Герберт Уэллс. Сон
страница №10
...ресле и слушала, не сводя с меня глаз.- Надо мне было повидать ее, Гарри, а не полагаться сразу на твои
слова, - сказала она. - Хотя у меня и сейчас не укладывается в сознании,
как это можно вынести, чтобы тебя кто-то целовал, когда любишь другого.
Правда, ты сам говоришь, что она до этого выпила вина. Мы ведь, женщины,
не все устроены одинаково. Каких только не встретишь - мир велик. Есть и
такие, что теряют голову от первого поцелуя. Мы с тобой, Гарри, - другое
дело. Вот ты сидел, говорил, а я думала: до чего же мы оба, в сущности,
похожи на покойницу маму, хоть она и воевала со мной! Нам надо следить за
собой хорошенько - не то в два счета станем сухарями. А Хетти твоя была
молода - много ли она понимала? Один только раз оступилась, а разбита
целая жизнь... Я и не подозревала, Гарри, как все было на самом деле.
И Фанни стала вспоминать, какое впечатление произвела на нее когда-то
Хетти, какая она живая, темпераментная, какая тонкая, интересная
собеседница.
- Я еще, помню, сказала себе, когда вы ушли: вот в ком есть изюминка!
Первая остроумная женщина на моем веку. В ней какая-то особенная поэзия:
что ни скажет - все получается немножко иначе, чем у других. Каждая фраза
- как цветок в живой изгороди. Правда. Она и сейчас такая?
- Х-мм... Я до сих пор не задумывался. Да, пожалуй, действительно есть
своеобразная поэзия. Я, кстати, только на днях вспоминал - что это она
тогда сказала, когда мы встретились в первый раз? Что-то такое...
- Стоит ли повторять ее слова, Гарри. Остроумие - оно цветет только на
корню. Если сорвешь - увянет. Взять хотя бы нас с тобой, Гарри: смекалкой
бог не обидел и разумом, но такой блеск - это нам не дано.
- Я тоже всегда любил ее слушать...
Я подробно изложил Фанни план действий и объяснил, что требуется от
нее. Сам я Хетти больше не увижу. Те сто фунтов, что мы сумели набрать, ей
передаст Фанни. Она же свяжется с приятельницей, которую Хетти будет
сопровождать, и посадит Хетти на пароход. Фанни слушала меня серьезно и
соглашалась.
Когда я кончил, она задумалась.
- Отчего бы тебе самому не отвезти ее в Канаду, Гарри? - внезапно
спросила она.
Я отозвался не вдруг.
- Не хочу.
- Ты ведь по-прежнему любишь Хетти, я вижу.
- Любишь... Не надо мне этого.
- Не надо? Быть с ней вместе?
- Исключено. Зачем только задавать такие мучительные вопросы? Все
умерло.
- А воскресить нельзя? И почему исключено? Из гордости?
- Нет.
- Почему же?
- Милли.
- Ты не любишь Милли.
- Этого я тебе не разрешаю касаться, Фанни. И потом, я ее люблю.
- Не так, как Хетти.
- Совсем иначе. Но Милли мне верит. Полагается ка меня. Предать Милли -
все равно, что вытащить деньги из детской копилки...
- Это ужас, до чего благородно мужчины относятся к нелюбимым женам, - с
горечью заметила Фанни.
- Ньюберри - другое дело, - сказал я. - У меня сынишка. Работа. И -
хоть ты не желаешь этого признать - я все-таки люблю Милли.
- В известном смысле. Интересно тебе с нею? Весело?
- Я ей верю, и я привязан к ней. А насчет Хетти... Ты не совсем
понимаешь. Я ее люблю. Больше всего в мире люблю. Но наша встреча -
свидание скорбных призраков в лунную ночь. Мы умерли друг для друга. Ты
нас не сравнивай с собой, это совсем не то. Я вижу, что Хетти в аду, и
сделаю, кажется, все на свете, чтобы ее вызволить. Но мне с ней даже
встречаться незачем. Только бы вытащить ее из этой идиотской помойной ямы,
чтобы она могла начать все сызнова. Мне больше ничего не надо. Ей - тоже.
Быть снова вместе? Обменяться поцелуем любви? После того, как мы сами
осквернили и ограбили себя? А сколько зла я ей принес!.. Куда нам! Ты,
видно, путаешь нас с кем-то, Фанни. Ты, видно, судишь о нас с Хетти по
кому-то еще.
- Может быть. Да, наверное. Ну что ж, значит, она едет в Канаду и
начинает все сначала. Отойдет, поправится, воспрянет духом... С ее
темпераментом, Гарри, нельзя жить в одиночестве, без мужчины, который
любил бы ее.
- Пусть себе живет, пусть любит. Возьмет другую фамилию. И друзья будут
рядом, не дадут в обиду... Пусть забудет. Пусть для нее начнется новая
жизнь.
- С другим?
- Может, и так.
- И тебе ничего?
Это было очень больно, но я сдержался.
- Какое я теперь имею право думать об этом?
- Будешь, все равно. И останешься жить со своей супругой, которую
ценишь и уважаешь. И которая до того скучна и пресна, что впору
повеситься.
- Нет. С матерью моего ребенка. С верной подругой, которая связала со
мной свою судьбу. И потом у меня есть работа. Быть может, для тебя все это
ничто. А с меня и этого довольно. Мне есть чему посвятить жизнь. Да, я
люблю Хетти. Я хочу помочь ей вырваться из западни, в которую она попала.
Но разве это значит, что я обязан добиваться невозможного?
- Серые будни, - сказала Фанни.
- А вся наша жизнь - не серые будни?..
- И тут, - сказал Сарнак, - я произнес пророческие слова. Я произнес
их... Когда? Две тысячи лет назад или две недели? Здесь, в маленькой
гостиной Фанни, этом уголке старого мира, я, плоть от плоти этого мира,
предсказал, что не вечно мужчинам и женщинам страдать, как страдаем мы. Я
говорил, что мы пока только жалкие дикари, а наше время - лишь хмурая заря
цивилизации. Мы страдаем оттого, что дурно обучены, дурно воспитаны,
ужасающе невежественны во всем, что касается нас самих. Однако, - говорил
я, - мы уже сознаем, как мы несчастны, и в этом залог того, что настанут
лучшие дни, когда добро и разум взойдут над миром и люди перестанут мучать
себя и других, как мучают сегодня повсюду и везде, во всех концах нашей
земли, при всех законах и ограничениях, в ревности и злобе...
- Сейчас еще слишком темно вокруг, - говорил я, - и нам не видно, куда
идти. Каждый бредет наугад и спотыкается, каждый сбивается с пути.
Напрасно стал бы я сейчас гадать, что правильно, а что нет. Как я сейчас
ни поступлю, все будет скверно. Мне надо бы по-настоящему уехать с Хетти и
снова стать ее возлюбленным. Я и рад бы, что скрывать? Но я обязан
остаться верным Милли, верным делу, которое нашел себе в жизни. Направо
повернешь или налево - обе дороги сулят лишь раскаяние да печаль. И вряд
ли во всем нашем сумрачном мире, Фанни, найдется хоть одна душа, которая
не оказалась бы, рано или поздно, перед таким же тяжким выбором. Я не
обрушу свод небесный на голову Милли. Я не могу: она доверилась мне. А
ты... Ты моя милая сестра, и я тебя люблю. Мы ведь с тобой всегда любили
друг друга. Помнишь, как ты, бывало, водила меня в школу? Как крепко
держала за руку, когда мы шли через дорогу? Вот и теперь: не делай так,
чтобы мне стало еще тяжелей. Только помоги мне вызволить Хетти. И не
терзай меня. Она полна жизни, молода, и она - Хетти. Там, далеко, она по
крайней мере сможет все начать заново...
И все-таки я еще раз увиделся с Хетти, прежде чем она оставила Англию.
Она написала мне в Сандерстоун-Хаус и предложила встретиться.
"Ты так добр ко мне, - писала она. - Это почти так же хорошо, как если
б ты не ушел от меня тогда. Ты благородная душа, ты вернул мне счастье. У
меня столько надежд! Я уже сейчас в радостном волнении при одной мысли об
океане, об огромном корабле. Нам дали проспект с изображением парохода -
ни дать ни взять роскошный отель; и на плане точно обозначено, в каком
месте наша каюта. Канада, королева снегов, - как чудесно! А по пути -
Нью-Йорк. Нью-Йорк, фантастический, неповторимый - утесы, громады окон,
уходящие в самое небо. А мои новые вещи - какой восторг! Я иногда тайком
забегаю к Фанни, чтоб хоть потрогать их. Да, я взволнована, благодарна,
да, я исполнена надежд. Но, Гарри, Гарри, сердце мое болит и болит. Я хочу
тебя видеть. Знаю, что я не заслужила, но хочу тебя увидеть еще раз. У нас
все началось с прогулки - так отчего бы нам и не кончить прогулкой? В
четверг и пятницу вся шайка будет в Лидсе. В любой из этих дней я могла бы
отлучиться из дому хоть до вечера, и будет просто чудо, если кто-нибудь
узнает. Жаль, что нельзя повторить ту нашу первую прогулку. Наверное, это
слишком далеко и трудно. Что ж, мы ее отложим, Гарри, до тех времен, когда
умрем и станем двумя дуновениями ветерка в траве или пушинками, летящими
бок о бок. Но ведь у нас с тобой была и другая прогулка - помнишь, когда
мы отправились в Шир и прямо через северные холмы дошли до Летерхеда? Под
нами раскинулся Вилд, а на горизонте, далеко-далеко, были видны и наши
холмы, южные. Сосны и вереск, холмы, холмы... И запах дыма - внизу жгли
сухие листья..."
Ответ я должен был написать на адрес Фанни.
Конечно же, мы совершили эту прогулку - влюбленные, которые воскресили
лишь тень своей любви. Мы даже не вели себя, как влюбленные, хотя
поцеловались при встрече и само собою подразумевалось, что поцелуемся на
прощание. И разговаривали мы, наверное, как усопшие души, что вспоминают
мир, в котором жили некогда. О чем мы только не говорили тогда - даже о
Самнере! Сейчас, на пороге избавления, весь ужас Хетти перед ним и вся
былая ненависть исчезли. Самнер, рассказывала она, полон страсти к ней,
она ему по-настоящему нужна; это несправедливо, более того, губительно для
него, что она его презирает. Это ранит его чувство собственного
достоинства, приводит в исступление, толкает на отчаянные поступки.
Другая, любящая женщина не пожалела бы труда, чтобы смотреть за ним,
заботиться, как подобает настоящей жене, и, глядишь, сделала бы из него
человека.
- Но я, Гарри, никогда не любила его, хоть и старалась. Правда, я вижу,
когда и отчего ему бывает больно. Я знаю, что порой он страшно мучается.
Он творит подлые дела, но ведь от этого ему не легче...
Самнер, как выяснилось, еще и тщеславен. Ему стыдно, что он неспособен
прилично заработать. Он очень быстро катится на преступную дорожку, а у
нее нет власти удержать его.
Как сейчас, слышу голос Хетти, вижу ее на широкой верховой тропе меж
пышных кустов рододендронов. Серьезно, ровно, доброжелательно рассказывала
она про этого прохвоста, который обманул, сломил ее, надругался над нею. В
тот день я увидал ее с какой-то новой стороны, но это была, конечно, все
та же Хетти - прежняя, милая Хетти, которую я любил, которую я оттолкнул и
потерял, умная, быстрая и больше наделенная чуткостью, чем волей...
Долго сидели мы на самом гребне над Широм, откуда открывался особенно
привольный и красивый вид. Мы вспоминали прежние счастливые дни в Кенте,
говорили о просторах, раскинувшихся перед нами, и о пути через океан, о
Франции - обо всем на свете.
- У меня такое чувство, - сказала Хетти, - как, бывало, в детстве, в
конце школьной четверти. Я уезжаю, передо мной мир нового. Надень
платьице, Хетти, надень шляпку, тебя ждет большой корабль. Мне и жутко и
все-таки радостно... Жаль только... Ну, да что там!
- Жаль только?..
- О чем же мне еще жалеть!
- Ты хочешь...
- Что пользы? Праздные мечты.
- Я связан, Хетти. И работа. Я начал и должен довести до конца. Но если
хочешь знать, я мечтаю о том же. О господи, если б желания могли избавить
нас от оков!
- Ты нужен здесь. Будь даже моя воля, Гарри, я все равно не взяла бы
тебя с собой. Ты сильный человек, ты выдержишь. Будешь заниматься делом,
для которого ты создан. А я положусь на судьбу. Там, вдали отсюда, многое,
пожалуй, забудется - и Самнер и это безвременье. Зато я буду часто думать
о тебе, о наших южных холмах и о том, как мы с тобой сидели рядом...
Быть может, - продолжала Хетти, - рай - это такое место, как здесь.
Высокий склон, куда ты добрался наконец. Твои труды, твои усилия, надежды,
разочарования, маята, несбыточные желания, горькая ревность, зависть - все
это позади, с этим покончено раз и навсегда. Ты здесь. Ты сел и отдыхаешь.
И ты не один. С тобою твой любимый, он рядом, он легонько касается тебя
плечом, вы сидите близко, очень тихо, и все грехи прощаются тебе; твои
ошибки, заблуждения - их словно не бывало. Тебя захватывает красота, ты
растворился в ней, вы растворились в красоте вдвоем, вы все забыли вместе,
вы растаяли; все горести исчезли, все обиды и печали, и ничего уж не
осталось больше, лишь ветерок на склоне, да солнце, да вечный покой... И
все это, - Хетти проворно вскочила на ноги и выпрямилась, - все это пустой
звук, и только! Ах, Гарри! Вот чувствуешь что-то, а попытаешься сказать -
и получается одна шелуха. До Летерхеда нам с тобой еще идти и идти, а ведь
к семи тебе надо домой. Так что вставай, Гарри. Вставай, дружище, и пошли.
Ты самый хороший на свете, ты просто прелесть, что пошел со мной сегодня.
Я, честно говоря, побаивалась, что ты скажешь: неблагоразумно...
Уже под вечер мы добрались до деревушки Литтл-Букхэм и здесь выпили
чаю. До станции оставалось еще около мили. Едва мы поднялись на платформу,
как показался лондонский поезд. Пока все шло хорошо.
И тут грянул первый гром. В Летерхеде, когда мы с Хетти сидели у
окошка, глядя на перрон, мимо нас к соседнему купе просеменил низенький и
румяный человечек; судя по виду - конюх или что-нибудь в этом роде.
Простоватый, приземистый, с еврейским носом, из-под которого торчал кончик
сигары. Уже садясь в вагон, он случайно бросил взгляд в нашу сторону. Миг
сомнения - и в глазах его блеснула уверенность. Хетти отшатнулась от окна.
- По вагонам! - объявил кондуктор, давая свисток.
Поднялась толчея, и человечек скрылся из виду.
Хетти была бледна, как полотно.
- Я знаю этого типа. И он меня. Это Барнадо. Что теперь делать?
- Ничего. Он с тобой близко знаком?
- Заходил к нам домой раза три...
- Может быть, он тебя как следует и не узнал...
- Нет, думаю, узнал. Что, если пожалует на той остановке, чтобы
окончательно удостовериться... Как быть - притвориться, что это не я? Не
узнавать? Или ответить...
- Притвориться... А ну как все равно узнает? Почует неладное - и сразу
к твоему супругу! Наоборот: если ты будешь держаться как ни в чем не
бывало, он, возможно, и не подумает ничего особенного. Скажи, что я твой
двоюродный брат или, там, зять. Нельзя давать ему повод для подозрений -
он тут же доложит Самнеру. А так, может, и не додумается... Но, Хетти, так
или иначе, ты завтра едешь в Ливерпуль. Какое это имеет значение - узнал
или нет?
- Я о тебе беспокоюсь.
- Так он ведь не знает меня. Насколько я могу судить, никто из этой
компании меня в глаза не видел...
Поезд сбавил ход у следующей станции, и мистер Барнадо был уже тут как
тут: сигара, все честь честью, глаза блестят от любопытства.
- Точно: Хетти Самнер, а я что говорю? И кого только, бывало, не
повстречаешь - чудеса!
- Мистер Дайсон, мой зять, - представила меня Хетти. - Ездили с ним
проведать его дочурку.
- А мне и невдомек, миссис Самнер, что у вас есть сестра.
- У меня нет сестры, - с грустной ноткой в голосе возразила Хетти. -
Мистер Дайсон - вдовец...
- Ах, извиняюсь. Не сообразил, - сказал мистер Барнадо. - И который
годок дочурке, мистер Дайсон?
Что сделаешь? Пришлось тут же на месте изобретать сиротку, описывать и
обсуждать ее. У мистера Барнадо оказалось целых три дочери, и - боже, до
чего он был знаток по части детей! Как разбирался в особенностях каждого
возраста! Просто беда. Он, несомненно, был образцовый отец. Я старался как
мог, поощряя изъявления отцовской гордости со стороны мистера Барнадо и
скромно отказывая в них себе. И все-таки с каким огромным облегчением
услышал я наконец:
- Ух ты! Никак уж Эпсом! Приятно было познакомиться, мистер... А черт!
Я забыл.
- Диксон, - поспешно подсказала Хетти, и мистер Барнадо, рассыпавшись в
прощальных любезностях, удалился из вагона.
- Слава тебе, господи, что ему не в Лондон! - вздохнула Хетти. - В
жизни не встречала человека, чтоб так не умел лгать, как ты, Гарри. Ну,
кажется, сошло благополучно.
- Сошло, - согласился я.
И все же, пока мы доехали до Лондона, где нам с ней предстояло
расстаться навсегда, мы раза три возвращались к этой неожиданной встрече,
вновь и вновь успокаивая себя этим "все сошло благополучно".
Простились мы на вокзале Виктория - довольно сдержанно. Мистер Барнадо
вернул нас, так сказать, в будничную и прозаическую атмосферу. Мы даже не
поцеловались напоследок. Теперь для нас весь мир был полон чужих и
внимательных глаз.
- Все хорошо, - бросил я Хетти на прощание деловым, бодрым тоном - то
были последние мои слова, обращенные к ней.
На другой день, потихоньку выскользнув из дому, Хетти уехала в
Ливерпуль, где ее встретили друзья, и навсегда скрылась из моей жизни.
Первые три-четыре дня я не особенно ощущал тяжесть этой второй разлуки
с Хетти. Я был еще слишком поглощен подробностями ее отъезда. На третий
день она прислала мне в Сандерстоун-Хаус телеграмму (так назывались в наши
дни сообщения, передаваемые по беспроволочному телеграфу). "Отъездом
благополучно. Погода дивная. Бесконечно благодарю, люблю". Шли дни, и
постепенно чувство утраты овладело мною; сознание безграничного
одиночества росло и ширилось, пока, подобно ненастной туче, не затянуло
мой духовный горизонт. Отныне я был совершенно убежден, что ни одно живое
существо, кроме Хетти, не может дать мне истинного счастья. А я второй раз
отвергаю возможность быть с ней вместе... Мне, видно, нужна была любовь
без жертв, а в старом мире, как представляется мне теперь, любовь
доставалась человеку лишь неслыханно дорогой ценой: ценою чести, любимой
работы, ценою унижений и мук. Я уклонился, не уплатил этой цены за Хетти,
и вот она уходит, унося из моей жизни все трогательное и непередаваемое,
что составляет сущность любви: нежные и смешные прозвища, привычные
маленькие ласки, грациозные движения души и тела, минуты веселья и
гордости и полного понимания. С каждым днем моя любовь уплывала от меня
все дальше на запад. Днем и ночью все неотступнее преследовало меня
навязчивое видение: содрогаясь от мерного биения машин, рассекая крутые и
пенистые валы, движется по неспокойным водам Атлантики огромный пароход.
Клубы черного дыма вырываются из высоких труб и вьются на ветру. Я видел
эту океанскую махину то под лучами солнца, то под ночными звездами,
залитую светом от носа до кормы.
Меня томило горчайшее раскаяние, я предавался бесконечным фантазиям.
Вот я лечу за океан вдогонку за Хетти и внезапно появляюсь перед ней:
"Хетти, я не могу так. Я пришел к тебе..." А между тем все это время я ни
на шаг не отступал от избранного мною пути. Я допоздна засиживался за
работой в Сандерстоун-Хаусе. Я делал все, чтобы направить свое воображение
по другому руслу: задумал два новых псевдонаучных издания, добросовестно
водил Милли по ресторанам, театрам и интересным выставкам. И где-нибудь в
разгар осмотра я вдруг ловил себя на непрошеной мысли: а что сказала бы о
той или иной картине Хетти, окажись она сейчас рядом?.. Однажды в
Элпайн-Гэллери была устроена небольшая выставка пейзажей, среди которых
было несколько картин с ландшафтами холмов. Одна из них изображала залитый
солнцем склон под сонными барашками облачков. Почти как свидание с самою
Хетти...
Ровно через неделю после того, как Хетти прибыла в Нью-Йорк, мне было
суждено впервые столкнуться с Самнером. Произошло это в тот час, когда я
обыкновенно приходил на работу. Я как раз только что свернул с Тоттенхэм
Корт-роуд в переулочек, ведущий к воротам Сандерстоун-Хауса. Здесь же, в
переулочке, ютилась плохонькая пивная, а у ее дверей на тротуаре в
выжидательной позе торчали два субъекта. Один, низенький и румяный, с
еврейским лицом, шагнул мне навстречу. В первый момент я его совершенно не
узнал.
- Мистер Смит? - Он ощупал меня настороженным, цепким взглядом.
- К вашим услугам, - отозвался я.
- Часом, не мистер Дайсон, э? Или Диксон? - злорадно ухмыльнулся он.
"Барнадо!" - вспыхнуло в моей памяти. Я узнал. Наверное, меня выдало
выражение лица: наши глаза встретились, и между ними не было тайн.
- Нет, мистер Барнадо. (Боже! Какой я идиот!) Моя фамилия - просто
Смит...
- Ничего, мистер Смит, ничего, - с изысканной вежливостью успокоил меня
Барнадо. - Мне только померещилось, что я вас - словно бы - уже где-то
встречал. - Он обернулся к своему приятелю и слегка повысил голос. -
Точно, Самнер, он самый. Как дважды два.
Самнер! Я взглянул на этого человека, сыгравшего столь зловещую роль в
моей судьбе. Он был примерно моего роста и сложения; угреватый блондин в
клетчатом сером костюме и серой, видавшей виды фетровой шляпе. Он мог бы
сойти за моего сводного брата, которому не повезло в жизни. Мы обменялись
враждебными, любопытными взглядами.
- Боюсь, я не тот, кто вам нужен, - бросил я Барнадо и пошел дальше. Я
не видел смысла в том, чтобы вступать с ними в переговоры тут же, на
улице. Если уж встреча так или иначе неминуема, пусть она хотя бы
произойдет в тех условиях, которые я сам сочту удобными, и не сейчас, а
немного погодя, когда я успею продумать обстановку. Я услышал за спиной
какую-то возню.
- Заткнись ты, дурень! - раздался голос Барнадо. - Ты же узнал, что
требуется.
Минуя комнаты и коридоры Сандерстоун-Хауса, поднялся я к себе в кабинет
и тут, оставшись наедине с собой, сел в кресло и крепко выругался. С
каждым днем после отъезда Хетти во мне росла уверенность, что хоть это по
крайней мере не случится. Я рассчитывал, что Самнер легко, надежно и
окончательно выведен из игры.
Я взял блокнот и стал набрасывать примерную схему ситуации. "Основные
условия", - написал я. - "1. Чтобы не напали на след Хетти. 2. Милли не
должна ничего знать. 3. Никакого шантажа".
Я подумал.
"Но если солидный куш..." - начал я и тут же зачеркнул.
Так. Теперь - выделить наиболее существенные моменты.
"Что известно С.? Есть ли улики? Какие? Не ведет ли нить к Фанни? Нет.
Только вместе в поезде. У него будет внутренняя уверенность, но кого еще
это убедит?"
Я написал новый заголовок: "Какой тактики держаться с ними?"
Я обдумывал план действий, а рука моя выводила на бумаге причудливые
виньетки и фигурки... Кончилось тем, что я разорвал исписанную страницу на
мелкие кусочки и выбросил в корзину для бумаг. В дверь легонько постучали.
Вошла курьерша и подала мне анкетный бланк, на котором значились два
имени: Фред Самнер и Артур Барнадо.
- Почему не указано, по какому делу?
- Они говорят, вы знаете, сэр.
- Это не отговорка. Я требую, чтобы каждый посетитель заполнял бланк.
Извольте передать им, что мне некогда принимать без дела посторонних
людей. Я слишком занят. Попросите указать все, что требуется.
Вот бланк снова на моем столе. Ага: "По вопросу о пропавшей без вести
жене мистера Самнера".
Я невозмутимо сощурил глаза.
- Не помню, чтобы мы получали такую рукопись... Скажите, что до
половины первого я занят. Потом мог бы уделить минут десять только одному
мистеру Самнеру. Подчеркните: одному. При чем тут мистер Барнадо, не ясно.
Дайте им понять, что я не принимаю каждого встречного.
Курьерша больше не появлялась. Я вернулся к своим размышлениям. Ничего,
до половины первого их воинственный пыл поостынет. Оба скорее всего
явились откуда-нибудь с окраины, так что деться им некуда, будут ждать на
улице или в пивной. К тому же мистера Барнадо собственные дела, возможно,
призовут обратно в Эпсом. Он меня опознал, стало быть, его миссия
выполнена. Во всяком случае, я не намерен вести переговоры с Самнером при
свидетеле. Если появится вместе с Барнадо, не приму. Для Барнадо у меня
один план, для Самнера - другой. Обоим вместе не подойдет.
Моя тактика отсрочек оказалась удачной. В половине первого Самнер
пришел уже один. Его провели ко мне.
- Садитесь, - коротко бросил я и, откинувшись на спинку кресла, смерил
его глазами. Я молчал. Я ждал, чтобы он начал первый.
Несколько мгновений Самнер медлил. Он, видимо, рассчитывал, что я для
начала задам ему вопрос и тут-то он мне ответит! Вместо этого его
заставляют плюхнуться на стул и разглядывают как ни в чем не бывало. Это
сразу смешало его карты. Он попытался было смутить меня свирепым взглядом,
но я продолжал изучать его физиономию бесстрастно, словно географическую
карту. И, вглядываясь в него, я чувствовал, как стихает, гаснет моя
ненависть. Его нельзя было ненавидеть: это был не тот случай. Такое жалкое
и посредственное лицо увидел я, такое глупое, безвольное, кое-как
слепленное, смазливенькое... Оно то и дело подергивалось от нервного тика.
Соломенные усики были подстрижены неровно: с одной стороны короче. Узел
потрепанного галстука распустился и съехал вниз, открыв запонку и несвежий
воротничок. Пытаясь придать своей физиономии грозное выражение, он скривил
рот, вытянул шею и что было сил вытаращил на меня свои голубенькие,
довольно водянистые глазки.
- Где моя жена, Смит? - произнес он наконец.
- Далеко, мистер Самнер, не достать. Ни мне, ни вам.
- Куда вы ее спрятали?
- Она уехала. Я тут ни при чем.
- Она вернулась к вам.
Я покачал головой.
- Где она, вы знаете?
- Ее нет и не будет, Самнер. Вы ее выпустили из рук.
- Я? Это вы ее выпустили, я и не подумаю! Не на такого напал. Берет,
понимаешь, девчонку, женится, балуется с ней, а когда попался человек,
который чуть больше него похож на мужчину и обращается с ней как положено,
тогда он ее бросает, разводится, причем разводится, когда у нее не
сегодня-завтра будет ребенок, и после всего начинает подбираться и
подкапываться, чтоб увести ее от человека, которому она отдала свою
любовь...
Тут ему не хватило слов - может быть, и дыхания, - и он замолк. Ему,
очевидно, хотелось вывести меня из терпения, вызвать на скандал. Я не
проронил ни звука.
- Мне нужна Хетти, - вновь заговорил он. - Она моя жена, и я требую ее
назад. Она все равно моя, так что давайте кончайте эти дурацкие шутки, и
чем скорей, тем лучше.
Я подался вперед и положил локти на стол.
- Вы не получите ее назад, - очень спокойно сказал я. - Что думаете
предпринять по этому поводу?
- Да черт же побери, я все равно ее верну! Пускай меня хоть вздернут за
это...
- Вот именно. Что ж вы все-таки намерены предпринять?
- Ха - все! А что мне? Я муж.
- Ну, а дальше?
- Она у вас.
- Увы, нет.
- Факт тот, что у меня пропала жена. Я могу пойти в полицию.
- Ради бога! И что будет?
- Заявлю на вас, и вами займутся.
- Не выйдет. Они меня не тронут. У вас пропала жена, вы идете в
полицию. Прекрасно! Полиция начинает расследование и накрывает всю вашу
шайку. Там, я думаю, только и ждут удобного момента. Беспокоить _меня_? С
какой стати! Это у вас все подвалы перероют, чтоб найти труп, - и в этом
доме и в том, где вы жили раньше. И обыск вам устроят и все обшарят сверху
донизу. А что не сделает полиция, докончат ваши же дружки.
Самнер наклонился вперед и скорчил невообразимую гримасу, чтобы придать
своим словам больший вес.
- Видели-то ее в последний раз с вами.
- Попробуйте, докажите.
Самнер смачно выругался.
- Он вас своими глазами видел!
- Буду категорически отрицать. Да и свидетель у вас с душком. Это,
знаете, скользкое дело, когда исчезает женщина, а ты соглашаешься возвести
поклеп на человека, которого невзлюбил ее муж. Я бы, Самнер, на вашем
месте не становился на такой путь. Допустим даже, Барнадо вас поддержит, -
что вы этим докажете? Знаете вы еще кого-нибудь, кто якобы видел меня с
Хетти? Никого. И не узнаете...
Мистер Самнер потянулся рукою к моему столу. Он сидел слишком далеко,
и, чтоб ударить кулаком как следует, ему пришлось подвинуться вместе со
стулом. Удар все же получился довольно неубедительный.
- Слушайте, вы. - Он облизнул губы. - Мне нужна моя Хетти, и я ее
получу. Вы тут сейчас сидите гоголем, и сам черт вам не брат. Но ничего.
Вы у меня еще попляшете. Думает, увел жену, пугнул меня, и я отстану. Нет,
ошибся, голубчик. Ну, скажем, я не пойду в полицию. Скажем, я буду
действовать напрямик. Что, если я загляну к вам домой и подниму шум при
вашей супруге?
- Это будет скверно, - признался я.
Самнер поспешил закрепиться на выгодных позициях:
- Еще как скверно!
Я задумчиво посмотрел на его театрально-злодейскую физиономию.
- Что ж, скажу, что об исчезновении вашей жены мне ничего не известно,
а вы лгун и шантажист. Люди мне поверят. Моя жена поверит мне безусловно.
Она не позволила бы себе усомниться в моих словах, будь ваша версия даже в
десять раз более правдоподобна. Тоже мне обвинители, вы и ваш друг
Барнадо! Скажу, что вы просто полоумный ревнивый осел, а если вы все-таки
не угомонитесь, то и в тюрьму посажу. Я, знаете, не очень буду плакать,
если вы попадете за решетку. Мне в вас давно уж кое-что не нравится - так,
пустячки... Совсем неплохо будет сквитаться.
Моя взяла! Он был ошарашен и зол, но я уже ясно видел, что крыть ему
нечем.
- И вы знаете, где она? - спросил он.
Меня слишком захватил этот поединок - я послал благоразумие к чертям.
- Я знаю, где она. Только, что бы вы ни учинили, вам ее не видать. И -
как я уже успел заметить - что вы можете предпринять по этому поводу?
- О господи, что ж это, - пробормотал он. - Моя законная жена...
Я откинулся в кресле и посмотрел на свои ручные часы, как бы говоря,
что аудиенция окончена.
Он встал.
- Ну-с? - Я смерил его веселым взглядом.
- Послушайте, - сбивчиво начал он. - Это у вас не пройдет. Ей-богу...
Она мне нужна, говорю я вам! Мне нужна Хетти. Я желаю, чтобы она была со
мной, и я с ней буду поступать, как мне вздумается. Вы что, вообразили,
будто я это так и оставлю? Это я-то? Она моя, ты, ворюга поганый...
Я взял со стола эскиз какой-то иллюстрации и, держа его в руке,
устремил на Самнера взор, исполненный кротости и долготерпения. Видно, это
его взбесило:
- Разве я не женился на ней - а кто меня заставлял? Самому нужна? Так
какого же дьявола не держался за нее, когда она была при тебе? Ну нет, не
пройдет этот номер. Сказано - не пройдет!
- Самнер, друг мой, я ведь уж вам говорил: что вы можете здесь
поделать?
Он перегнулся через стол и наставил на меня пистолетом свой палец.
- Сквозняк сквозь тебя пропущу. - Он потряс пальцем у меня перед носом.
- Сквознячок тебе устрою.
- Ничего, я как-нибудь рискну.
Он довольно обстоятельно изложил мне, что он обо мне думает.
- Не берусь оспаривать ваши соображения, - отозвался я. - По-видимому,
наш обмен мнениями, в общих чертах, завершен. Сейчас сюда войдет мой
секретарь, прошу вас, не нужно ее смущать.
И я нажал кнопку звонка на своем столе.
Его реплика "под занавес" прозвучала довольно беспомощно:
- Мы еще поговорим. Я слов на ветер не бросаю.
- Не споткнитесь, там порог, - сказал я.
Дверь закрылась. Нервы мои были натянуты, я весь дрожал от возбуждения,
но я торжествовал. Я чувствовал, что одержал верх, что я и дальше с ним
справлюсь. Не исключено, что он пустит в ход оружие. У него, вероятно,
есть револьвер. Только надо сперва еще выследить меня, подстеречь,
набраться храбрости... Десять шансов против одного, что на это его не
хватит, десять против одного, что он промахнется. Это слабое,
подергивающееся личико, эти дрожащие руки... Будет палить кое-как, не
целясь, раньше времени. А если и попадет, все шансы за то, что только
легко ранит. Тогда я буду настаивать на своей версии. Милли, вероятно,
будет расстроена на первых порах, но с нею я как-нибудь улажу.
Долго еще сидел я так, обдумывая, прикидывая, разбираясь в положении
вещей. И чем больше я размышлял, тем больше мне нравилась занятая мною
позиция. Было уже два часа, когда я - с большим опозданием - отправился в
клуб завтракать. Я заказал себе полбутылки шампанского: сегодня не грех
было и кутнуть...
До последней минуты я не верил, что Самнер способен меня застрелить. До
той самой минуты, пока он все-таки не застрелил меня.
Он подстерег меня все в том же переулочке, ведущем во двор
Сандерстоун-Хауса, когда я возвращался на службу после завтрака. Со
времени нашего столкновения прошла ровно неделя, я уж начал надеяться, что
он примирился со своим поражением. Самнер успел уже где-то выпить, и при
виде его раскрасневшейся физиономии, полуразъяренной, полутрусливой, у
меня мгновенно мелькнуло предчувствие того, что может произойти. Помню, я
еще подумал: если что-нибудь случится, надо дать ему бежать, иначе он все
разболтает после моей смерти. Но даже тогда я не верил по-настоящему, что
у него хватит духу меня убить. Я и сейчас не верю. Он выстрелил просто
из-за того, что потерял способность рассчитывать свои движения.
Револьвера он не вынимал, пока я не поравнялся с ним.
- Ну, - проговорил он, - теперь не уйдешь. Где моя жена? - И тут, когда
я оказался в ярде от него, он выхватил револьвер.
Не помню, что я ответил. Кажется: "Ну-ка уберите" - или что-то в этом
роде. И сделал нечаянное движение. Видимо, Самнеру показалось, что я хочу
его обезоружить, потому что в то же мгновение раздался выстрел - мне он
показался очень громким, - и я почувствовал, как меня словно ударили ногой
в поясницу. Револьвер был из тех, что автоматически стреляют все время,
пока нажат спуск. Он выпустил еще две пули; одна попала мне в ногу и
раздробила колено.
- Проклятая штука! - взвизгнул Самнер, швыряя пистолет на землю, словно
тот ужалил его.
Я пошатнулся.
- Спасайся, ты, болван! - крикнул я. - Беги... - Меня качнуло на него,
и его перекошенное от страха лицо вдруг очутилось рядом с моим. Он
оттолкнул меня; я увидел, падая, как он рванулся мимо и бросился бежать в
сторону улицы.
Наверное, упав, я перекатился на спину в полусидячее положение, потому
что отчетливо запомнил, как Самнер, точно напуганный заяц, улепетывает по
переулку и исчезает на Тоттенхэм Корт-роуд. Вот в просвете, где кончается
переулок, проплыл фургон, за ним автобус, точно и не было этих оглушивших
меня выстрелов. Вот так же безучастно показалась и скрылась девушка, потом
мужчина... Ушел! Ах ты, горемычная душонка! Я отнял твою Хетти! А
теперь...
Сознание мое работало четко и ясно. То место, куда вошла пуля, онемело,
но боли я не ощущал. Меня больше занимало раздробленное колено. Что за
месиво! Лохмотья штанины, клочья алой массы, маленькая розоватая штучка с
острыми краями - должно быть, конец кости... Дурацкий вид.
Вокруг откуда-то возникли люди. Что они говорят... Это они набежали с
нашего двора или из пивной. Я принял мгновенное решение.
- Пистолет. Разрядился у меня в руке. - Я закрыл глаза. "Больница", -
тревожно пронеслось в сознании.
- Тут близко мой дом. Риджент-парк, Честер-Террас. Восемь. Туда -
пожалуйста.
Я слышал, как повторили мой адрес. Вот голос привратника
Сандерстоун-Хауса.
- Да, верно. Мистер Мортимер Смит. Могу я чем-нибудь помочь, мистер
Смит?
Что было дальше, я помню лишь в общих чертах. Когда меня тронули с
места, появилась боль. Очевидно, я изо всех сил заставлял себя
сосредоточиться на том, что говорить и как себя вести. Остальное прошло
мимо, не оставив четкого следа в памяти. Кажется, я раза два терял
сознание. Каким-то образом во всем этом принимал участие Ньюберри.
По-моему, он отвез меня домой на своем автомобиле. Он спросил - это я как
раз помню очень ясно:
- Как это произошло?
- Пистолет разрядился в руке, - ответил я.
Зато одна мысль вошла в мое сознание прочно: что бы ни случилось, он не
должен попасть на виселицу, этот жалкий, безмозглый, затравленный
проходимец Самнер. Что бы ни случилось - нельзя, чтобы всплыла история с
Хетти. Если она раскроется, Милли подумает только одно: что я изменял ей и
поэтому Самнер меня убил. С Хетти теперь все в порядке. О Хетти мне больше
беспокоиться нечего. Надо думать о Милли и о Самнере. Странная вещь: с той
самой секунды, как он выстрелил, я почему-то уже знал, что ранен
смертельно.
Вот полное тревоги лицо Милли. Я собрал все силы.
- Несчастный случай, - сказал я ей. - Револьвер выстрелил у меня в
руке.
Вот и моя кровать.
Срезают одежду. К колену прилипла ткань. Новый серый костюм, а я
рассчитывал, что он прослужит все лето...
Возникли две незнакомые фигуры. Наверное, врачи. Шепчутся. Один закатал
рукава. Жирные розовые руки. Губки, таз. Звонкое бульканье воды. Проткнули
чем-то. Опять. А, дьявол! Как больно! Потом что-то жгучее. К чему? В этом
теле, которое они колют и щупают, - я. Я все о нем знаю. И я уверен, что
это конец.
Снова Милли.
- Хорошая моя, - шепчу я. - Дорогая... - И ее горестное, заплаканное
лицо сияет любовью, склоняясь ко мне.
Милли! Какой она молодец! Судьба всегда была не очень-то ж ней
справедлива...
Фанни... Поехал за нею Ньюберри? Во всяком случае, он куда-то исчез.
Она ничего не скажет про Хетти. На нее можно положиться, как на... что?
Как это... Положиться, как на... что-то.
Милые, бедные люди! Как они все всполошились. Просто позор радоваться,
что я ухожу от всего этого.
Да, я был рад. Этот выстрел словно разбил окно в душной комнате. Сейчас
мне хотелось еще только одного: оставить добрые, светлые воспоминания тем
несчастным, которые переживут меня; тем, кто, быть может, обречен еще
долгие годы томиться в мире хаоса и сумбура. Жизнь! Что это был за дикий
клубок нелепейших ошибок! Хорошо хоть, что не придется теперь дожить до
старости...
Это еще что за вторжение? Какие-то личности выходят из туалетной
комнаты. Полицейский инспектор в форме. Другой - в штатском. Тоже из
полиции, по всему видно. Ну - теперь держись, настал момент. Голова ясная
- вполне. Надо следить за каждым словом. Если что-нибудь не захочу
ответить, можно закрыть глаза, и все.
- Внутреннее кровоизлияние, - сказал кто-то.
Инспектор присел на кровать - ну и туша! Начал задавать вопросы.
Интересно, успел кто-нибудь заметить Самнера? Самнера, который улепетывал,
точно испуганный заяц. Придется рискнуть.
- Пистолет. Выстрелил в руке, - сказал я.
Что он говорит? Давно ли у меня револьвер?
- Купил сегодня в перерыве на завтрак.
Кажется, он спросил - зачем. Да.
- Поупражняться. Чтобы не разучиться стрелять.
Где? Ему надо знать, где.
- Хайбери.
- В какой части Хайбери?
Хотят разнюхать, откуда револьвер. Не годится. Поиграем в жмурки с
господином инспектором.
- Около Хайбери.
- Значит, не в самом, а около?
Сделаю вид, что путаются мысли и плохо соображаю.
- Да... Где-то там, - туманно отозвался я.
- Закладная лавка?
Лучше не отвечать. Потом - как бы через силу:
- Лавочка... мал...
- Невыкупленный заклад?
На это я ничего не ответил. Хорошо бы добавить еще один штрих к почти
готовой картине. Я заговорил возмущенно и слабо:
- Я думал, он не заряжен. Откуда я знал... что заряжен? Какое право
имеют... продавать заряженный пистолет? Я только хотел посмотреть...
Я замолчал на полуслове, прикидываясь. Что впал в изнеможение. Потом
понял, что не прикидываюсь, Что я в самом деле изнемог. Ах, черт! Нет,
выдохся, точка.
Я падал, я летел вниз, из этой спальни, от этой горсточки людей. Вот
они уменьшаются, тускнеют, блекнут... Еще что-нибудь надо сказать? Пусть,
все равно. Поздно. Я погружаюсь, проваливаюсь в сон, такой глубокий,
бездонный...
Где-то вдали осталась маленькая комнатка, крохотные фигурки людей.
- Отходит... - тоненько сказал кто-то.
Я на мгновение пришел в себя.
Послышался шорох платья: ко мне подходила Милли... А потом... потом я
услышал вновь голос Хетти и открыл глаза. И я увидел прелестную лужайку,
горы и Хетти, которая склонилась надо мной. Только теперь это была моя
милая Санрей, владычица моей жизни. Солнце заливало нас светом, ложилось
на ее лицо. Я потянулся - у меня слегка затекла спина и неловко
подвернулось колено...
- И я сказала: "Проснись!" - и встряхнула тебя за плечо, - закончила
Санрей.
- Тут подошли мы с Файрфлай, - подхватил Рейдиант. - И еще посмеялись
над тобой.
- А ты сказал: "Значит, другая жизнь все-таки существует", - добавила
Файрфлай. - Подумайте, и это только сон... Да, это замечательный рассказ,
Сарнак. И знаешь, ты все-таки заставил меня поверить, что это быль.
- Но ведь так оно и есть, - сказал Сарнак. - Вчера я был Гарри
Мортимером Смитом. Я убежден в этом не меньше, чем в том, что сегодня,
здесь, я - Сарнак.
ЭПИЛОГ
Хозяин гостиницы пошевелил догорающие поленья, и они вспыхнули в
последний раз.
- Я тоже, - произнес он с глубочайшим убеждением. - Эта история -
правда.
- Но как это может быть? - спросила Уиллоу.
- Я бы скорей поверил, что это правда, - заметил Рейдиант, - если б
Сарнак не ввел в свой рассказ Санрей под видом Хетти. С каждым словом
Хетти становилась все больше похожа на его милую подругу и наконец совсем
растворилась в ней.
- Но если Смит - как бы прообраз Сарнака, - возразила Старлайт, -
естественно, что он отдал свою любовь прообразу Санрей!
- Ну хорошо, а как же быть с другими? - настаивала Уиллоу. - Узнал ты в
них кого-нибудь из ваших близких? Есть, скажем, в нашем мире Фанни? Или
Матильда Гуд и братец Эрнст? А мать Сарнака - была она похожа на Марту
Смит?
- И все же, - веско сказал хозяин, - эта история не сон. Это -
воспоминание, вспорхнувшее из глубокой тьмы забвения и залетевшее в
родственный мозг.
- Ведь что такое личность? - стал рассуждать вслух Сарнак. - Личность
неотделима от памяти. Если воспоминания Гарри Мортимера Смита живы в моем
мозгу, стало быть, я и есть Смит. Я так же уверен в том, что две тысячи
лет назад был Смитом, как что сегодня утром я Сарнак. У меня и прежде иной
раз бывало во сне такое чувство, будто я живу чьей-то забытой жизнью. Вам
не случалось испытывать нечто подобное?
- Мне, например, - заявил Рейдиант, - приснилось на днях, что я
пантера. Я повадился совершать набеги на одну деревеньку, где возле хижин
играли голые ребятишки и бегали псы, - очень вкусные песики... Три года на
меня охотились, ранили пять раз и уж потом только застрелили. Отлично
помню, как я загрыз какую-то старушку, собиравшую хворост, и спрятал часть
трупа под корнями дерева, чтобы прикончить назавтра. Очень был живой сон.
И ничего страшного во всем этом я не видел, когда он мне снился. Правда,
это был не такой ясный и последовательный сон, как твой. Ясность и
последовательность несвойственны мозгу пантеры; вспышки интереса
перемежаются в нем с периодами апатии и полного забвения.
- А когда дети видят страшные сны? - спросила Старлайт. - То они
попадают в дремучие леса, где рыскают хищные звери; то кто-то долго
гонится за ними, и им едва удается спастись... Быть может, это в их мозгу
оживают воспоминания каких-то давно исчезнувших существ? Что знаем мы о
природе памяти, помимо того, что она является функцией мозга? Что знаем об
отношениях между сознанием и материей, сознанием и энергией? Четыре
тысячелетия люди ломают себе над этим головы, но и сегодня известно не
более того, что знали еще в Афинах, когда учил Платон и творил Аристотель.
Да, развиваются науки, и растет могущество человека, но только в строгих
рамках: от рождения до смерти. Мы можем подчинить себе и время и
пространство, но одну тайну мы не постигнем никогда: что мы такое, отчего
нам дано быть материей, наделенной чувством и волей... Нам с братом много
приходится работать с животными, и я все больше убеждаюсь: они - то же,
что и я. Животное - инструмент с двадцатью струнами, а человек - с
десятком тысяч, но это один и тот же инструмент; одно и то же заставляет
звучать наши струны; то, что убивает животных, смертельно и для нас. Жизнь
и смерть заключены внутри невидимой сферы, которая вечно служит нам
пределом. Жизнь не в силах прорваться за этот рубеж; смерть - вольна. Что
такое воспоминания, мы сказать не можем. И почему бы мне не верить, что
после нашей смерти они уносятся, подобно сеточкам осенней паутины, витают
неведомо где и могут вернуться рано или поздно, сплетаясь с такими же
летучими паутинками? Кто взялся бы противоречить мне? Быть может, жизнь с
самого своего возникновения вплетает ниточки в ткань воспоминаний.
Возможно, нет такой пушинки в прошлом, которая бы не оставила воспоминаний
о себе - и они здесь, они нас окружают! Когда-нибудь - как знать - люди
научатся ловить эти забытые паутинки, сплетать их нити воедино, пока не
восстановят ткань минувшего и жизнь не явится пред ними цельной, единой.
Тогда только, пожалуй, и разобьется невидимая сфера... Впрочем, как бы то
ни было, чем бы ни объяснялись подобные явления, я всей душой готова
верить, что Сарнак действительно - и без всяких чудес - проник в недра
воспоминаний невыдуманного человека, который жил и страдал две тысячи лет
назад. Я верю, потому что рассказ его полон жизненной правды. С начала и
до конца я чувствовала: о чем бы нам ни вздумалось спросить в любой момент
- какие пуговицы были на его пиджаке, какова глубина сточной канавы у края
тротуара, почем он покупал сигареты, - немедленно последует ответ,
уверенный и точный, какого нам не дал бы ни один историк.
- Я тоже верю, - сказала Санрей. - Сама я не помню, чтоб я была Хетти,
но этот Смит... Во всех его словах и поступках, даже самых суровых и
черствых, я узнаю Сарнака. Я ни минуты не сомневаюсь, что Сарнак прожил
эту жизнь на самом деле.
- Но эта жестокость! - воскликнула Файрфлай. - Эта бесчеловечность!
Тоска и боль в каждом сердце!
- Так, может быть, это всего лишь сон, - упорствовала Уиллоу.
- Я думаю сейчас даже не о варварстве, - продолжала Файрфлай. - Да,
войны, болезни, изломанные, укороченные жизни, уродливые города, убогая
природа - все так. Но страшней всего эти сердца, истерзанные скорбью; эта
всеобщая неприязнь друг к другу, неумение понять другого, ощутить горечь
его обманутых надежд, напрасных желаний - проявить участие к нему. Я
вспоминаю эту быль и не могу найти в ней ни одной живой души, которая была
бы счастлива, как счастливы мы с вами. Это с начала до конца история
загубленной любви, стремлений, бескрылых, точно мухи на липкой бумаге,
история запретов и искусственных преград. И все - во имя чего? Все лишь из
злобы и гордыни. В целом мире - ни одного щедрого сердца, готового давать,
давать, не размышляя, не считая... Бедная Милли! Думаешь, Сарнак, она не
знала, как мало ты ее любил? Думаешь, ее ревность не была рождена
сомнением и страхом?.. Жизнь, целая молодая жизнь, шутка ли - четверть
века, и за все эго время бедняга Гарри Смит так и не встретил ни одного
счастливого человека, а сам один лишь раз подошел к порогу счастья! А ведь
он только один из десятков, сотен миллионов! От колыбели и до гроба шли
они тяжким, мучительным путем, шагали неуклюжей поступью, давя и
отталкивая друг друга...
Нет, этого хозяин гостиницы вынести не мог!
- Но было хоть какое-то счастье! - едва не плача, возопил он. -
Счастливые минуты, настроения...
- Урывками, проблесками - пожалуй, - сказал Сарнак. - Но, по совести
говоря, я думаю, что Файрфлай права. Во всем моем мире не найти было
человека, прожившего счастливую жизнь.
- А дети?
- Я сказал - жизнь, не часть жизни. А дети будут смеяться и прыгать -
пусть недолго, - даже если они родились в аду.
- И из этой тьмы, - сказал Рейдиант, - человечество за каких-нибудь
двадцать коротких веков пришло к светлой, вольной жизни, полной терпимости
и милосердия...
- Для меня лично это очень слабое утешение, - заявила Файрфлай, - когда
я думаю о тех загубленных жизнях!
- Постойте! - вскричал хозяин. - А не в том ли разгадка, что каждый из
нас, рано или поздно, находит в сновидении печальную, некогда прожитую
жизнь? Тогда бы еще можно примириться. Это означало бы, что каждый
горестный призрак наших воспоминаний обрел сегодня счастье в этой жизни и
справедливость восстановлена. Вот где дано вам утешиться, бедные души, - в
этой стране вашей мечты, стране, где сбываются все ваши надежды. Здесь вы
живете вновь в более полном и гармоническом воплощении. Здесь влюбленных
не разлучают за то, что они любят, здесь твоя любовь не мука для тебя...
Да, теперь я вижу, почему это правда, что человек бессмертен: иначе какой
же вопиющей несправедливостью должен быть весь его крестный путь! Сколько
их было на земле, добрых малых, вроде меня, общительных и дородных
весельчаков, великих ценителей вин и кулинарии, любивших людей, пожалуй,
так же нежно, как ту еду, что их питает... Конечно же, и меня в один
прекрасный день посетят воспоминания глубокой старины, когда я был
содержателем какого-нибудь жалкого кабачка с правом торговли спиртными
напитками, забитым, затравленным, неимущим трактирщиком, с горечью и
стыдом обносившим посетителей дрянным зельем... И все его обиды и тревоги
вновь оживут во мне, счастливом управляющем этой милой моему сердцу
гостиницы. Если тот несчастный был я, мне больше ничего не нужно. Но если
то был другой добрый человек, который умер, так и не познав утешения,
значит, в сердце бога нет справедливости. А потому, отныне и навсегда, я
нерушимо верую в бессмертие - не из желания урвать себе местечко в
будущем, но во имя загубленных жизней прошлого. Взгляните-ка! -
встрепенулся он. - Наступает утро. В щели между шторами видно, что за
окнами светлей, чем в доме. Отправляйтесь-ка вы теперь на воздух
полюбоваться, как встает солнце в горах. Я приготовлю каждому по чаше
теплого питья, и мы соснем часок-другой, а там позавтракаете - и в путь.
- То была жизнь, - сказал Сарнак, - и то был сон. Сон в этой жизни, но
ведь и эта жизнь - тоже сон... Сны во сне; сны, в которых спишь и видишь
сновидения. И так, пока в конце концов, быть может, мы не придем к тому,
кто видит все эти сны, - к существу, в котором заключено все сущее. Нет
предела чудесам, которые творит жизнь, как нет предела красоте, которую
она рождает.
Сарнак встал и откинул тяжелую штору.
- Мы проговорили всю ночь. Целую ночь провели мы с вами в темном мире
Смутной эпохи, и вот уж близится рассвет.
Он вышел на крыльцо гостиницы и остановился, глядя на горы, которые
выступали из туманной мглы таинственными темно-синими глыбами, вознося
свои вершины навстречу алой заре.
Он стоял совсем тихо, и мир, казалось, тоже замер, и лишь издалека,
снизу, легким облачком поднималось из горной дымки разноголосое щебетание
птиц.
