Герберт Уэллс. Когда Спящий проснется
страница №6
... перестала привлекать красота окружающих женщин. Он оставлялбез ответа изящные заигрывания дам, все эти завуалированные объяснения в
любви, и взгляд его блуждал по толпе, напрасно стараясь отыскать
прекрасное лицо, так его поразившее.
Линкольн вскоре вернулся и сказал, что, если погода будет хорошая, они
совершат полет; он уже сделал все нужные распоряжения.
На одной из верхних галерей Грэхэм заговорил с некоей светлоглазой
дамой об идемите. Эту тему затронул он сам, прервав деловым вопросом ее
уверения в горячей преданности. Однако она, как и многие другие женщины
новейших времен, оказалась менее осведомленной в этом вопросе, чем в
искусстве обольщения.
Вдруг сквозь плавные звуки бальной музыки ему почудилась мощная уличная
революционная песня, которую он слышал в зале театра.
Подняв голову, он увидел отверстие вроде иллюминатора, через которое,
очевидно, проникали звуки. В отверстии виднелся клочок синего неба,
сплетения кабелей и огни движущихся улиц. Пение внезапно оборвалось и
перешло в гул голосов. Теперь он ясно различал грохот и лязг движущихся
платформ и шум толпы. Ему смутно подумалось, что там, за стенами,
собралась громадная толпа перед зданием, где забавляется Правитель Земли.
Что они подумают?
Пение прекратилось, зазвучала бальная музыка, но мотив революционного
гимна все еще раздавался в ушах Грэхэма.
Светлоглазая собеседница что-то сбивчиво объясняла об идемите. Вдруг
перед ним снова мелькнуло лицо виденной им в театре девушки. Она шла по
галерее навстречу, не замечая его. На ней было блестящее серое платье;
волосы обрамляли ее лоб темным облаком. Холодный свет из круглого
отверстия освещал ее задумчивые черты.
Собеседница заметила, что лицо Грэхэма изменилось, и воспользовалась
случаем прекратить неприятный для нее разговор об идемите.
- Не хотите ли вы познакомиться с этой девушкой, сир? - предложила она.
- Это Элен Уоттон, племянница Острога. Очень серьезная и образованная
девушка. Я уверена, что она понравится вам.
Через несколько мгновений Грэхэм уже разговаривал с девушкой, а
светлоглазая дама куда-то упорхнула.
- Я помню вас, - сказал Грэхэм. - Вы находились в маленькой комнате.
Когда весь народ пел гимн и отбивал такт ногами. Перед тем как я вышел в
зал...
Девушка, сначала немного смутившаяся, спокойно взглянула на Грэхэма.
- Это было так чудесно, - сказала она и затем вдруг добавила: - Весь
народ готов был умереть за вас, сир! Как много людей погибло за вас в ту
ночь!
Лицо ее вспыхнуло. Она быстро оглянулась по сторонам, чтобы убедиться,
что никто ее не слышит.
На галерее появился Линкольн; он медленно пробирался сквозь густую
толпу. Увидев его, девушка обернулась к Грэхэму и сказала горячо и
доверчиво:
- Сир, я не могу всего сказать вам. Но знайте, что простой народ очень
несчастен, простой народ очень несчастен. Его угнетают... Не забывайте
народа, который шел навстречу смерти за вас.
- Но я ничего не знаю... - начал Грэхэм.
- Я не могу теперь говорить.
К ним подошел Линкольн и раскланялся с девушкой.
- Ну, как вам понравился новый мир? - спросил он, улыбаясь и указывая
многозначительным жестом в сторону блестящего зала. - Во всяком случае, вы
нашли, что он сильно изменился?
- Да, - ответил Грэхэм, - мир изменился. Но не так уж сильно.
- Посмотрим, что вы скажете, когда окажетесь в воздухе, - возразил
Линкольн. - Ветер утих, и аэроплан уже ждет вас.
Девушка, по-видимому, хотела удалиться.
Грэхэм взглянул на нее и хотел задать какой-то вопрос, но, заметив на
ее лице предостерегающее выражение, промолчал и, поклонившись, удалился
вместе с Линкольном.
16. АЭРОПИЛ
Грэхэм шел, задумавшись, по коридорам Управления Ветряных Двигателей и
плохо слушал то, что говорил ему Линкольн. Но вскоре он заинтересовался:
Линкольн говорил о воздухоплавании.
Грэхэм давно уже хотел ознакомиться с достижениями человечества в этой
области. Он начал расспрашивать Линкольна. В прежней своей жизни он с
интересом следил за первыми неуклюжими шагами авиации и был доволен,
узнав, что знакомые ему имена Максима, Пильчера, Ленглея и Ченута, а
главное, первомученика авиации - Лилиенталя и теперь еще живы в памяти
людей.
Еще в прежние времена изобретатели выработали два различных типа
летательных машин: большие, приводимые в движение моторами аэропланы с
двумя горизонтальными плоскостями и мощным пропеллером и быстролетные
аэропилы.
Аэропланы могут летать при тихой погоде или при слабом ветре, а во
время бурь, которые уже научились точно предсказывать, вынуждены
бездействовать. Аэропланы строят огромных размеров - они обычно бывают
длиною до тысячи футов, а ширина их распростертых крыльев достигает
шестисот и более футов. Такие машины предназначены для пассажирского
движения. Кабины имеют в длину около пятисот метров и устроены так, чтобы
по возможности уменьшать качку, вызываемую даже незначительным ветром. Во
время путешествия каждый пассажир сидит на кресле, которое может свободно
передвигаться. Подъем этих аэропланов возможен только со специальных
гигантских платформ. Из Вороньего Гнезда Грэхэм видел шесть обширных
аэродромов, снабженных особыми передвижными площадками.
Для посадки аэропланов также необходима ровная поверхность. Не говоря
уже о том разрушении, которое могло бы причинить при посадке такое
металлическое чудовище, и невозможности для него снова подняться на
воздух, одного удара его о неровную поверхность, например, о лесистый
холм, вполне достаточно, чтобы погнуть и поломать машину или погубить всех
пассажиров.
Сначала Грэхэм был разочарован, узнав недостатки этого изобретения, но
затем понял, что и меньшие по размеру машины оказались бы в таких же
условиях и вдобавок были бы убыточными, так как грузоподъемность их
уменьшается не пропорционально величине, а гораздо быстрей. Кроме того,
колоссальная масса этих аэропланов позволяет им лететь с огромной
скоростью и удаляться от надвигающейся бури. Рейс из Лондона в Париж
совершается в три четверти часа при сравнительно небольшой скорости;
продолжительность перелета в Нью-Йорк - два часа; путешествие вокруг света
при хорошей погоде без лишних остановок можно совершить в течение суток.
Совсем другого типа небольшие аэропилы (названные так, впрочем, без
особого основания). Их довольно много летало над городом. Они могут
поднять одного-двух пассажиров, но стоят довольно дорого и доступны только
богатым людям. Они состоят из двух ярко окрашенных плоскостей, сзади
которых находится пропеллер, могут легко садиться в любом открытом месте и
снабжены пневматическими колесами и моторами для передвижения по земле к
месту взлета.
Для того, чтобы взлететь, они нуждаются в особой передвижной платформе,
которая может быть установлена на любом месте, где не мешают взлету ни
строения, ни деревья.
Таким образом, Грэхэм убедился, что, несмотря на истекшие два столетия,
человек в искусстве полета во многом еще уступает альбатросу и ласточке.
Вероятно, можно было бы значительно усовершенствовать эти механизмы, но
для этого не было повода - дело в том, что они ни разу не применялись для
военных целей. Последняя великая мировая война разыгралась еще до того,
как Белый Совет узурпировал власть.
Лондонские аэродромы сконцентрированы на южном берегу реки и
расположены по неправильной кривой. Они разделены на три группы, по две с
каждой, и сохранили названия древних пригородов: Рохэмптон, Уимблдон-парк,
Стритхэм, Норвуд, Блэкхиз и Шутерсхилл. Устроены они высоко над кровлей
города. В длину каждый имеет четыре тысячи ярдов, в ширину - тысячу ярдов,
и сделаны они из сплава железа с алюминием, который заменил в постройках
железо. Верхний этаж их состоит из металлических ферм с лестницами и
лифтами. Наверху находятся платформы, передвигающиеся по наклонным
рельсам. Некоторые из них были заняты аэропилами и аэропланами, остальные
же свободны и готовы принять новые аппараты.
Публика ожидает отправления аэропланов в нижних этажах сооружения, где
находятся театры, рестораны, читальни и другие места развлечений, а также
роскошные магазины. Эта часть Лондона считается самой оживленной, и там
царят веселье и распущенность, как в приморском порту или в курзалах.
А для тех, кто отправляется в воздушное путешествие с серьезными
целями, религиозные организации построили множество красивых часовен;
имеются также превосходно оборудованные медицинские пункты. Здесь узел
городских подвижных путей, и, кроме того, внутри здания выстроены лифты и
лестницы для сообщения между этажами, чтобы избежать скопления пассажиров
и багажа. Архитектура сооружений отличается массивностью: целый лес
металлических колонн и устоев выдерживает тяжесть верхних этажей и
аэропланов.
Сопровождаемый Асано, Грэхэм направился к аэродромам по городским
путям. Линкольна отозвал Острог, занятый административными делами. Отряд
охраны ветряных двигателей очистил для них место на верхней платформе.
Хотя поездка Грэхэма к аэродромам была неожиданной, все же за ним
последовала большая толпа народа. Он слышал, как выкрикивали его имя.
Множество мужчин, женщин и детей, одетых в синее, крича и волнуясь,
взбирались по лестницам на центральный путь. Он не мог понять, что они
кричали, но его удивило, что они говорили на простонародном жаргоне. Когда
наконец он вышел, охрану окружила густая возбужденная толпа. Он заметил,
что некоторые старались пробраться к нему с прошениями, и охрана с большим
трудом расчищала проход.
Один из аэропилов с дежурным аэронавтом стоял на западной летной
площадке. Вблизи механизм совсем не казался маленьким. Алюминиевый скелет,
лежавший на подвижной платформе посреди обширного аэродрома, был величиной
с двадцатитонную яхту. Боковые стекловидные его плоскости, с сетью
металлических нервов, совсем как прожилки на пчелином крыле, отбрасывали
тень на пространство в несколько сот квадратных метров. Посредине, между
металлическими ребрами, были подвешены на тросах сиденья для пилота и
пассажира. Кресло для пассажира спереди было защищено от ветра стеклом и
снабжено с боков металлической решеткой, затянутой прозрачною тканью.
Сиденье можно было совершенно закрыть, но Грэхэм, для которого все это
было ново и интересно, приказал оставить его открытым. Аэронавт сидел за
стеклом, которое защищало ему лицо. Пассажир при желании мог закрепить
свое кресло неподвижно, что при спуске было даже необходимо, или же
передвигаться на нем по рельсам и тросу к шкафчику на носу корабля, где
помещались багаж, одежда и провизия, что вместе с сиденьями уравновешивало
центральную часть аэропила с пропеллером, находившимся на корме.
Машина на вид казалась очень простой. Асано, указывая на различные
части механизма, объяснял Грэхэму, что мотор, подобно старым газовым
двигателям, зажигается взрывом и при каждом обороте сжигает каплю особого
вещества - "фомайль". Он состоит из цилиндра и клапана и приводит в
движение пропеллер. Вот и все, что Грэхэм узнал.
Летная площадка была пуста и безлюдна. Грэхэма сопровождали туда Асано
и несколько человек из охраны. По указанию аэронавта он занял свое место и
выпил микстуру эрготина - он знал уже, что вещество это всякий раз
принимается перед полетом, чтобы предупредить вредное влияние разреженного
воздуха. Выпив лекарство, он заявил, что готов. Асано, просунувшись в
отверстие фюзеляжа, принял от него бокал и махнул на прощание рукой. Затем
аэропил стал быстро скользить по площадке и вскоре исчез в воздушном
просторе.
Мотор гудел, пропеллер быстро вращался; платформа и здания внизу
стремительно уплывали назад, скрываясь из виду. Потом аэропил круто
наклонился, и Грэхэм инстинктивно ухватился за прутья по сторонам сиденья.
Он чувствовал, что несется вверх, и слышал, как ударяет в стекло воздух.
Пропеллер бешено вращался; машина дрожала и вибрировала во время полета,
точно пульсировала: раз, два, три - пауза, раз, два, три. Пилот
внимательно и осторожно регулировал механизм. Грэхэм поглядел вниз сквозь
ребра аэропила: городские кровли со страшной быстротой уносились вдаль,
быстро уменьшаясь. Глядя по сторонам, он не замечал ничего особенно
замечательного - быстрое движение по фуникулеру может доставить те же
ощущения. Вдали виднелось здание Белого Совета и Хайгет-Ридж. Грэхэм опять
взглянул вниз.
В первый миг им овладело чувство физического ужаса, сознание страшной
опасности. Он судорожно ухватился за тросы и замер. Несколько мгновений
он, как загипнотизированный, смотрел вниз. На глубине нескольких сот
метров под ним находился один из самых больших ветряных двигателей
юго-западной части Лондона, а за ним - южный аэродром, усеянный черными
точками.
Все это провалилось куда-то в бездну. На мгновение его потянуло
броситься вниз. Он стиснул зубы, усилием воли оторвал взгляд от бездны, и
панический ужас прошел.
Некоторое время он сидел, крепко стиснув зубы и глядя в небо.
"Тук-тук-тук" - отстукивал мотор. Крепко держась за тросы, он взглянул на
аэронавта и уловил на его загорелом лице улыбку. Грэхэм тоже улыбнулся, но
улыбка получилась неестественной. "Странное ощущение испытываешь в первый
раз", - крикнул он, как бы извиняясь, и вновь принял величественную
осанку. Он больше не решался смотреть вниз и глядел через голову аэронавта
на голубое небо у горизонта. Он не мог подавить мысль о возможности
катастрофы. Тук-тук-тук, - а вдруг испортится какой-нибудь винтик в
машине? Вдруг... Он отгонял эти мрачные мысли, стараясь позабыть об
опасности. А аэропил поднимался все выше и выше в прозрачном воздухе.
Мало-помалу Грэхэм освоился, и неприятное ощущение рассеялось; полет
стал казаться ему даже приятным. Его предупреждали о воздушной болезни. Но
ничего особенного он не чувствовал; движения аэропила, летящего вверх
навстречу юго-западному бризу, напоминали ему килевую качку небольшого
судна при свежем ветре, а он был неплохой моряк. Резкий разреженный воздух
казался ему легким и бодрящим. Подняв голову, он увидел голубое небо в
перистых облаках. Осторожно посмотрев между тросами, он увидел вереницу
белых птиц, летевших внизу. Некоторое время он следил за ними. Затем,
осмелев, взглянул еще ниже и увидел Воронье Гнездо над ветряными
двигателями, золотившееся в лучах солнца и быстро уменьшавшееся. За линией
голубоватых холмов круто поднимались гигантские кровли Лондона. Позабыв
всякий страх, Грэхэм с удивлением смотрел на город, который отсюда казался
отвесной стеной, пересеченной террасами, обрывом высотой в несколько сот
футов.
Широкого кольца предместий, составлявших постепенный переход от города
к деревне, - характерной черты всякого большого города девятнадцатого
столетия - больше не существовало. От них остались только развалины,
вокруг которых густо разрослись старые сады, темнели бурые квадраты пашен
и тянулись полосы вечнозеленых растений. Но большая часть руин, остатки
вилл и дач еще громоздились по сторонам прежних улиц и дорог и темнели
рифами среди волн зеленых и бурых квадратов; давно покинутые своими
обитателями, развалины эти оказались, очевидно, очень массивными и не
исчезли под дружным напором сельскохозяйственных машин.
Растительность буйно клубилась вокруг, захлестывая обрушившиеся стены
бесчисленных домов прибоем куманики, остролиста, плюща, ворсянки и
бурьяна. Изредка среди развалин поднимались загородные рестораны,
соединенные с городом кабельной сетью дорог. В этот ясный зимний день они
были пусты так же, как и сады среди руин. Граница города выделялась столь
же резко, как и в те времена, когда городские ворота запирались на ночь и
вокруг стен рыскали разбойничьи шайки. Из-под громадного полукруглого
свода вытекал поток, устремляясь по идемитовому руслу, - это был торговый
канал.
Вот какая панорама развернулась перед Грэхэмом, но она быстро скрылась
из глаз. Когда наконец он взглянул прямо вниз, то увидел долину Темзы, по
которой тянулись коричневые полосы полей, пересеченные сверкающими нитями
канализационных труб.
Возбуждение Грэхэма все возрастало и перешло в какой-то экстаз. Как бы
в опьянении, глубоко вдыхая разреженный воздух, он стал смеяться. Ему
захотелось кричать, и, наконец не в силах более сдерживаться, он закричал
во весь голос.
Аэропил поднялся уже почти до предельной высоты и повернул к югу.
Грэхэм заметил, что при управлении аппаратом в его крыльях то открывались,
то закрывались затянутые мембраной клапаны, а мотор аэропила ходил взад и
вперед по стержню. Передвигая мотор вперед и открывая клапан левого крыла,
аэронавт придавал аэропилу горизонтальное положение и держал направление к
югу. Они взяли немного влево и летели, то круто вздымая вверх, то плавно
опускаясь. Это быстрое скольжение вниз было очень приятно. Во время спуска
пропеллер останавливался. При подъеме Грэхэм испытывал чувство победы над
стихией, при спуске в разреженном воздухе также возникали сильные, ни с
чем не сравнимые ощущения. Грэхэму не хотелось покидать верхние слои
атмосферы.
Некоторое время он внимательно рассматривал ландшафт, быстро
уносившийся к северу. Ему нравились четкость и ясность деталей. Его
поражали бесконечные развалины домов, которыми некогда пестрела страна,
безлесная пустыня с кучами щебня, остатками прежних деревень и ферм.
Правда, он слыхал уже об этом, но все же был удивлен. Он старался
различить на дне этой пустой бездны знакомые места, но теперь, когда
исчезла с горизонта долина Темзы, это было трудно. Скоро, однако, они
достигли остроконечных меловых холмов, и, обнаружив знакомое ущелье в
западном конце и развалины городка по обеим его сторонам, Грехам узнал
Гилдфорд-Хогсбэк, а вслед за тем Лейт-хилл - песчаную равнину Олдершота -
и другие места.
Простиравшуюся внизу округу пересекала широкая, испещренная быстро
мчавшимися точками идемитовая дорога. Она проходила как раз по трассе
бывшей железной дороги. Узкая долина реки Уэй заросла густым лесом.
По всей возвышенности Доунс, насколько можно было разглядеть сквозь
голубоватую дымку, стояли ветряные двигатели таких размеров, что самый
крупный из городских гигантов показался бы их младшим братом. Они плавно
вращались на юго-западном ветру. Кое-где пятнами выступали громадные гурты
овец Британского Пищетреста, и конные пастухи выделялись черными точками.
Вскоре выплыли из-под носа аэропила Уилденхейт, холмы Хайндхеда, Пич-хилл
и Лейт-хилл с новым рядом ветряных двигателей, которые, казалось,
старались перехватить ветер от своих собратьев на возвышенности Доунс.
Пурпурный вереск сменился золотым дроком; под охраной двух всадников
двигалось огромное стадо черных быков, которое быстро осталось позади и
превратилось в темное движущееся пятно, пропавшее в тумане.
Близко, под самым ухом, крикнула чайка.
Они пролетали над южным Доунсом, и, поглядев через плечо, Грэхэм увидел
на возвышенности Портсдоун-хилла укрепление портсмутского порта. Вот
показалось огромное скопление стоявших у берега судов, похожее на плавучий
город. Затем крохотные, залитые солнцем белые скалы Нидльса, и блеснула
серая полоса морского пролива. В несколько секунд перелетели они пролив,
остров Уайт остался далеко позади, и внизу развернулась широкая морская
гладь, то пурпурная от облаков, то серая, то блестящая, как полированное
зеркало, то тускло мерцающая синевато-зеленым блеском. Остров Уайт быстро
уменьшался. Через несколько минут от облачной гряды отделилась сероватая
туманная полоса; опустившись вниз, она приняла очертания береговой линии;
это было залитое солнцем, цветущее побережье северной Франции. Полоса
становилась все более четкой и яркой, английский же берег исчезал вдали.
Через некоторое время на горизонте показался Париж, но вскоре исчез,
так как аэропил повернул к северу. Грэхэм успел разглядеть Эйфелеву башню
и невдалеке от нее какой-то колоссальный купол, увенчанный остроконечным
шпилем. Грэхэм заметил, что над городом расстилался дым, хотя и не понял,
что это означало. Аэронавт буркнул что-то о каких-то "беспорядках на
подземных путях", но Грэхэм не обратил внимания на его слова. Вышки,
похожие на минареты, башни и стройные контуры городских ветряных
двигателей свидетельствовали, что Париж по красоте и теперь еще
превосходит своего соперника, хотя и уступает ему в размерах. Снизу
взлетело что-то голубое и, подобно сухому листу, гонимому ветром,
покружившись, направилось к ним, все увеличиваясь в размерах. Аэронавт
опять что-то пробормотал.
- Что такое? - спросил Грэхэм, неохотно отведя взгляд от прекрасной
картины.
- Аэроплан, сир! - крикнул пилот, указывая пальцем.
Аэропил поднялся выше и направился к северу. Аэроплан все приближался,
быстро увеличиваясь. Гул аэропила, который казался прежде таким мощным,
стал заглушаться гулом аэроплана. Каким громадным казалось это чудовище,
каким быстроходным и мощным! Аэроплан пролетел близко над аэропилом, точно
живой, с широко раскинутыми перепончатыми прозрачными крыльями. Мелькнули
ряды закутанных пассажиров за стеклом, одетый в белое пилот, пробирающийся
по лестнице против ветра, части чудовищного механизма, вихрь пропеллера и
гигантские плоскости крыльев. Зрелище было поразительное.
Через мгновение аэроплан пронесся мимо. Крылья аэропила закачались от
ветра. Аэроплан стал уменьшаться и скоро превратился в синюю точку,
растаявшую в небесной лазури.
Это был пассажирский аэроплан Париж - Лондон. В хорошую погоду за день
он делал четыре рейса.
Они пролетали над Ла-Маншем. Полет уже не казался Грэхэму таким быстрым
по сравнению с молниеносным полетом аэроплана. Слева глубоко внизу серел
Бичи-Хед.
- Спуск! - крикнул аэронавт. Голос его потонул в гуле мотора и свисте
ветра.
- Нет еще, - смеясь, ответил ему Грэхэм. - Погодите спускаться. Я хочу
поближе ознакомиться с этой машиной.
- Я полагаю... - начал аэронавт.
- Я хочу ознакомиться с машиной, - перебил его Грэхэм. - Я перейду
сейчас к вам, - прибавил он, поднялся со своего кресла и ступил на мостик,
огороженный перилами.
Сделав один шаг, он побледнел и вынужден был ухватиться за перила
руками. Еще шаг - и он возле аэронавта. Грэхэм чувствовал, что воздух с
силой давит ему на грудь и плечи. Ветер, вырываясь из-за стекла, растрепал
его волосы. Аэронавт поспешно выровнял машину.
- Я хочу, чтобы вы объяснили мне устройство аппарата и управление им, -
сказал Грэхэм. - Что надо делать, чтобы аэропил двигался вперед?
Аэронавт замялся.
- Это очень сложно, сир.
- Ничего, - крикнул Грэхэм, - я попробую!
- Искусство авиации - тайна, привилегия... - сказал пилот после
минутного молчания.
- Верно. Но ведь я властелин и хочу знать, - засмеялся Грэхэм, радуясь,
что ему предстоит завоевать воздух.
Аэропил повернул к западу, свежий ветер ударил в лицо Грэхэму, развевая
полы его одежды. Оба глядели друг другу в глаза.
- Сир, существует закон...
- Который не может касаться меня, - перебил Грэхэм. - Вы, кажется,
забыли...
Аэронавт пристально посмотрел ему в лицо.
- Нет, - произнес он, - я не забыл, сир. Никто не может управлять
машиной, кроме аэронавта. Все остальные - только пассажиры...
- Слышал я уже это раньше. Но мне дела нет до этого. Знаете вы, зачем я
проспал эти двести лет? Чтобы летать по воздуху!
- Сир, - нерешительно сказал аэронавт, - я не смею нарушить закон...
Грэхэм с досадой махнул рукой.
- Если вы будете наблюдать за мной...
- Нет, - отвечал Грэхэм, покачнувшись и хватаясь покрепче за тросы, так
как нос аэропила поднялся кверху. - Мне этого недостаточно. Я хочу сам
управлять. Хотя бы мне пришлось вдребезги разбить машину! Да! Я так хочу!
Я перелезу и сяду рядом с вами. Я хочу научиться летать, хотя бы ценою
жизни. Это - вознаграждение за мой долгий сон. И за многое другое...
Когда-то я мечтал о воздухоплавании. Сохраняйте равновесие!
- Тысячи шпионов наблюдают за мною, сир.
Грэхэм потерял терпение. Это уже слишком! Он выругался и перешагнул
через рычаги. Аэропил закачался.
- Кто Правитель Земли? - сказал он. - Я или ваша корпорация? Снимите
руку с рычага и берите меня за руки. Так. А теперь, что надо делать, чтобы
аэропил стал спускаться?
- Сир... - начал аэронавт.
- Что такое?
- Вы заступитесь за меня?
- Боже мой! Конечно! Хотя бы мне пришлось поджечь для этого Лондон. Ну!
Успокоив аэронавта, Грэхэм взял первый урок воздухоплавания. Воздух
подействовал на него, как крепкое вино.
- В ваших интересах выучить меня как можно скорее и лучше, - рассмеялся
он. - Итак, я действую этим рычагом? А! Так... Алло!
- Назад, сир, назад!
- Назад? Хорошо. Раз, два, три. Боже мой! Он поднимается. Вот это
жизнь!
Аэропил начал танцевать и выделывать странные фигуры в воздухе. То он
описывал спираль не более ста ярдов в диаметре, то взмывал ввысь, чтобы
тотчас же, подобно соколу, камнем упасть вниз и снова, делая замысловатые
петли, подняться кверху. Аэропил чуть не налетел на подвижной парк
воздушных шаров и едва успел свернуть в сторону. Быстрота и плавность
полета и разреженный воздух опьянили Грэхэма. Казалось, он обезумел.
Наконец неожиданное приключение отрезвило его и заставило вспомнить о
земле с ее кипучей жизнью и неразрешимыми проблемами. Они столкнулись с
чем-то, и на Грэхэма упало несколько капель, точно от дождя. Обернувшись,
он увидел позади какой-то крутящийся белоснежный лоскут.
- Что это такое? - спросил он. - Я не понимаю.
Аэронавт оглянулся и тотчас же схватился за рычаг, так как они падали
вниз. Когда аэропил снова выровнялся, аэронавт, тяжело переводя дыхание,
указал на белое пятно внизу.
- Это лебедь.
- Я совсем не заметил его, - сказал Грэхэм.
Аэронавт промолчал, и Грэхэм увидел капли пота у него на лбу.
Теперь они летели горизонтально, и Грэхэм вернулся на свое место, где
он был защищен от ветра. Потом стали быстро спускаться, гул уменьшился, и
темная площадка внизу стала шириться и расти. Солнце, закатываясь на
западе за меловые холмы, казалось, падало вместе о ними, заливая золотом
небо.
Внизу закопошились муравьями люди. Послышался гул приветствий,
напоминающий шум морского прибоя. Грэхэм увидел, что все кровли вокруг
летной площадки черны от народа, собравшегося его приветствовать, Сплошная
черная масса пестрела светлыми пятнами лиц, развевающихся белых платков и
машущих рук.
17. ТРИ ДНЯ
Линкольн ожидал в зале под аэродромом. По-видимому, его очень
интересовали подробности полета, и он был доволен, заметив энтузиазм
Грэхэма.
- Я должен научиться летать! - воскликнул Грэхэм. - Я хочу изучить
авиацию. Как жаль мне всех тех, кто умер, так и не успев полетать! Какой
дивный воздух там, наверху! Нет выше наслаждения, чем полет!
- Вы убедитесь, что наш мир богат и другими наслаждениями, - заметил
Линкольн. - Не знаю, с чего вы начнете теперь. У нас есть музыка, которая
заменяет романы.
- Сейчас, - ответил Грэхэм, - меня интересует только авиация. Дайте мне
поближе с ней познакомиться. Ваш аэронавт говорил, что существуют какие-то
корпоративные законы, ограничивающие обучение.
- Да, он прав, - ответил Линкольн. - Но для вас, конечно... Если вы так
заинтересованы, то мы можем сделать вас присяжным аэронавтом хоть завтра.
Грэхэм охотно согласился и снова начал распространяться о своих
впечатлениях.
- Ну, а дела? - спросил он вдруг. - В каком они положении?
- Острог сам сообщит вам завтра утром, - неохотно ответил Линкольн. -
Все идет как нельзя лучше. Революция побеждает во всем мире. Конечно, есть
кой-какие затруднения, но ваше правление везде обеспечено. Вы можете не
беспокоиться о делах, раз они в руках у Острога.
- А нельзя ли мне сделаться, как вы называете, присяжным аэронавтом
сегодня же? - спросил Грэхэм, расхаживая по залу. - Тогда я мог бы завтра
утром опять...
- Я думаю, это возможно, - произнес Линкольн как бы в раздумье. -
Вполне возможно. - Он рассмеялся. - Я хотел было предложить вам другие
удовольствия, но вы сами нашли себе занятие по вкусу. Я поговорю по
телефону с Воздухофлотом, а затем мы вернемся в ваши апартаменты в
Управление Ветряных Двигателей. Пока вы будете обедать, аэронавты успеют
собраться. Но, может быть, после обеда вы пожелали бы...
Он остановился.
- Что? - спросил Грэхэм.
- У нас приглашены танцоры из театра Капри.
- Я терпеть не могу балета, - возразил Грэхэм. - Еще с давних пор. В
наше время тоже были танцоры. Более того, они были даже в Древнем Египте.
Вот авиация...
- Вы правы, - сказал Линкольн. - Хотя наши танцоры...
- Они могут подождать, - прервал его Грэхэм. - Почему бы им не
подождать? Я не какой-нибудь древний римлянин. Я хочу поговорить со
специалистами о ваших механизмах. Я интересуюсь техникой. Мне не нужно
развлечений.
- Все к вашим услугам, - ответил Линкольн. - Как вам будет угодно.
Вместе с Асано, под охраной, они возвратились по городским путям в
апартаменты Грэхэма. Его возвращение приветствовала толпа, еще более
многочисленная, чем при полете.
Приветственные крики порой заглушали ответы Линкольна на вопросы
Грэхэма об авиации. Сначала Грэхэм отвечал на приветствия поклонами и
различными жестами, но Линкольн предупредил его, что это некорректно.
Грэхэму же успели надоесть эти приветствия, и он перестал обращать на них
внимание.
Тотчас после их возвращения Асано отправился на поиски
кинематографических отчетов о машинах, а Линкольн передал распоряжение,
чтобы ему доставили модели всевозможных машин за два столетия, наглядно
иллюстрирующие технический прогресс. Телеграфные приборы так
заинтересовали Грэхэма, что он позабыл про обед, поданный красивыми и
ловкими девушками.
Хотя люди теперь уже не курили, но когда Грэхэм выразил желание
покурить, тотчас же были посланы запросы, и он еще не окончил обеда, как
из Флориды по пневматической почте были присланы превосходные сигары.
После обеда явились аэронавты и инженеры с моделями новейших машин.
Грэхэм с увлечением рассматривал чудеса техники - арифмометры, счетчики,
машины строительные, ткацкие, двигатели внутреннего сгорания, элеваторы
для воды и хлеба, жатвенные машины и приспособления для боен. Это было
гораздо интереснее, чем баядерки.
- Мы были дикарями, сущими дикарями, - то и дело повторял он. - Наш век
- каменный век в сравнении с настоящим... Что у вас еще нового?
Затем явились психологи-практики, которые произвели ряд любопытных
гипнотических опытов. К своему удивлению, Грэхэм узнал, что Милн Бремуэл,
Фехнер, Лило, Уильям Джемс, Майерс и Гарней теперь в большом почете.
Психологическое воздействие, оказывается, заменило в медицине многие
лекарства, антисептические и анестезирующие средства; оно необходимо при
умственной работе. Только благодаря ему так развились человеческие
способности.
Сложные вычисления в уме, которые раньше делали только
"люди-арифмометры", все чудеса гипноза стали теперь доступны каждому, кто
пользовался услугами опытного гипнотизера. Прежняя экзаменационная система
в обучении уже давно заменена внушением. Вместо долголетнего обучения -
несколько недель гипнотических сеансов, во время которых ученикам
внушаются нужные знания, после чего они в состоянии давать правильные
ответы; познания прочно закреплялись в памяти. Метод этот оказался
особенно успешным в математике, шахматной игре, а также в других
головоломных и требующих физической ловкости играх. Все механические
операции и работы совершаются теперь единообразно с идеальной
аккуратностью, на исполнение их не оказывают никакого влияния настроения и
воображение. Рабочие с детства посредством внушения превращаются в
безукоризненно точные машины, свободные от всяких мыслей и увлечений.
Ученики аэронавтов, подверженные головокружению, благодаря внушению
избавляются от страха. На каждой улице любой гипнотизер готов помочь
человеческой памяти. При помощи гипноза легко запомнить любое имя, любые
числа, песню, речи, а также забыть, когда минет надобность. Можно забыть
обиды и унижения, заставить неутешных вдов позабыть умерших мужей и
исцелить несчастных влюбленных. Можно изменить привычки и желания - все
это делает психическая медицина. Однако внушать желания пока еще не
удается, и передача мыслей на расстоянии покамест еще находится в стадии
опытов. Свои сообщения психологи иллюстрировали поразительными
мнемоническими опытами над целой толпой бледнолицых детей, одетых в синий
холст.
Грэхэм, подобно большинству людей прежнего Бремени, не доверял гипнозу
и не соглашался освободить свой мозг от многих мучительных пережитков.
Несмотря на доводы Линкольна, он упорно стоял на своем; по его понятиям,
согласиться на гипнотизацию - значило подчинить свою личность чужому
влиянию и отказаться от свободы воли. А в этом новом чудесном мире он
хотел остаться самим собой.
Три дня провел Грэхэм в этих занятиях. Ежедневно по нескольку часов он
обучался летать. На третий день он пролетел над Центральной Францией и
видел снеговые вершины Альп. Благодаря полетам он превосходно спал и
быстро окреп; от его анемии не осталось и следа.
Линкольн доставлял ему все новые и новые развлечения. Грэхэм
ознакомился с новейшими изобретениями, пока наконец любопытство его не
притупилось. В целой дюжине томов не уместить того, что было ему показано.
Каждый день после полудня Грэхэм делал приемы и начал живо
интересоваться окружающими людьми. Сначала они казались ему чуждыми и
странными; ему не нравились их роскошные одеяния, он находил манеры их
вульгарными, но вскоре он был сам поражен, заметив, с какой быстротой
исчезло в нем это враждебное чувство, как быстро освоился он со своим
новым положением и позабыл про прежнюю жизнь.
Ему нравилась рыжеволосая дочь управляющего свинобойнями. На следующий
день после обеда он познакомился с одной балериной новейшего времени и был
в восторге от ее танцев. А тут еще эти чудеса гипноза. Когда на третий
день Линкольн предложил поездку в Город Наслаждений, Грэхэм отказался и
отклонил услуги гипнотизеров для своих полетов. Лондон казался ему более
близким и знакомым, чем другие города. Ему доставляло невыразимое
удовольствие узнавать те или иные места, связанные с его прежней жизнью, -
а это было бы невозможно за границей.
- Здесь или, вернее, там, футов на сто пониже, - говорил он, - я обычно
завтракал во времена своей студенческой жизни. Вот тут, глубоко внизу,
некогда находился вокзал Ватерлоо с его вечной суматохой. Часто стоял и я
там с чемоданом в руке и сквозь море сигнальных огней смотрел вверх, на
небо, даже не помышляя о том, что настанет день, когда я буду расхаживать
над этим самым местом на высоте нескольких сот ярдов. А теперь под тем же
самым небом, которое выглядело тогда дымной завесой, я кружусь на
аэропиле.
Все эти три дня Грэхэм был всецело поглощен полетами; политические
новости его почти не интересовали. Окружающие его лица также не
затрагивали эту тему. Ежедневно приходил Острог - Вождь, как его называли
в народе, - этот великий визирь Грэхэма, начальник его дворца, и в самых
неопределенных выражениях отдавал ему отчет о положении дел:
"незначительные затруднения", "небольшие беспорядки", "все скоро
уладится". Пение революционного гимна прекратилось. Грэхэм не знал, что
гимн запрещен в пределах города. Он позабыл, о чем думал в то утро, стоя в
Вороньем Гнезде.
На второй или на третий день, несмотря на свое увлечение дочерью
управляющего свинобойнями, он случайно вспомнил об Элен Уоттон и о
странном разговоре с ней в зале Управления Ветряных Двигателей. Она
произвела на него сильное впечатление, хотя у него и не было времени
подумать о ней. Но теперь ее облик властно всплыл в его сознании. Он
недоумевал, что означали ее намеки.
По мере того как проходил у него интерес к механике, он все яснее
вспоминал ее глаза и задумчивое лицо. Образ этой девушки удерживал его от
низменных страстей и дешевых увлечений.
Прошло, однако, три дня, прежде чем он снова увидел ее.
18. ГРЭХЭМ ВСПОМИНАЕТ
Он встретился с ней в маленькой галерее, соединяющей Управление
Ветряных Двигателей с его апартаментами. Галерея была длинная и узкая, с
глубокими нишами, окна которых выходили во двор, засаженный пальмами. Он
увидел ее сидящей в одной из этих ниш.
Услыхав его шаги, она взглянула на него и вздрогнула. Лицо ее
побледнело.
Она поднялась, хотела подойти к нему и что-то сказать, но, видимо, не
решалась.
Он остановился и ждал. Потом, заметив ее колебания и думая, что она,
быть может, поджидала его и хочет с ним говорить, он решил великодушно
прийти ей на помощь.
- Я давно хотел видеть вас, - сказал он. - Несколько дней назад вы
хотели что-то сказать мне о народе. Что же вы хотели сообщить?
Она грустно посмотрела на него.
- Вы говорили, что народ несчастен?
Девушка медлила с ответом.
- Это показалось вам странным? - спросила она наконец.
- Вот именно. И кроме того...
- Это был внезапный порыв.
- Да?
- Только и всего.
Видно было, что она колеблется. Казалось, ей трудно было говорить.
- Вы забыли... - проговорила она, глубоко вздохнув.
- Что именно?
- Про народ...
- Вы так думаете?
- Вы забыли про народ.
Он поглядел на нее вопросительно.
- Да, я знаю, что вы удивлены. Вы не понимаете, кто вы такой. Вы не
знаете всего, что происходит.
- В чем же дело?
- Значит, вы ничего не знаете?
- Может быть. Но скажите: в чем дело?
Внезапно решившись, девушка повернулась к нему.
- Мне трудно говорить. Я часто думала об этом, собиралась, но не могу
начать. Мне не хватает слов. Ваш сон, ваше пробуждение - все это так
необычайно. Так чудесно. Для меня по крайней мере и для всего народа. Вы
жили столько лет назад, страдали и умерли, были простым гражданином и
вдруг, проснувшись, стали правителем чуть ли не всей земли!
- Правитель Земли, - повторил он. - Так они все говорят. Но подумайте,
как мало я знаю.
- Городов, трестов, рабочих компаний...
- Верховная власть, могущество, сила, слава... Да, я слышал, как
кричала толпа. Я знаю. Я Правитель, король, если угодно. А Острог - Вождь.
Он замолчал.
Девушка с любопытством смотрела на него.
- Ну и что же?
Он улыбнулся.
- Он управляет всем.
- Вот этого-то я и боялась.
Несколько мгновений она молчала.
- Нет, - проговорила она тихо, - управлять должны вы сами. Да, сами.
Народ надеется на вас. - Она понизила голос. - Послушайте! В течение
стольких лет, поколения за поколениями ждали, что вы проснетесь... Народ
молился об этом, да, молился...
Грэхэм хотел что-то ответить, но промолчал.
Девушка, по-видимому, колебалась. На щеках у нее вспыхнул румянец.
- Знаете ли вы, что в глазах мириадов людей вы являетесь избавителем?
Вы для них то же самое, что король Артур или Барбаросса.
- Я думаю, что воображение народа...
- Разве вы не слыхали поговорки: "Когда Спящий проснется"? Когда вы
лежали бесчувственный и неподвижный, к вам приходили тысячи людей.
Тысячи... В первый день каждого месяца вас одевали в белое платье, и
тысячи людей проходили мимо, чтобы взглянуть на вас. Еще маленькой
девочкой я видела вас, у вас было такое бледное и спокойное лицо...
Она отвернулась и принялась разглядывать панно. Голос ее оборвался.
- Когда я была маленькой девочкой, я часто смотрела на ваше лицо... Оно
казалось мне олицетворением божественного долготерпения. Вот что мы думали
о вас. Вот как мы смотрели на вас...
Она обернулась и подняла на него свои сверкающие глаза, голос ее
зазвенел.
- В городе, по всей земле мириады мужчин и женщин надеются на вас и
ждут.
- Неужели?
- Острог не может вас заменить... Никто не может.
Грэхэм удивленно смотрел на нее, пораженный ее волнением.
Сначала она говорила с усилием, потом собственная речь воодушевила ее.
- Неужели вы думаете, - продолжала девушка, - что вам суждено было
прожить ту первую жизнь в далеком прошлом, потом заснуть и после стольких
надежд и ожиданий пробудиться от вашего чудесного сна только затем, чтобы
бесполезно прожить еще одну жизнь? Неужели же исчезнут надежды чуть ли не
всего мира? Разве вы можете снять с себя эту ответственность и передать ее
другому человеку?
- Я знаю, что власть моя велика, - ответил Грэхэм, запинаясь. - Вернее,
кажется, что велика... Но так ли это в действительности? Все это похоже на
сон. Реальна ли моя власть или же это только великое заблуждение?
- Да, реальна, - подтвердила девушка, - если только вы решитесь...
- Но ведь моя власть, как и всякая другая, - только иллюзия. Она
реальна, пока люди верят в нее.
- Если только вы решитесь, - повторила девушка.
- Но...
- Массы верят в вас и пойдут за вами...
- Но я ничего не знаю. Решительно ничего... Все эти советники. Острог.
Они умнее, хладнокровнее, предусмотрительнее меня, они так много знают. О
каких несчастных вы говорите? Думаете ли вы...
Он замолчал, словно не решаясь говорить.
- Я еще так молода, - ответила девушка. - Но я знаю, что в мире много
неправды и угнетения. Разумеется, мир изменился с ваших времен, сильно
изменился. Я молилась о том, чтобы мне увидеть вас и рассказать обо всем.
Да, мир изменился. Но внутренняя болезнь, вроде рака, разъедает его и
отравляет жизнь. - Она повернула к нему свое пылающее лицо. - Я много об
этом думала. Я не могла не думать: моя жизнь сложилась несчастливо. Люди
теперь не свободны, они не стали лучше людей вашего времени. Но это еще не
все. Город - это тюрьма. Каждый город теперь - тюрьма. А ключи у Маммоны.
Мириады, несчастные мириады людей мучатся от колыбели до могилы. Разве это
справедливо? Неужели так и будет всегда? Хуже, чем в ваше время. Повсюду
мучения и заботы. Вас окружает мишурный блеск, а тут же рядом - нищета и
рабство. Да, бедные понимают все это, они знают, что плохо. Те самые люди,
которые несколько дней назад шли на смерть из-за вас... Вы обязаны им
жизнью.
- Да, - тихо повторил Грэхэм. - Да, я обязан им жизнью.
- В ваше время, - продолжала девушка, - тирания капитала только
начиналась. Да, это тирания, настоящая тирания. Феодальную тиранию лордов
сменила тирания богатства. В ваши дни половина населения земного шара жила
в деревне. Теперь же города поглотили все население. Я читала старые книги
- сколько в них благородства! В них говорится о любви и долге, о таких
прекрасных вещах! А ведь вы человек того времени.
- А разве теперь?..
- Прибыль и Города Наслаждений - или рабство, безысходное, вечное
рабство.
- Как рабство?
- Да, рабство.
- Неужели еще существуют рабы?
- Хуже. Вот это-то я и хочу вам объяснить, хочу, чтобы вы знали. Я
знаю, что вам это неизвестно. Они скрывают от вас, они хотят вас заманить
в Город Наслаждений. Вы, конечно, замечали не раз мужчин, женщин и детей в
синей холщовой одежде, с худыми желтыми лицами и усталыми глазами?
- Конечно.
- Говорящих на грубом жаргоне?..
- Да, я слышал этот жаргон.
- Это рабы, ваши рабы. Они рабы вашей Рабочей Компании.
- Рабочая Компания! Я что-то слышал о ней. Да, вспоминаю. Я видел ее,
когда бродил по городу после того, как зажгли иллюминацию: громадные
фасады зданий, окрашенных в синий цвет. Вы говорите о ней?
- Да. Но как мне объяснить вам все? Конечно, эта синяя форма поразила
вас. Почти треть всего населения носит ее, и с каждым днем число их все
увеличивается: Рабочая Компания растет.
- Но что такое эта Рабочая Компания?
- В ваше время как поступали с умирающим от голода народом?
- У нас были работные дома, которые содержались на средства прихожан.
- Работные дома! Нам говорили о них на уроках истории. Рабочая Компания
заменила работные дома. Возникла она - может быть, вы помните? - из
религиозной организации, называвшейся Армией спасения и преобразовавшейся
в коммерческое предприятие. Сперва у них были как будто благие цели -
спасти народ от ужасов работных домов. Теперь я вспоминаю, это была чуть
ли не первая организация, которую закупил ваш Опекунский Совет. Он купил
Армию спасения и реорганизовал ее. Сначала там давали работу бездомным и
голодным.
- Вот как!
- Теперь у нас нет работных домов, нет убежищ и благотворительных
учреждений - ничего, кроме Рабочей Компании. Конторы ее раскинуты повсюду.
Синий цвет - ее форма. Каждый мужчина, женщина или ребенок, если он
голоден, не имеет ни дома, ни друзей, должен или умереть, или попасть в
лапы Компании. Эвтаназия не для бедняков, им нечего надеяться на легкую
смерть. В Компании найдется и пища, и приют, и синяя форма для каждого
приходящего; форма - непременное условие при вступлении. Компания платит,
но требует работы; когда рабочий день окончен, она возвращает рабочему
одежду и выбрасывает его на улицу.
- Неужели?
- Разве это не кажется вам ужасным? В ваше время люди умирали с голоду
на улицах. Не спорю, это было плохо. Но они умирали людьми. А эти люди в
синем... У нас есть пословица: "Надел синее - до смерти не снять".
Компания торгует их трудом и старается обеспечить себя рабочими руками.
Человек является в Компанию голодный, умирающий, он ест и отсыпается в
течение суток, потом работает день, а к вечеру его выбрасывают на улицу.
Если он работал хорошо, он получает пенни, может пойти в театр, в дешевый
танцевальный зал или кинематограф, пообедать или переночевать. Он бродит
по городу, пока есть деньги. Нищенствовать не позволяет полиция. Да никто
и не подает. На другой или на третий день он снова является в Компанию и
продает себя. В конце концов его собственное платье истреплется или до
того загрязнится, что он начинает стыдиться. Тогда он вынужден работать
месяцы, чтобы заработать новое, если оно еще ему нужно. Множество детей
родится в Компании. Матери должны отработать за это месяц, а дети, которых
воспитывают и содержат до четырнадцати лет, - два года. Разумеется, дети
воспитываются для синей формы. Так вот что такое Рабочая Компания.
- Значит, в городе совсем нет свободных рабочих?
- Ни одного. Они все или в тюрьме, или же носят синюю форму.
- А если кто-нибудь не согласится работать на этих условиях?
- Большинство соглашается. Компания всесильна: она может перевести на
тяжелую работу, лишить еды и, наконец, заклеймить большой палец того, кто
откажется работать, и его никуда не будут принимать. И потом, куда же
деться? Поездка в Париж стоит два льва. Для непослушных, наконец, есть
тюрьмы, темные, ужасные, где-то там, глубоко внизу. В тюрьму у нас ничего
не стоит попасть.
- Неужели треть всего населения носит синюю форму?
- Даже больше трети. Несчастные, униженные труженики, без надежды, без
радости, разжигаемые рассказами о Городах Наслаждения, сами насмехаются
над своим жалким положением, над своим несчастьем. Они слишком бедны даже
для эвтаназии, которая доступна только богатым самоубийцам. Искалеченные,
отупевшие, миллионы людей по всему свету испытывают только лишения и
неудовлетворенные желания. Они родятся, мучаются и умирают. Вот каков этот
новый для вас мир.
Грэхэм молчал, подавленный.
- Но ведь теперь, после революции, - сказал он, - все это должно
измениться. Острог...
- Мы надеемся. Весь мир надеется. Но Острог не хочет ничего сделать. Он
просто политикан. По его мнению, так и должно быть. Ему нет до этого
никакого дела. Он хочет оставить все по-прежнему. Все богатые, все
влиятельные, все счастливые согласны с ним. Они пользуются народом как
оружием в политике, они наживаются на его несчастьях. Но вы пришли к нам
из более счастливого века, и весь народ надеется только на вас.
Он взглянул на нее. В глазах ее блестели слезы. Грэхэм был взволнован.
Он забыл о городе, о борьбе, о всех этих людских массах и молча смотрел на
нее, тронутый ее одухотворенной красотой.
- Но что же мне делать? - спросил он, не отрывая от нее глаз.
- Управлять, - тихо ответила она, наклоняясь к нему. - Править миром на
благо и счастье людей, как еще никогда никто не правил. Вы можете, вы
должны. Народ волнуется. По всей земле волнуется народ. Он ждет только
слова, слова от вас - и он восстанет. Даже средние слои недовольны и
волнуются. От вас скрывают все, что происходит. Народ не хочет больше
подставлять свою шею под ярмо, отказывается выдать оружие. Острог против
своей воли пробудил в народе надежду.
Сердце Грэхэма учащенно билось. Он старался вникнуть в ее слова.
- Им нужен только вождь, - сказала она.
- А потом?
- Вы можете захватить весь мир.
Он сел и задумался. Потом вдруг заговорил:
- Старая мечта, я тоже грезил когда-то о свободе и счастье. Неужели это
только мечта? Разве может один человек, один человек...
Голос его оборвался.
- Не один человек, а все люди. Им нужен только вождь, который высказал
бы их смутные желания.
Грэхэм покачал головой. Несколько минут оба молчали.
Внезапно он поднял голову, и взгляды их встретились.
- У меня нет вашей веры, - снова заговорил он. - У меня нет вашей
молодости. Эта власть тяготит меня. Нет, дайте договорить. Я намерен, не
скажу - водворить справедливость, у меня нет сил для этого, но я все же
хотел бы принести людям пользу. Я не в состоянии водворить на земле
золотой век, но во всяком случае я стану управлять сам. Вы точно пробудили
меня ото сна... Вы правы. Острог должен знать свое место. Я научусь... Я
обещаю вам одно: рабство будет уничтожено.
- А вы будете управлять сами?
- Да. С одним условием...
- С каким?
- Что вы поможете мне.
- Я? Такая юная девушка!
- Да. Разве вы не видите, как я одинок?
В ее глазах промелькнуло сочувствие.
- Нечего говорить, что я всегда готова помочь вам, - сказала она.
Она стояла перед ним прекрасная, восторженная, в ореоле величия и
героизма; он не смел дотронуться до нее, коснуться ее руки - их словно
разделяла бездна.
- Я буду управлять, - тихо сказал он. - Я буду управлять... вместе с
вами.
Оба молчали. Раздался бой часов. Девушка все не отве...
