо с каждым месяцем, посылались по почте, согласно инструкции наших
родителей, к самым лучшим портным, сапожникам, мастерам по пошиву белья и
верхнего платья, к известнейшим галантерейщикам в мире.
Наши няньки, которые нас раздевали и одевали, придумали себе игру и
радовались, как дети, переодевая нас для воображаемых торжественных случаев,
хотя мы в жизни никуда не выходили, - для миллионерских чаепитий, каникул с
катаньем на лыжах, занятий в привилегированной приготовительной школе, для
выезда в театр - сюда, в Манхэттен, после чего планировался ужин и море
шампанского.
И прочее в том же роде.
Хэй-хо.
Комизм нашего положения мы чувствовали. Но, несмотря на нашу
гениальность - когда мы думали вместе, - лет до пятнадцати нам не приходило
в голову, что мы угодили в самую сердцевину трагедии. Мы думали, что
уродство просто забавляет людей из внешнего мира. Мы не догадывались, что
наш вид может вызвать отвращение у людей, особенно когда они не ожидали нас
увидеть.
Мы не имели ни малейшего представления о том, как важно быть красивым,
и поэтому, честно говоря, никак не могли взять в толк, про что идет речь в
"Гадком утенке" - я читал Элизе эту сказку в мавзолее профессора Илайхью
Рузвельта Свейна.
Это сказка про птенца, которого вырастили утки, и, на их взгляд, это
был самый неприглядный утенок, которого им приходилось видеть. Ну а потом,
когда он вырос, то оказался лебедем.
Я помню, как Элиза заметила, что сказка была бы куда интереснее, если
бы птенец выбрался на берег и превратился в носорога.
Хэй-хо.
ГЛАВА 8
До того вечера, накануне нашего пятнадцатого дня рождения, мы с Элизой
никогда ничего плохого о себе не слышали - даже когда подслушивали из
потайных ходов.
Слуги так к нам притерпелись, что никогда о нас и не поминали, ни на
людях, ни секретничая друг с другом. Доктор Мотт почти никогда не
высказывался ни о чем, кроме нашего аппетита и нашего стула. А родителям
было так тошно, что они впадали в бессловесное состояние каждый раз - раз в
год, - когда совершали межпланетный перелет на наш астероид. Отец, помнится,
пересказывал матери, запинаясь, без всякого интереса, разные новости,
которые он вычитал из газет и журналов.
Они всегда привозили нам игрушки из фирменного магазина Шварца -
знаменитая фирма давала гарантию, что эти игрушки полезны для умственного
развития трехлетних детишек.
Хэй-хо.
Так-то. А сейчас пришли мне на память все тайны жизни человеческой,
которые я скрываю от Мелоди и Исидора, ради их душевного мира и спокойствия,
- например, я доподлинно знаю, что за гробом нас ничего хорошего не ждет, и
так далее.
И в который раз я поражаюсь, вспомнив ту тайну, которую от нас с Элизой
так долго скрывали. Всем тайнам тайна, а именно: наши родители дождаться не
могли, пока мы наконец умрем.
Мы довольно мирно ждали нашего пятнадцатого рождения, полагая, что он
будет точь-в-точь как все предыдущие. Мы лениво разыгрывали обычный фарс.
Родители приехали к ужину - ужинали мы в четыре часа дня. Подарки нам дадут
завтра.
Мы швыряли друг в друга разной едой. Я влепил Элизе плодом авокадо. Она
меня заляпала филе под соусом. Мы обстреляли пончиками горничную. Мы делали
вид, будто знать не знаем, что наши родители уже приехали и подглядывают в
щелочку в двери.
Ну вот, а потом, так и не повидав своих родителей, мы были выкупаны,
припудрены тальком, облачены в пижамы, и купальные халаты, и ночные
шлепанцы. Укладывали нас в пять - мы с Элизой притворялись, что спим по
шестнадцать часов в сутки.
Наши квалифицированные няньки, Овета Купер и Мэри Селвин Керк, сказали
нам, что нас ждет в библиотеке чудесный сюрприз.
Мы прикинулись идиотами, которые никак не поймут, что такое сюрприз.
К тому времени мы вымахали во весь свой великанский рост.
Я таскал за собой резиновый катерок - считалось, что это моя любимая
игрушка. А у Элизы в копне волос, черных как смоль, красовалась алая
бархатная лента.
Как обычно, родителей от нас отгораживал громадный обеденный стол. Как
обычно, наши родители потихоньку потягивали бренди. Как обычно, в камине
ярким пламенем, шипя и постреливая, горели сосновые и сыроватые яблоневые
дрова. И как обычно, писанный маслом профессор Илайхью Рузвельт Свейн на
портрете над камином благостно сиял, наблюдая привычную церемонию.
Когда нас к ним вывели, наши родители, как это повелось, встали. Они
встретили нас улыбками, в которых мы все еще не могли распознать выражение
заискивающе-сладкого и острого ужаса.
А мы, как обычно, притворились, будто они нам страшно нравятся, только
мы не можем с ходу сообразить, кто они такие.
Как обычно, разговаривал с нами отец.
- Как поживаете, Элиза и Уилбур? - сказал он. - Вы прекрасно выглядите.
Мы очень рады вас видеть. Вы нас помните?
Мы с Элизой, пуская слюну, стали советоваться, изображая смущение и
бормоча по-древнегречески.
Элиза, помнится, сказала мне по-гречески, что не может поверить, чтобы
мы были сродни этим хорошеньким куколкам.
Отец пришел нам на помощь. Он подсказал нам имя, которое мы ему дали
много лет назад.
- А я - Буль-плю! - крикнул он.
Мы с Элизой притворились, что поражены. "Буль-плю!" - твердили мы друг
другу. Мы не могли поверить, что на нас свалилось такое счастье. "Буль-плю!
Буль-плю!" - кричали мы.
- А это, - сказал отец, показывая на маму, - Мум-пум.
Для нас с Элизой это была еще более сногсшибательная новость. "Мум-пум!
Мум-пум!" - завопили мы.
И тут мы с Элизой, как и полагалось, совершили великое интеллектуальное
усилие. Без малейшего намека или подсказки со стороны мы сообразили что, раз
наши родители явились сюда, значит, близок наш день рождения. И мы стали
распевать слово, которым у нас обозначался день рождения: "Де-жжень!"
Как обычно, мы сделали вид, что себя не помним от радости. Мы прыгали,
как мячики. Мы к тому времени были такие великаны, что пол стал пружинить,
как сетка батута.
Но тут мы с ходу замерли, притворяясь, как это; было у нас заведено,
что от восторга впали в столбняк - якобы не в силах выдержать такое счастье.
На этом обычно представление и заканчивалось. Нас после этого уводили.
Хэй-хо.
ГЛАВА 9
Нас положили в кроватки, сделанные по специальному заказу, - спальни у
нас были отдельные, но рядом, через стенку. А в стенке была потайная дверь.
Колыбельки наши были величиной с железнодорожную платформу. Борта у них
закрывались со страшным лязганьем.
Мы с Элизой сразу же притворились спящими. Но через полчаса мы
оказались вместе, в комнате Элизы. Слуги никогда не проверяли, как мы спим.
В конце концов, здоровье у нас было отменное, и мы обеспечили себе отличную
репутацию; про нас говорили: "... они - чистое золото, когда спят".
Так вот, мы спустились в люк под Элизиной кроваткой и вскоре уже
подглядывали по очереди за нашими родителями, сидевшими в библиотеке, -
через дырочку, которую собственноручно просверлили в стене и в верхнем
уголке рамы портрета профессора Илайхью Рузвельта Свейна.
Отец рассказывал матери последние новости, которые он вычитал вчера из
журнала. Оказывается, Ученые в Китайской Народной Республике вели
эксперименты с целью сделать людей меньше ростом, чтобы они поменьше ели и
на одежду не уходило бы столько материи.
Мама уставилась на огонь. Отцу пришлось два раза сказать ей про
китайские слухи. Когда он повторил это во второй раз, она равнодушно
ответила, что китайцы, наверно, могут добиться всего, чего захотят.
Всего около месяца назад китайцы послали две сотни исследователей на
Марс - без каких бы то ни было космических кораблей. Весь мир ломал голову -
как им это удалось? А сами китайцы помалкивали.
Мать сказала, что американцы целую вечность ничего не открывали.
- Оглянуться не успеешь, - сказала она, - опять новое открытие, и опять
его сделали китайцы.
- А раньше все открытия делали мы, - сказала она.
Разговор был такой тупой, темп был такой замедленный, словно наши
красивые молодые родители из Манхэттена были по шею погружены в мед.
Казалось - а нам с Элизой давно так казалось, - что над ними тяготеет
какое-то проклятие, заставляющее их говорить только о том, что их совершенно
не интересует.
А ведь оно и на самом деле над ними тяготело, злое проклятие. Но мы с
Элизой не догадывались, в чем было дело. А дело было вот в чем: они так
отчаянно желали смерти собственным детям, что едва дышали, полузадушенные,
почти парализованные.
Но я могу поручиться за своих родителей в одном, хотя у меня нет
никаких доказательств, кроме того, что я чую сердцем: ни один из них
никогда, ни под каким видом не обмолвился другому даже намеком на то, что он
или она желает нам смерти.
Хэй-хо.
Но тут в камине как бабахнет! Сжатый в полости сырого ствола пар
вырвался наружу.
Ну, мама, конечно, из-за того, что она была, как все живые существа,
целой симфонией химических реакций, закричала от страха. Химические вещества
требовали, чтобы она испустила крик в ответ на бабах.
Но на этом химические вещества не успокоились. Им этого было мало. Они
полагали, что настало время ей наконец сказать всю правду про то, как она на
самом деле относится ко мне и к Элизе. Так она и сделала. Мало того, все
как-то сразу пошло наперекосяк, когда она заговорила. Она судорожно сжала
кулаки. Спина у нее сгорбилась, а лицо сморщилось, и она превратилась в
старую-престарую ведьму.
- Я их ненавижу, ненавижу, ненавижу, - сказала она.
Не прошло и нескольких секунд, как мама сказала без обиняков, кого
именно она ненавидит.
- Я ненавижу Уилбура Рокфеллера Свейна и Элизу Меллон Свейн, - сказала
она.
ГЛАВА 10
В тот вечер мама временно помешалась.
Я потом узнал ее гораздо лучше. И хотя я так и не научился любить ее,
как вообще не научился любить, я всегда восхищался ее непоколебимой
порядочностью по отношению ко всем и вся. Нет, обижать людей она не умела.
Когда она говорила с кем-то, при всех или наедине, ничья честь ни разу не
пострадала.
Так что на самом деле это не она, не наша мать, сказала в тот вечер,
накануне нашего пятнадцатого дня рождения:
- Ну как мне любить графа Дракулу и его краснощекую невесту? - Это она
имела в виду меня и Элизу. Не она, не наша мать вслух спросила нашего отца:
- Как я могла родить на свет пару слюнявых тотемных столбов?
И прочее в том же духе.
А отец? Он обнял ее и прижал к себе. Он плакал от любви и жалости.
- Калеб, о, Калеб, - сказала она, лежа у него на груди. - Это не я.
- Конечно, не ты, - сказал он.
- Прости меня, - сказала она.
- О чем ты говоришь, - сказал он.
- Простит ли меня Бог хоть когда-нибудь? - сказала она.
- Уже простил, - сказал он.
- Как будто в меня вселился дьявол, - сказала она.
- Так оно и было, Тиш, - сказал он.
Ее помешательство мало-помалу проходило.
- О, Калеб ... - сказала ока.
Если вам показалось, что я бью на жалость, то скажу вам сразу: мы с
Элизой в те дни были не более эмоционально ранимы, чем Великий Каменный Лик
в Нью-Хэмпшире.
Отцовская и материнская любовь была нам нужна не больше, чем рыбе
зонтик, как говорится.
Поэтому, услышав недобрые слова матери, даже поняв, что она желает нам
смерти, мы отреагировали на чисто интеллектуальном уровне. Мы любили
мудреные задачки. Может, мы найдем и решение маминой проблемы - конечно, не
доводя дело до самоубийства.
Она постепенно взяла себя в руки. Она укрепила свой дух в предвидении
сотни дней рождения своих детей, если Господь решит подвергнуть ее такому
испытанию. Но перед тем, как ей это удалось, она сказала:
- Я бы отдала все на свете, Калеб, за малейший признак разумности, за
то, чтобы хоть искорка человеческого мелькнула в глазах одного из близнецов.
Для нас это была пара пустяков.
Хэй-хо.
Мы вернулись в Элизину комнату, и мы написали большое послание на
простыне. Подождав, пока наши родители крепко заснут, мы прокрались в их
спальню через фальшивую заднюю стенку шкафа. Мы повесили свое послание на
стенку, чтобы оно сразу попалось им на глаза, как только они проснутся.
Вот что там было написано:
ДОРОГИЕ МАТЕР И ПАТЕР. КРАСИВЫМИ МЫ СТАТЬ НЕ МОЖЕМ, НО МЫ МОЖЕМ БЫТЬ
УМНЫМИ ИЛИ ГЛУПЫМИ - В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ТОГО, КАКИМИ НАС ХОЧЕТ ВИДЕТЬ МИР.
ВАШИ ПРЕДАННЫЕ И ГОТОВЫЕ К УСЛУГАМ
ЭЛИЗА МЕЛЛОН СВЕЙН
УИЛБУР РОКФЕЛЛЕР СВЕЙН
Хэй-хо.
ГЛАВА 11
Вот так мы с Элизой разрушили наш рай - нашу Вселенную на двоих.
На следующее утро мы проснулись раньше родителей, задолго до того, как
слуги должны были прийти нас одевать. Мы все еще думали, что живем в раю,
пока одевались (самостоятельно).
Помнится, я выбрал тройку спокойного синего цвета в мелкую полосочку.
Элиза решила надеть пуховый свитер, твидовую юбку и жемчуга.
Мы договорились, что первой в беседу вступит Элиза - у нее был звучный
альт. Моему голосу не хватало значительности, чтобы достаточно спокойно и
убедительно объявить, что мир только что перевернулся вверх тормашками.
Вспомните, пожалуйста, что до этих пор единственное, что кто-либо от
нас слышал, было: "Агу", "Угу" и прочее в таком роде.
Овету Купер, нашу квалифицированную няню, мы встретили в зале с
колоннами и стенами зеленого мрамора. Она поразилась, увидев нас одетыми.
Но, прежде чем она успела что-то сказать, мы с Элизой прислонились
голова к голове (буквально, как раз над самыми ушами). И созданный нами
таким образом единый гений заговорил с Оветой голосом Элизы, дивным, как
виолончель.
Вот что этот голос сказал:
- Доброе утро, Овета. С этого дня для всех нас начинается новая жизнь.
Как вы сами видите, мы с Уилбуром больше не идиоты. Ночью произошло чудо.
Сбылась мечта наших родителей. Мы исцелены.
Лично для вас, Овета, все останется по-прежнему: и квартира, и цветной
телевизор, а жалованье вам, возможно, даже прибавят - в награду за труды,
которые помогли свершиться чуду. Для нашего персонала все останется без
перемен, кроме одного: жизнь здесь станет еще веселее, еще легче, чем была
раньше.
Овета, унылый американский заморыш, застыла, как кролик, завороженный
гремучей змеей. Но мы с Элизой вовсе не были гремучей змеей. Когда наши
головы соприкасались, мы были одним из самых славных гениев, каких знал мир.
- Мы больше не будем обедать в кафельной столовой, - сказал голос
Элизы. - У нас прекрасные манеры, сами увидите. Пожалуйста, накройте нам
завтрак в солярии и дайте знать, когда Матер и Патер встанут. И будет очень
мило с вашей стороны, если вы с сегодняшнего утра будете обращаться к нам
"Мастер Уилбур" и "Мисс Элиза". Можете идти и сообщить остальным о чуде.
Овета стояла столбом. Пришлось мне щелкнуть пальцами у нее под носом,
чтобы она вышла из транса.
Она сделала реверанс.
- Как скажете, мисс Элиза, - сказала она. И пошла сообщать всем
потрясающие новости.
Мы уселись в солярии, и тут наш персонал стал потихоньку собираться,
смущенно поглядывая на молодых хозяина и хозяйку, в которых мы превратились.
Мы приветствовали слуг, называя их полные имена. Мы задавали им вопросы
по-дружески, чтобы они поняли, что мы вникаем в их жизнь до мелочей. Мы
извинились за то, что превращение произошло слишком быстро и, возможно,
кое-кого напугало.
- Мы просто не понимали, - сказала Элиза, - что кому-нибудь хочется,
чтобы мы поумнели.
К тому времени мы уже так освоились, так овладели ситуацией, что и я
отважился заговорить о важных вещах. Мой тонкий голос больше не казался
писклявым и глупым.
- При вашем содействии, - сказал я, - мы прославим этот дом мудростью,
так же, как в прошлые дни покрыли его позором идиотизма. И пусть снесут все
заборы.
- Вопросы есть? - спросила Элиза.
Вопросов не было.
Кто-то вызвал доктора Мотта.
Наша мать не спустилась к завтраку. Она осталась лежать в постели -
окаменелая.
Отец спустился один. Он так и был в ночной пижаме. Небритый. И,
несмотря на свою молодость, выглядел измученным, немощным.
Нам с Элизой показалось странно, что вид у него вовсе не счастливый. Мы
приветствовали его не только по-английски, но и еще на нескольких известных
нам языках.
Именно на одно из этих иноязычных приветствий он наконец откликнулся.
- Бонжур, - сказал он.
- Садись-ка, садись-ка! - весело сказала Элиза.
Бедняга упал на стул.
Конечно, его грызло чувство вины за то, что он допустил, чтобы с
разумными человеческими существами, да еще с его собственной плотью и
кровью, так долго обращались как с идиотами.
Хуже того: и собственная совесть, и разные советчики прежде убеждали
его, что нет ничего страшного в том, что он нас не любит - мы же все равно
были не способны на глубокие чувства, и объективно в нас нет ничего
достойного любви нормального человека. Теперь же он был обязан нас любить и
не надеялся, что это ему по силам.
Он был в ужасе, когда до него дошло то, что наша мать знала заранее, до
того, как спустилась вниз. А именно: мудрость и утонченность чувств в
отвратительных телах, как у нас с Элизой, сделают нас еще более
омерзительными.
Отец был в этом не виноват, и мать не виновата. Виноватых не было. Для
всех людей, вообще для всех теплокровных животных, если уж на то пошло, было
естественным как дыхание желать скорой смерти выродкам. Это был инстинкт.
И вот мы с Элизой разбудили этот инстинкт, превратив его в невыносимую
трагедию.
Не ведая, что творим, мы с Элизой наложили древнее проклятие чудовищ на
всех нормальных существ. Мы потребовали уважения к себе.
ГЛАВА 12
Во всей этой суматохе мы не заметили, как наши головы разъединились,
разошлись на несколько футов - значит, мы больше не могли мыслить гениально.
Мы стали настолько несообразительными, что решили - отец просто не
выспался. Заставили его выпить кофе, старались расшевелить забавными
песенками и загадками, которых мы знали уйму.
Помню, я его спросил, знает ли он, почему сливки дороже, чем молоко.
Он пробормотал, что не знает.
Тогда Элиза ему и говорит:
- Потому что коровы ни за что не хотят приседать над такими маленькими
бутылочками.
Мы хохотали как безумные. Мы катались по полу. Потом Элиза встала,
наклонилась над отцом, уперев руки в боки, и пожурила его ласково, как будто
он маленький мальчишка.
- Ах ты соня-засоня! - сказала она. - Ах ты соня-засоня!
В эту минуту появился доктор Стюарт Роулингз Мотт.
Хотя доктору Мотту сообщили по телефону о нашем внезапном преображении,
похоже было, что для него этот день начался как любой другой. Он сказал то
же самое, что и всегда, приезжая во дворец:
- Как делишки, детишки?
Тогда я сказал первую разумную фразу, какую услышал от меня доктор
Мотт.
- Да вот папа никак не проснется, - сказал я.
- Вот как, - ответил он. В награду за свою закругленную фразу я получил
едва заметную улыбку.
Доктор Мотт вел себя до невероятности буднично, он даже отвернулся от
нас, чтобы поговорить с Оветой Купер, нашей нянькой. Судя по всему, ее мать
чем-то болела - там, в деревне.
- Овета, - сказал доктор Мотт, - вам будет приятно узнать, что у вашей
матушки температура почти нормальная.
Отца рассердила такая невозмутимость, и он обрадовался, что есть на ком
сорвать раздражение.
- Сколько это тянется, доктор? - спросил он. - Давно ли вы узнали о
том, что они разумны?
Доктор Мотт бросил взгляд на часы.
- Примерно сорок пять минут назад, - сказал он.
- Вы, кажется, нисколько не удивлены, - сказал отец.
Доктор Мотт немного подумал, потом пожал плечами.
- Разумеется, я очень _рад_ за всех вас, - сказал он.
Доктор Мотт сказал эти слова настолько безрадостно, что это заставило
нас с Элизой опять сблизить головы.
Что-то тут было нечисто, и нам было совершенно необходимо понять, в чем
дело.
Наш гений нам не изменил. Он дал нам понять, что на самом деле мы
влипли в куда более безвыходное положение, чем раньше.
Но на нашего гения, как и на всех прочих гениев, порой нападала
монументальная наивность. Так вышло и в тот раз. Он нам подсказал, что надо
сделать: быстренько вернуться в состояние идиотизма. И тогда все будет в
порядке.
- Ату, - сказала Элиза.
- Угу, - сказал я.
Я громко пукнул. Элиза пустила слюни.
Я взял булочку с маслом и запустил ее в лицо Овете Купер. Элиза
обернулась к отцу.
- Буль-плю! - сказала она.
- Мум-пум! - крикнул я.
Отец расплакался.
ГЛАВА 13
С тех пор, как я начал писать эти мемуары, прошло шесть дней. Четыре
дня тяжесть была средняя - привычная, как в старые времена. Вчера она была
очень сильная, я еле выбрался из постели - сплю я в гнезде из разных
лохмотьев в вестибюле Эмпайр Стейт Билдинг. Когда мне понадобилось в шахту
для лифта - мы пользуемся ею вместо уборной, - я пробирался через чащу из
подсвечников на четвереньках.
Хэй-хо.
Ну, а в первый день тяжесть была маленькая, и сегодня опять такая же. И
опять у меня эрекция, и у Исидора, любовника моей внучки, тоже. Как,
впрочем, у каждого мужчины на острове.
Вот Мелоди с Исидором, прихватив с собой туристский ленч, отправились
на перекресток Бродвея с Сорок второй улицей - они там строят в дни легкой
тяжести что-то вроде пирамиды.
Они не обтесывают плиты и блоки, чтобы построить ее, и вообще не
стесняются в выборе материала. Вместо камня они суют туда и куски рельсов, и
бочки из-под горючего, и шины, и обломки автомобилей, и мебель из офисов, и
сиденья из театров, в общем, всякую рухлядь. Но я смотрел, что у них
получается. Когда они ее закончат, это явно будет не просто куча мусора. Это
будет настоящая пирамида.
Так что археологи будущего, прочтя мои записки, будут избавлены от
бесплодного труда - раскопок этой пирамиды. Им не понадобится искать то,
ради чего она сделана. Там нет ни секретных камер, ни потайных сокровищниц.
То, ради чего построена пирамида, - сущая мелочь, и она спрятана под
крышкой люка, лежащего в основании пирамиды. Это тельце мертворожденного
ребенка мужского пола. Младенец покоится в нарядной коробке, которая некогда
служила пепельницей для дорогих сигар. Эту коробку положили на дно люка
четыре года назад, среди путаницы кабелей и труб - Мелоди, его
двенадцатилетняя мать, я, его прадедушка, и наша ближайшая соседка, наш
дорогой друг, Вера Белка-5 Цаппа.
Пирамиду придумали строить Мелоди и Исидор, который стал ее любовником
позднее. Это надгробие - памятник жизни, которая не была прожита, человеку,
которого даже не успели назвать человеческим именем.
Хэй-хо.
И вовсе ни к чему рыться в пирамиде, чтобы достать коробку. К ней можно
подобраться через соседние люки.
Берегитесь крыс.
В виду того, что младенец был моим наследником, пирамиду можно назвать
так: "Гробница Принца Подсвечников".
Имя отца Принца Подсвечников осталось неизвестным. Он обошелся с Мелоди
довольно бесцеремонно на окраине Скенектеди. Она шла из Детройта, что в
Мичиганском Королевстве, к Острову Смерти, где она надеялась найти своего
дедушку, легендарного доктора Уилбура Нарцисс-11 Свейна.
Мелоди опять беременна - на этот раз от Исидора.
Она у нас кривоногая, маленькая, с торчащими кривыми зубками и следами
рахита - но веселая. В детстве она очень уж плохо питалась - жила сироткой в
гареме Короля Мичигана.
Мелоди кажется мне порой жизнерадостной старушкой-китаянкой, хотя ей
всего шестнадцать. Когда беременная девчушка так выглядит, всякому
врачу-педиатру станет грустно.
Но меня утешает то, как ее любит розовый, энергичный Исидор. Как почти
все его сородичи Крыжовники, Исидор сохранил полный набор зубов, и его не
клонит к земле, даже в дни тяжелой тяжести он ходит прямо. В такие дни он
носит Мелоди на руках, даже меня предлагал поднести, куда надо.
Крыжовники - в основном собиратели пищи, живут они в развалинах
Нью-Йоркской биржи и поблизости. Они ловят рыбу в доках. Ведут раскопки,
добывая консервы. Собирают фрукты и ягоды, когда они им попадаются. А
картофель, помидоры, редиску выращивают сами. И еще всякую всячину.
Они ставят ловушки и западни на крыс и летучих мышей, и на кошек, и на
собак, и едят их. Крыжовник - существо всеядное. Слопает что угодно.
ГЛАВА 14
Я пожелал бы Мелоди того, чего когда-то желали нам с Элизой наши
родители: короткой, но счастливой жизни на астероиде.
Хэй-хо.
Да, как я уже говорил, мы с Элизой могли бы долго и счастливо жить на
астероиде, если бы в один прекрасный день не расхвастались своей
гениальностью. Мы бы и сейчас могли жить во дворце, отапливались бы
яблонями, мебелью, перилами и деревянными панелями, а когда нас навещали бы
чужие люди, мы бы пускали слюну и агукали. Мы и кур могли бы держать. Завели
бы небольшой огородик. Мы бы радовались своей непрерывно прибавляющейся
мудрости, вовсе не задумываясь о том, на что она может пригодиться.
Солнце садится. Прозрачные облачка - стаи летучих мышей - клубятся над
выходами из подземки, и рассеиваются, как дым, со щебетом и писком. Меня,
как всегда, пробирает дрожь.
Я даже не могу назвать их попискиванье звуком. Это скорее какая-то
нездоровая тишина.
Продолжаю писать - при свете тряпочного фитиля, горящего в миске с
животным жиром.
У меня тысяча подсвечников, а вот свечей нет. Мелоди с Исидором играют
в триктрак - доску я им нарисовал прямо на полу вестибюля.
Они то и дело пытаются обжулить друг друга и хохочут.
Они собираются устроить прием на мой сто первый день рождения, до
которого остался месяц.
Иногда я подслушиваю их разговоры. Привычка - вторая натура. Вера
Белка-5 Цаппа для этого случая шьет новые костюмы - и для себя, и для своих
рабов. У нее громадные кипы отрезов в кладовых, в Черепаховом Заливе. Рабы
будут одеты в розовые шаровары и золотые туфли, и в зеленые тюрбаны с
плюмажами из страусовых перьев - я слышал, как Мелоди про это рассказывала.
Дошло до меня, что Веру принесут на праздник в паланкине и ее будут
окружать рабы с дарами и едой и факелами; а бродячих собак они будут
отпугивать, звоня в обеденные гонги.
Хэй-хо.
Надо мне быть поосторожнее, как бы не перепить на собственном дне
рождения. Если переберу, могу проболтаться всем о том, чего им знать не
следует: то существование, которое ждет нас после смерти, куда хуже
теперешнего.
Хэй-хо.
ГЛАВА 15
Разумеется, нам с Элизой не дали вернуться к утешительному идиотизму.
При малейшей попытке нам влетало по первое число. Кстати, наши слуги и
родители обнаружили один побочный продукт нашего превращения, который их
прямо осчастливил. Они вдруг получили полное моральное право нас ругательски
ругать.
Да, худо нам приходилось по временам!
Между прочим, доктора Мотта выгнали, а на смену ему явились целые
полчища экспертов.
Поначалу нам это даже понравилось. Первые приезжие медики были
специалисты - по сердечным болезням, по легочным, по почечным и так далее.
Пока они нас изучали - орган за органом, брали на анализ все жидкости в
наших организмах, мы были образчиками здоровья.
Они очень старались. Они в известном смысле были наемными служащими
нашей семьи. Это были ученые-исследователи, чью работу финансировал
нью-йоркский Фонд Свейна. Потому-то их было так легко собрать и загнать в
Гален. Наша семья им помогла. Теперь настала их очередь помочь нашей семье.
Они то и дело над нами подтрунивали. Один из них, помнится, сказал мне,
что, наверно, очень здорово быть таким долговязым.
- Как там погодка у вас наверху? - говорил он, и так далее.
В этих насмешках было что-то утешительное. У нас создавалось - без
всяких на то оснований - представление, что наше уродство - пустяки, дело
житейское. Я до сих пор помню, как специалист по ухо-горло-носу, заглянув
при ярком свете в носовую полость Элизы, сказал:
- Бог ты мой! Сестра! - позвал он. - Звоните в Национальное
Географическое общество! Мы тут открыли вход в Мамонтову пещеру!
Элиза расхохоталась. Сестра расхохоталась. Я расхохотался. Все мы
хохотали до упаду.
Наши родители были в другом крыле дворца. Они старались держаться
подальше от нашего веселья.
Но уже в самом начале мы успели узнать горечь разлуки. Для некоторых
испытаний требовалось развести нас по разным комнатам, даже не смежным. И по
мере того, как расстояние между мной и Элизой увеличивалось, я чувствовал,
что голова у меня превращается в деревянную болванку.
Я становился тупым, неуверенным в себе.
Когда мы с Элизой снова увиделись, она сказала, что с ней творилось
примерно то же самое.
- Мне казалось, что в мой череп налили патоки, доверху, - сказала она.
Мы мужественно старались смеяться, скрывая страх, над теми тупоумными
детьми, в которых мы превращались, как только нас разлучали. Мы делали вид,
что у нас с ними нет ничего общего, мы им даже имена придумали. Мы звали их
"Бетти и Бобби Браун".
Вполне могу и сейчас, не откладывая, сказать, что когда мы прочли
завещание Элизы - после ее смерти под оползнем, - то узнали, что она хотела
быть похороненной там, где смерть ее застанет. На могилу она просила
поставить простой камень, с единственной, исчерпывающей надписью:
ЗДЕСЬ
ЛЕЖИТ
БЕТТИ
БРАУН
Так вот, последний специалист, который нас осматривал, - доктор
психологии Корделия Свейн Кординер - объявила, что меня и Элизу необходимо
разлучить навсегда, а это значило, что мы были обречены навеки превратиться
в Бетти и Бобби Браун.
ГЛАВА 16
Федор Михайлович Достоевский, русский писатель, как-то сказал, что
единственное священное впечатление детства - лучше всякого воспитания. Могу
предложить еще один метод скоростного воспитания дитяти - в своем роде это
впечатление почти такое же священное и спасительное: надо столкнуться с
человеческой особью, которая пользуется в мире взрослых глубочайшим
уважением, и обнаружить, что этот человек - маньяк, злобный садист. Это нам
с Элизой и пришлось пережить, встретив доктора Корделию Свейн Кординер,
которую все считали величайшим авторитетом по психологическому тестированию
во всем мире - за исключением Китая. Никто давным-давно не знал, что там
творится, в Китае.
У меня здесь, в вестибюле Эмпайр Стейт Билдинг, есть Британская
Энциклопедия, вот откуда я знаю второе имя Достоевского, то есть его
отчество.
В присутствии взрослых доктор Корделия Свейн Кординер всегда была очень
любезна и авторитетна. Все время, пока она была в замке, она одевалась как
картинка - туфли на высоких каблуках, модные платья, украшения.
Мы слышали, как она говорила нашим родителям:
- Если у женщины три докторских степени и она возглавляет корпорацию по
тестированию, приносящую три миллиона долларов в год, это еще не значит, что
она не может быть женственной.
Но когда она добиралась до нас с Элизой без свидетелей, от нее разило
паранойей.
- Вы бросьте ваши штучки, сопливые миллионерские отродья, со мной эти
фокусы не пройдут! - вот что она говорила.
Ни я, ни Элиза ни разу не сделали ничего плохого.
Богатство и могущество нашей семьи приводило ее в такую ярость, что она
себя не помнила, и, помоему, даже не замечала, какие мы долговязые, какие
уродливые. Мы для нее были парочкой типичных детишек богачей, до безобразия
избалованных.
- Я-то не в рубашке родилась, не то что некоторые, - повторяла она нам
много раз. - Сколько было дней, когда мы даже не знали, где достать еды, -
говорила она. - Представляете себе, каково нам было?
- Нет, - говорила Элиза.
- Где уж вам, - говорила доктор Кординер.
И прочее в таком роде.
Принимая во внимание ее паранойю, нам очень не повезло: ее второе имя
совпадало с нашей фамилией.
- Нет, я вам не любящая тетушка Корделия, - говаривала она, - Можете не
ломать ваши куриные аристократические мозги. Мой дедушка, когда приехал из
Польши, поменял фамилию и стал из Станковица Свейном. - Глаза у нее неистово
сверкали. - А ну, скажите: "Станковиц"!
Мы сказали.
- А теперь скажите: "Свейн", - потребовала она.
Мы и это сказали.
В конце концов кто-то из нас спросил ее, чего это она так злится.
Она сразу стала совершенно невозмутимой.
- Я и не думаю злиться, - сказала она. - Было бы весьма
непрофессионально с моей стороны обижаться на что бы то ни было. Однако
позволю себе заметить, что приглашать такую знаменитость, как я, к черту на
рога, чтобы лично тестировать всего двух детей, это все равно что заставлять
Моцарта настраивать рояль. Это все равно что просить Альберта Эйнштейна
подсчитать месячные расходы. Вы понимаете, о чем я говорю, "Мисс Элиза и
Мастер Уилбур" - так, кажется, вас тут называют?
- Тогда почему вы приехали? - спросил я.
Ее ярость снова вырвалась наружу. Она отчеканила так ядовито и
злорадно, что дальше некуда:
- А потому, что деньгам не перечат, маленький лорд Фаунтлерой.
Мы окончательно сдрейфили, когда узнали, что она собирается подвергать
нас испытанию поодиночке. Мы простодушно заявили, что будем гораздо лучше
отвечать, если нам дадут подумать вместе.
Она посмотрела на нас свысока.
- Как же, как же, Мастер и Мисс, - издевательски сказала она. - А не
подать ли вам еще и энциклопедию, а? Может, вам еще не хватает целого
факультета из Гарварда, они бы вам подсказывали ответы в случае чего?
- Это было бы _здорово_, - сказали мы.
- Так вот, если вам никто об этом не говорил, - сказала она, - мы живем
в Соединенных ...
