Герберт Уэллс. Анна-Вероника
страница №2
...поразили меня. Ну... они граничат с непристойностью. Ходяттакже всякие слухи насчет его ассистента Кейпса. Так или иначе. Это
человек, который не довольствуется своей наукой, он пишет еще статьи для
ежемесячных обозрений. Словом, решено: ты туда не поступишь.
Молодая девушка выслушала это заявление молча, она смотрела, опустив
голову, на пламя газового камина, но на ее лице, обращенном к камину,
появилось упрямое выражение, вдруг подчеркнувшее скрытое сходство между
дочерью и отцом. Затем она снова обратилась к мистеру Стэнли, и губы ее
задрожали:
- Значит, когда я окончу колледж, мне предстоит вернуться домой?
- По-моему, это вполне естественно.
- И бездельничать?
- Молодая девушка найдет себе дома немало дел.
- Пока кто-нибудь не сжалится и не женится на мне?
Он поднял брови, будто кротко укоряя ее; затем нетерпеливо топнул ногой
и взялся за бумаги.
- Послушай, отец, - сказала она изменившимся голосом, - а если я не
подчинюсь?
Он взглянул на нее, словно она высказала совершенно новую мысль.
- А если, например, я все-таки пойду на этот бал?
- Не пойдешь.
- Так... - У нее на миг перехватило дыхание. - А разве ты можешь
помешать мне пойти?
- Но я же запретил тебе! - сказал он резко.
- Да, знаю. А если я все-таки пойду?
- Послушай, Вероника! Нет, нет. Так нельзя. Пойми же меня! Я тебе
запрещаю. Я не хочу даже слышать, что ты мне не подчинишься, я не желаю
этого. - Он говорил теперь очень громко. - Я запрещаю!
- Я готова отказаться от любого намерения, если ты мне докажешь, что
оно дурное.
- Ты откажешься от всего, от чего, по-моему, тебе следует отказаться!
Наступила пауза, они пристально смотрели друг на друга, лица у них были
красные и полные упрямства.
Девушка пыталась с помощью каких-то удивительных, скрытых и незаметных
для него усилий сдержать подступавшие слезы. Но, когда она заговорила, ее
губы дрогнули и слезы полились из глаз.
- Я решила пойти на этот бал, - пролепетала она. - Я решила пойти на
этот бал. Я хотела спокойно все обсудить с тобой, но ты не желаешь ничего
обсуждать. Ты не терпишь никаких возражений.
Когда он увидел ее слезы, его лицо выразило торжество и вместе с тем
растерянность. Он встал, видимо, желая обнять ее, но Анна-Вероника быстро
отступила, вынула носовой платок, торопливо провела им по лицу, судорожно
глотнула и перестала плакать.
- Послушай, Вероника, - сказал он уже без всякой иронии, и в его голосе
зазвучала просьба, - Вероника, это же просто неразумно. Мы же хотим тебе
добра! Мы с тетей заботимся только о твоем благе!
- Но вы мне жить не даете! Дышать не даете!
Мистер Стэнли потерял терпение. Он явно решил запугать ее:
- Это еще что за вздор? Бред какой-то! Но ты ведь живешь, дорогая моя,
ты дышишь! У тебя есть дом. Есть знакомые, друзья, положение в обществе,
братья и сестры, все преимущества. Но всему этому ты предпочитаешь
сомнительные курсы или еще там не знаю что, где препарируют кроликов, или
танцевать ночи напролет в диких костюмах с какими-то случайными знакомыми
- художниками и бог знает с кем! Нет... Так жить нельзя! Ты просто с ума
сошла! Не понимаешь, о чем ты просишь и чего ты хочешь. У тебя нет ни
здравого смысла, ни логики. Очень жалею, что как будто обидел тебя, но все
это я говорю, желая тебе добра. Ты не посмеешь туда идти и не пойдешь! Мое
решение твердо. И это мое решение несокрушимо, как... как алмаз. Придет
время, Вероника, помяни мое слово, придет время, когда ты будешь
благословлять меня за мою сегодняшнюю твердость. Мне очень тяжело огорчать
тебя, но того, чего ты желаешь, не будет.
Он хотел подойти к ней, но она отпрянула, и он остался один на коврике
перед камином.
- Что ж, - сказала Анна-Вероника, - спокойной ночи, отец.
- Как, - удивился он, - ты меня не поцелуешь?
Она сделала вид, что не слышит.
Дверь беззвучно закрылась за ней. А он еще долго стоял перед камином,
обдумывая происшедшее. Потом сел и начал задумчиво и не спеша набивать
трубку...
- Нет, ничего другого я ей сказать не мог, - пробормотал он.
2. АННА-ВЕРОНИКА РАСШИРЯЕТ СВОЙ КРУГОЗОР
- Анна-Вероника, ты пойдешь на Фэдденский бал? - спросила Констэнс
Уиджет.
Анна-Вероника сделала паузу, обдумывая ответ.
- Собираюсь, - сказала она.
- Шьешь себе платье?
- Пойду в том, какое есть.
Они находились в комнате сестер Уиджет; Хетти лежала. У нее было, по ее
словам, растяжение лодыжки, а пестрая компания гостей старалась развлечь
ее. Комната была просторная; в ней царил невероятный беспорядок; на стенах
висели сделанные углем рисунки без рамок - подарки начинающих художников;
распахнутый книжный шкаф, на котором стояли гипсовые слепки и половинка
человеческого черепа, выставлял напоказ набор самых разнообразных книг:
Шоу и Суинберн, "Том Джонс" и "Опыты" Фабиана, Поп и Дюма - все
вперемежку. Констэнс Уиджет сидела, склонив голову, увенчанную пышными
медными волосами, над скудно оплачиваемой работой: она наносила узор по
трафарету на шершавую белую материю, разложив ее на кухонном столе,
который для этой цели притащили наверх; а на ее кровати сидела стройная
особа лет тридцати, в поношенном зеленом платье, причем Констэнс, указав
на нее рукой, представила ее как мисс Минивер. Мисс Минивер взирала на мир
большими чувствительными голубыми глазами, которые казались еще больше
благодаря очкам; нос у нее был красный и защемлен на переносице, губы
капризные и дерзкие. Она быстро переводила взгляд с одного на другого, и
так же быстро двигались ее очки. Казалось, она готова лопнуть от желания
что-то сказать и только ждет подходящего случая. На отвороте ее платья
была пришита пуговица из слоновой кости с надписью: "Избирательное право
для женщин". Анна-Вероника сидела в ногах у страдалицы, а Тедди Уиджет,
юноша атлетического сложения, занимал единственное в комнате кресло -
нечто декадентское и условное, вроде треножника, курил сигареты и старался
скрыть от всех, что смотрит, не отрываясь, на брови Анны-Вероники. Тедди и
был тем самым молодым человеком без шляпы, из-за которого она два дня
назад пошла не по главной улице, а тропинкой через поле. Он был моложе
обеих сестер, воспитывался вместе с ними и привык проводить время в
женском обществе. Ваза с розами, только что принесенными Анной-Вероникой,
украшала общий туалетный столик, а сама она была изящно одета, так как
собиралась пойти под вечер с теткой в гости.
Анна-Вероника решила дать кое-какие пояснения.
- Мне запретили идти на этот бал, - сказала она.
- Здравствуйте! - отозвалась Хетти, повертывая голову, лежавшую на
подушке, а Тедди произнес с глубоким возмущением:
- Боже мой!
- Да, - продолжала Анна-Вероника, - и это все осложняет.
- Тетечка? - спросила Констэнс, которая была в курсе всех дел
Анны-Вероники.
- Нет! Отец. Это... это - серьезное препятствие.
- Почему же он запретил? - осведомилась Хетти.
- Вот в том-то и загвоздка. Я спросила его, почему, и он не привел
никакой причины.
- Вы спросили отца о причине? - произнесла мисс Минивер с подчеркнутым
изумлением.
- Да. Я попыталась объясниться с ним, но он не пожелал. - Анна-Вероника
задумалась. - Именно поэтому, мне кажется, я и должна пойти, - закончила
она.
- Вы спросили отца о причине? - повторила мисс Минивер.
- А мы, бедняжечка моя, обычно все выясняем с нашим отцом, - сказала
Хетти. - Он привык, и ему даже нравится.
- Мужчины, - заявила мисс Минивер, - всегда все делают без причин!
Всегда! И сами этого не ведают. Понятия не имеют! Это одна из их худших
черт, одна из самых худших.
- Но я боюсь, Ви, - заметила Констэнс, - что, если тебе запретили, а ты
все-таки пойдешь, произойдет ужасный скандал.
Анна-Вероника решила быть откровенной до конца. Положение, в которое
она попала, очень тревожило ее, а у Уиджетов ее окружала атмосфера
нетребовательности и сочувствия и вызывала желание многое обсудить.
- Дело не только в танцах, - сказала она.
- Тут еще и курсы, - добавила Констэнс, как более опытная.
- Тут вся ситуация. Видимо, я еще не имею права жить. Не имею права
учиться, расти. Я должна сидеть дома и находиться как бы в подвешенном
состоянии.
- О, какая тоска! - изрекла мисс Минивер гробовым голосом.
- Надо выйти замуж, Ви, - заявила Хетти.
- У меня нет желания.
- Тысячи женщин выходили замуж только ради свободы, - снова изрекла
мисс Минивер, - тысячи! Тьфу! И оказалось, что брак - это еще большее
рабство!
- Должно быть, - заметила Констэнс, продолжая рисовать ярко-розовые
лепестки, - такова наша судьба. Но это ужасно.
- В чем же ты видишь нашу судьбу? - спросила ее сестра.
- В рабстве, угнетении. Когда я об этом думаю, я всякий раз вижу перед
собой мужской сапог. Мы храбро это скрываем, но так оно и есть. Ах, черт!
Брызнула!
Мисс Минивер придала себе внушительный вид. Она обратилась к
Анне-Веронике, словно решила поведать великие открытые ею тайны.
- В том смысле, в каком дело обстоит сейчас, - это верно. Мы живем,
подчиняясь созданным мужчинами законам, и в этом их сила. Фактически
каждая девушка, за исключением очень немногих, которые преподают или
печатают на машинке, да и то им платят гроши и выжимают все соки, -
страшно подумать, как выжимают соки... - Она потеряла нить и не вывела
никакого заключения. После паузы она закончила: - Так будет до тех пор,
пока мы не получим избирательных прав.
- Я всей душой за избирательное право, - сказал Тедди.
- Вероятно, девушкам и впредь будут платить гроши и выжимать из них все
соки, - заметила Анна-Вероника. - Вероятно, нет возможности получить
приличный заработок и стать независимой.
- Женщины фактически лишены экономической свободы потому, - сказала
мисс Минивер, - что у них нет свободы политической. Уж об этом мужчины
позаботились. Единственная профессия, которая считается для женщины
подходящей, - разумеется, кроме сцены, - это преподавание, и тут мы
буквально топчем Друг друга. Все остальное - юриспруденция, медицина,
биржа, - к ним предрассудки закрывают нам доступ.
- Существует еще живопись, - заметила Анна-Вероника, - и литература.
- Талант есть далеко не у всех. Да и тут перед женщинами не открыта
широкая дорога. Мужчины против нас. Что бы мы ни сделали, все сводится на
нет. Самые лучшие романы написаны женщинами, а посмотрите, как до сих пор
мужчины иронизируют над женщинами-романистками. Если женщина хочет
выдвинуться - у нее только один путь: понравиться мужчинам. Они
воображают, что мы только для этого и существуем!
- Мы скоты, - заявил Тедди, - скоты!
Однако мисс Минивер не обратила внимания на его признание.
- Конечно, - продолжала мисс Минивер вибрирующим от волнения голосом, -
конечно, мы нравимся мужчинам. Мы обладаем этим даром. Мы видим их со всех
сторон и все, что в них скрыто, видим их насквозь, и многие из нас молча
пользуются этим для наших целей. Не все, но многие из нас. Пожалуй,
слишком многие, Интересно, что сказали бы мужчины, если бы мы сбросили
маски, если бы мы объяснили им, какого мы в действительности мнения о них!
На ее щеках вспыхнул лихорадочный румянец.
- Материнство - вот в чем наша гибель, - добавила она.
Затем она пустилась в длинные, путаные и патетические
разглагольствования относительно положения женщины, пересыпая их
неожиданными выводами. Констэнс продолжала рисовать, Анна-Вероника и Хетти
слушали, а Тедди издавал сочувственные восклицания и курил одну за другой
дешевые сигареты. Свои слова она сопровождала короткими жестами и, сжав
плечи, как бы выставляла вперед голову; ее взгляд порой устремлялся на
Анну-Веронику, порой на стену, где висел снимок с Аксенштрассе, возле
Флюэлена. Анна-Вероника следила за выражением лица мисс Минивер: та и
смутно привлекала ее и смутно отталкивала какой-то своей физической
неполноценностью и судорожными движениями; девушка недоумевала, и ее
тонкие брови были слегка нахмурены. В сущности, вся речь мисс Минивер
состояла из обрывков чужих суждений, прочитанных книг и доказательств, на
которые она просто ссылалась, не пытаясь в них проникнуть, и все это
подавалось под соусом какого-то необоснованного энтузиазма, неглубокого,
но пылкого. Анна-Вероника до известной степени научилась в Тредголдском
колледже распутывать нити сбивчивых утверждений и почему-то была уверена,
что во всей этой неразберихе звонких фраз все же кроется что-то подлинное,
значительное. Но уловить его было очень трудно. Она не понимала звучавшей
во всем этом враждебности к мужчинам, озлобленной мстительности, от
которой горели щеки и глаза мисс Минивер, и негодования против какой-то
накапливавшейся годами несправедливости, которая становилась под конец
невыносимой. Она лично и не подозревала об этой невыносимой
несправедливости.
- Мы явление родовое, - продолжала мисс Минивер, - а мужчины -
эпизодическое. Они ужасно горды, но это так. В каждом виде животных самки
важнее, чем самцы, и самцы должны им понравиться. Взгляните на петухов, на
соревнование между самцами, оно происходит повсюду, только не у людей.
Олени, быки - все бессловесные животные должны бороться за самку, так
везде в природе. И лишь у человека самец играет главную роль; и виной
этому - наше материнство; великая важность нашей роли низводит нас на
низшую ступень. Пока мы были заняты детьми, они похитили у нас наши права
и свободы. Дети сделали нас рабынями, а мужчины воспользовались этим
обстоятельством. Как говорит миссис Шэлфорд, это победа случайного над
основным. Как ни странно, у первых живых существ не было самцов, совсем не
было. Это уже доказано. Они появились только у низших организмов, - она
попыталась рядом мелких жестов изобразить шкалу постепенного развития
жизни, казалось, она подносит к глазам экземпляры этих существ и смотрит
на них сквозь очки, - среди ракообразных, где самцы стояли неизмеримо ниже
самок - просто этакие прихлебатели. Смешно было глядеть на них. И среди
человеческих существ женщины были в самом начале правительницами и
вождями; они владели всей собственностью, они изобрели искусства.
Первобытное общество было матриархатом. Да, матриархатом! А "венец
творения" - мужчина был на побегушках и делал, что ему прикажут.
- И это действительно было так? - спросила Анна-Вероника.
- Это доказано, - ответила мисс Минивер и добавила: - Американскими
профессорами.
- Но как же они доказали?
- С помощью науки, - пояснила мисс Минивер и торопливо продолжала
говорить, причем, когда она риторическим жестом вытянула руку, в порванной
перчатке мелькнула узкая полоска пальцев. - А взгляните на нас сейчас!
Посмотрите, чем мы стали! Игрушками! Хрупкими безделушками! Инвалидами! Мы
превратились в паразитов и а игрушки!
Анна-Вероника почувствовала, что все это нелепо, но, как ни странно,
правда. Хетти, на лице которой время от времени появлялось выражение
сочувствия, тоже решила высказаться. Она отважно воспользовалась
риторической паузой, сделанной мисс Минивер, и, не поднимая головы,
заявила:
- Игрушки - это не совсем то. Никто мной не играет. И никто не смотрит
на Констэнс или на Ви как на хрупкую безделушку.
Тедди пробормотал что-то нечленораздельное, словно в горле у него
происходил уличный скандал; казалось, какое-то замечание тут же задушено
противником, и Тедди заторопился похоронить его, усиленно кашляя.
- Пусть лучше и не пытаются, - продолжала Хетти. - Дело не в том, что
мы игрушки; мы мусор, мы горсть горючего, и это горючее нельзя оставлять
без присмотра. Мы представительницы рода, и наше дело - материнство. Все
это хорошо, но никто не желает этого признавать из страха, чтобы все мы не
воспламенились и не начали выполнять свое назначение, не дожидаясь
дальнейших разъяснительных бесед. А разве мы ничего не знали? Вся беда
была раньше в нашем возрасте. Мужчины обычно женились, когда нам было
семнадцать, сразу начиналась брачная жизнь, и мы не успевали протестовать.
А зачем это делалось - они сами не понимали. Одному богу известно, зачем.
А теперь они женятся на большинстве из нас, когда нам уже все двадцать, и
мы выходим замуж все позднее и позднее. А до замужества мы слоняемся без
дела. И вот тут открывается какая-то пропасть, и никто не знает, что с
нами делать. Мир запружен бесполезными и ожидающими женихов дочерьми.
Слоняться без дела! И вот мы задумываемся и начинаем задавать вопросы, и
вот мы уже ни то, ни другое. С одной стороны, мы человеческие существа, а
с другой - самки, пребывающие в ожидании.
Мисс Минивер с недоумением следила за разговором, ее губы шевелились,
казалось, она вот-вот разразится бесполезными сентенциями. Тот метод
мышления, который был в ходу у Уиджетов, представлял большую трудность для
ее теоретически не развитого ума.
- Единственное средство - избирательное право, - начала она
нетерпеливо. - Дайте нам это...
Анна-Вероника довольно бесцеремонно перебила мисс Минивер.
- В том-то и дело, - сказала она, - никто не знает, что с нами делать.
Им нечего нам предложить.
- Они умеют одно, - подхватила Констэнс, наклонив голову и разглядывая
свой рисунок, - держать спички подальше от горючего.
- И не дают нам самим распоряжаться своей жизнью.
- А мы будем настаивать на своем, - продолжала мисс Минивер, - даже
если кого-нибудь из нас убьют за это. - Она сжала губы с отчаянной
решимостью; в ней совершенно явно чувствовалась та жажда борьбы и
самопожертвования, которая спокон веку давала миру мучеников. - Мне бы
хотелось, чтобы каждая женщина, каждая девушка поняла так же отчетливо,
как понимаю я, что значит для нас право голоса. Что оно значит...
Когда Анна-Вероника возвращалась домой по главной улице, она заметила
позади себя легконогого преследователя. Тедди догнал ее, слегка
запыхавшись, его простодушное лицо разрумянилось, светлые волосы были
растрепаны. Он заговорил отрывисто, с трудом переводя дыхание:
- Послушайте, Ви, полминуты, Ви. Вот в чем дело: вы хотите стать
свободной. Так слушайте. Все дело в том, что вы хотите быть свободной. И
мне пришла в голову одна идея. Вы знаете, что делают русские студенты? В
России? Заключают фиктивный брак. Это только формальность. И девушка
освобождается от родительского контроля. Понимаете? Выходите за меня. Вот
и все. Никаких дальнейших обязательств. И без всяких препятствий сейчас же
займетесь делом. Почему бы и нет? Я согласен. Получите брачное
свидетельство. Это я придумал. А мне же нетрудно. Я готов сделать все,
чтобы доставить вам удовольствие, Ви. Все. Я не достоин быть пылью, по
которой вы ступаете. И все-таки вы здесь!
Он умолк.
Анне-Веронике неудержимо хотелось расхохотаться, но это желание прошло,
когда она увидела выражение глубочайшей серьезности на лице юноши.
- Вы ужасно хороший, Тедди, - сказала она.
Он молча кивнул, слишком взволнованный, чтобы говорить.
- Но все-таки мне непонятно, - продолжала Анна-Вероника, - какое это
имеет отношение к моему теперешнему положению.
- Да нет, я просто предложил. Забудьте об этом. Но если...
когда-нибудь... вы увидите в этом смысл... измените ваше мнение... Я
всегда к вашим услугам. Надеюсь, вы не обиделись. Ну, все в порядке! Я
пошел. Обещал играть у Джексонов. Отчаянные игроки. До свидания, Ви! Я
только предложил. Понимаете? Просто так. Забудьте.
- Тедди, - отозвалась Анна-Вероника, - вы прелесть.
- Ну еще бы! - нервно ответил Тедди и, приподняв воображаемую шляпу,
пошел прочь.
Визит, который Анна-Вероника нанесла под вечер вместе со своей теткой,
вначале имел такое же отношение к разговору у Уиджетов, какое имела бы
гипсовая статуя Гладстона к небрежно разбросанным внутренностям человека
на анатомическом столе. Уиджеты обсуждали интересовавшие их вопросы,
срывая с них все покровы, а Пэлсуорси находили объяснение смысла жизни
прямо на поверхности. Анне-Веронике же казалось, что в окружавшем ее мире,
где все было под чехлами, Пэлсуорси - самые непонятные люди. Умственный
багаж Уиджетов мог быть скуден и потерт, но он был весь перед вами,
неприкрашенный, выцветающий на глазах при безжалостном солнечном свете.
Леди Пэлсуорси была вдовою рыцаря, получившего свои шпоры благодаря
оптовой продаже угля; она происходила из хорошей провинциальной семьи
юристов, известной с семнадцатого века, и состояла в дальнем родстве с
приходским священником - покойным женихом тети Молли. Эта дама являлась
общественным лидером в Морнингсайд-парке и, несмотря на легковесность и
выспренность суждений, была милой и добрейшей женщиной. Вместе с ней жила
некая миссис Прэмлей, сестра местного врача, очень активный и полезный
член Комитета общества вспомоществования обедневшим леди. Обе дамы были
близко знакомы и на дружеской ноге со всей аристократией
Морнингсайд-парка; раз в месяц они принимали у себя днем, и к ним охотно
ходили, иногда устраивали музыкальные вечера, бывали на званых обедах и
сами давали ответные обеды, у них имелась большая крокетная площадка и
площадка для тенниса, и они владели искусством собирать вокруг себя людей.
Они никогда ничего не обсуждали, никогда не спорили, даже не поддерживали
сплетен. Они просто были премилые.
Анна-Вероника очнулась уже на главной улице, которая была
свидетельницей первого сделанного ей предложения; она шагала рядом с
теткой и в первый раз в жизни старалась понять ее взгляды на жизнь. Обычно
тетка держалась с глубокой и спокойной уверенностью, словно знала
решительно все на свете, и не говорила того, что ей известно лишь из
прирожденной деликатности. Но сдержанность, развившаяся в ней благодаря
этой деликатности, была очень велика - кроме вульгарных тем и вопросов
пола, ее молчаливость распространялась на религию и политику, на любые
разговоры о деньгах и преступлениях, и Анна-Вероника недоумевала, не
является ли это исключение стольких тем в конце концов просто их
замалчиванием. Таилось ли какое-нибудь содержание в этих запертых комнатах
тетушкиной мысли? Имелась ли там полная обстановка, лишь слегка
покрывшаяся пылью и паутиной, и ее следовало только проветрить, или там
царила полная пустота, разве что мелькнет таракан и начнет грызть под
полом крыса? Что является умственным эквивалентом крысиного грызения? Этот
образ отвлек ее. А как тетка отнеслась бы к импровизированному предложению
Тедди выйти за него замуж? Какого мнения она была бы о разговоре у
Уиджетов? Допустим, Анна-Вероника сообщит тетке спокойно, но твердо
относительно паразитизма самцов у вырождающихся ракообразных. Девушка едва
сдержала смешок, который показался бы необъяснимым.
Затем в ее сознание потоком хлынули антропологические теории, вызвав
искреннее чувство юмора. Девушку втайне тревожила эта особенность ее ума,
вследствие которой ее мысли вдруг искривлялись, принимая гротескные формы,
словно они поднимали бунт и мятеж. В конце концов, говорила она себе, за
благодушным лицом тетки кроется такое страшное прошлое - не лично ее,
тетки, там был только этот священник и почти невероятная скука, - но
прошлое предков со всякими скандальными событиями: пожарами и убийствами,
экзогамией, женитьбами на похищенных женщинах, наркотиками, каннибализмом!
Прапрабабушки с, быть может, смутно и предварительно намечающимися чертами
сходства с теткой, уж, конечно, менее аккуратно причесанные, с еще не
дисциплинированными манерами и жестами, но все же ее прапрабабки по прямой
линии, одетые в покрашенные вайдой кожи, вероятно, прошли, танцуя, через
короткую и волнующую жизнь. Неужели в умиротворенном мозгу мисс Стэнли не
осталось никаких отзвуков? Эти пустые комнаты, если они были пусты,
являлись как бы эквивалентами своих роскошно убранных предшественниц.
Может быть, очень хорошо, что мы не наследуем воспоминаний.
Анна-Вероника была прямо-таки потрясена возникшими у нее мыслями,
однако продолжала свои причудливые построения. Распахивались дали истории,
и вот уже она вместе с тетей почти вернулась к прежнему состоянию
примитивных, страстных и совершенно неприличных существ, которые жили на
деревьях, повисая на руках, перебрасывались с ветки на ветку и вытворяли
всякие отчаянные штуки... Но, к счастью, они с тетей в это время дошли до
Пэлсуорси, игра воображения Анны-Вероники была прервана, и ей пришлось
вернуться к жизни, прикрытой чехлами.
Анна-Вероника нравилась леди Пэлсуорси оттого, что всегда была ловка,
одета с неизменной тщательностью, держалась с достоинством и взгляд у нее
был спокойный. В ней есть именно та строгость и скромность, которые
девушке необходимы, думала леди Пэлсуорси; она сообразительная, не
болтушка, в ней почти нет ни напористости, не беспорядочности, ни
самоуверенности, столь типичных для современных барышень. Но леди
Пэлсуорси не довелось видеть, как Анна-Вероника мчится, словно ветер, во
время игры в хоккей. Она никогда не видела, как та сидит на столе, не
слышала, как спорит о теологии, и не удосужилась заметить, что фигура у
нее изящная от природы, а не благодаря удачному корсету. Эта дама считала
само собой разумеющимся, что Анна-Вероника носит корсет, может быть,
эластичный, но корсет, сомневаться не приходилось. На самом деле она
видела ее только за чайным столом, в высшей степени подтянутую, как и все
Стэнли. В наши дни существует так много девушек, которые за чайным столом
совершенно неприличны с их неумеренным хохотом, ужасной манерой закидывать
ногу на ногу, вульгарной склонностью к жаргону; правда, они больше не
курят, как курили в восьмидесятых и девяностых годах, но для утонченного
интеллекта - от них все равно, что пахнет табаком. В них нет никакой
любезности, они словно нарочно царапают гладкую и приятную поверхность
вещей. А леди Пэлсуорси и миссис Прэмлей жили на свете ради любезностей и
приятной поверхности вещей. Анна-Вероника принадлежала к числу тех
немногих представительниц молодежи - а их нужно иметь подле себя так же,
как цветы, - которых можно приглашать на небольшие сборища, не рискуя
внести режущий ухо диссонанс. Кроме того, ввиду дальнего родства с мисс
Стэнли они испытывали легкое, но приятное чувство собственности по
отношению к этой девушке. И лелеяли на ее счет кое-какие планы.
Миссис Прэмлей приняла их в изящной, обитой ситцем гостиной,
французские окна которой были распахнуты в сад с его крокетной площадкой,
теннисной сеткой на корте и уходящей вдаль аллеей роз, окаймленных
стройными георгинами и яркими подсолнечниками. Ее понимающий взгляд
встретился со взглядом мисс Стэнли, и, она поздоровалась с Анной-Вероникой
чуть-чуть ласковее обычного. Затем Анне-Веронике пришлось отправиться в
сад, где был накрыт чай и собрались представители элиты Морнингсайд-парка;
там ею завладела леди Пэлсуорси, напоила ее чаем и повела по дорожкам. По
ту сторону лужайки Анна-Вероника увидела и сейчас же притворилась, что не
видит, нерешительно топтавшегося мистера Мэннинга, племянника леди
Пэлсуорси, рослого тридцатисемилетнего молодого человека с красивым,
умным, бесстрастным лицом, густыми черными усами и несколько излишней
размашистостью жестов. Пребывание в гостях свелось для Анны-Вероники к
какой-то игре, в которой она непрерывно и в конце концов безуспешно
старалась избежать разговора наедине с этим господином.
Пользуясь случаем, мистер Мэннинг не раз давал понять Анне-Веронике,
что находит ее интересной, я желал бы, чтобы она заинтересовалась им. Он
был гражданским чиновником с известным положением, и после нескольких
дружеских бесед об эстетике, чувствительных и гуманных, он послал ей
маленький томик, который назвал плодом своих досугов и в котором оказались
действительно тщательно отделанные стихи. Речь шла в них о чувствах
мистера Мэннинга в их самых утонченных аспектах, но, так как мысли
Анны-Вероники были в значительной мере заняты основными вопросами бытия и
она не находила особого удовольствия в метрических формах, книжка до сих
пор оставалась неразрезанной. Поэтому, увидев его, она чуть слышно, но
энергично заметила про себя: "О боже!" - и решила сделать все, чтобы
уклониться от встречи.
Однако мистер Мэннинг нарушил ее тактику, устремившись к ней в ту
минуту, когда она разговаривала с теткой священника насчет новых церковных
ламп, которые якобы издают сильный запах. Он не то чтобы вмешался в
разговор, но как-то навис над ним, ибо был высокого роста и сильно
сутулился.
Лицо его, смотревшее сверху вниз на Анну-Веронику, выражало готовность
ко всяким любезностям.
- Вы сегодня чудесно выглядите, мисс Стэнли, - сказал он. - Как вам,
наверное, хорошо и весело!
При этих словах он просиял и с чрезвычайной экспансивностью пожал ей
руку, и тут в качестве его союзницы неожиданно появилась леди Пэлсуорси и
вывела тетку священника из затруднительного положения.
- Я так люблю теплый конец лета, что просто слов не нахожу! - продолжал
он. - Я пытался это выразить в словах, но тщетно. Этакая кротость, знаете
ли, и щедрость. Тут нужна музыка.
Анна-Вероника кивнула и попыталась согласием скрыть свою
неосведомленность относительно его стихов о лете.
- Как чудесно быть композитором! Восхитительно! Возьмите хотя бы
"Пасторальную" Бетховена; он лучше всех. Вам не кажется? Та-там, та-там.
Анне-Веронике тоже казалось.
- Что вы поделывали после нашей последней беседы? Продолжали
анатомировать кроликов и исследовать суть вещей? Я часто вспоминал тот наш
разговор, очень часто.
Он, видимо, не ждал никакого ответа на свой вопрос.
- Часто, - повторил он со вздохом.
- Как красивы эти осенние цветы! - сказала Анна-Вероника, желая
прервать затянувшееся молчание.
- Пойдемте посмотрим астры в конце сада, - предложил мистер Мэннинг.
И Анна-Вероника почувствовала, что ее уводят еще дальше, и это
уединение вдвоем еще подозрительнее, чем было на краю лужайки, причем вся
компания, поглядывая на них издали, как бы помогала и подталкивала их.
"Черт побери", - сказала про себя Анна-Вероника и приготовилась к ссоре.
Мистер Мэннинг сообщил ей о том, что он любит красоту, и заклинал ее,
чтобы она тоже в этом призналась; затем он стал пространно объяснять, как
именно он любит красоту. Для него, заявил он, красота - оправдание жизни,
он не может представить себе ни доброго поступка, который бы не был
прекрасным, ни прекрасного явления, которое могло бы быть вместе с тем
дурным. Тут Анна-Вероника решилась прервать его и напомнить, что ведь в
истории известно немало случаев, когда очень красивые люди были довольно
плохими, но мистер Мэннинг возразил, что если они были плохие, то едва ли
отличались красотой, а если были действительно красивы, то едва ли были
плохи. Анна-Вероника слушала его несколько рассеянно, когда он сообщил,
что не считает зазорным рабское преклонение перед действительно
прекрасными человеческими существами, и тут они как раз дошли до астр.
Цветы в самом деле разрослись очень густо и были прелестны на фоне шпалеры
из многолетних подсолнухов.
- Глядя на них, мне просто хочется кричать от восторга, - сказал мистер
Мэннинг, взмахнув рукой.
- Они с этом году очень удачны, - отозвалась Анна-Вероника, стараясь не
противоречить ему.
- Мне или хочется кричать от радости, - повторил мистер Мэннинг, - или
плакать. - Он сделал паузу, посмотрел на нее и вдруг конфиденциально
понизил голос: - А порой мне хочется молиться.
- Когда у нас Михайлов день? - спросила Анна-Вероника вдруг довольно
неожиданно.
- Бог знает когда, - ответил мистер Мэннинг и тут же добавил: -
Двадцать девятого.
- А я думала, он бывает раньше, - заметила Анна-Вероника. - Кажется, в
этот день опять соберется парламент?
Вытянув руку, он оперся ею о дерево и скрестил ноги.
- Полагаю, вы не интересуетесь политикой? - спросил он чуть
укоризненно.
- Да нет, до некоторой степени, - отозвалась Анна-Вероника. -
Кажется... это интересно.
- Вы думаете? А я лично интересуюсь такими вещами все меньше и меньше.
- Мне любопытно. Может быть, оттого, что я ничего не знаю. По-моему,
человек интеллигентный должен интересоваться политикой. Ведь она касается
нас всех.
- Сомневаюсь, - заметил мистер Мэннинг с загадочной улыбкой.
- Думаю, что касается. Во всяком случае, это история в ее становлении.
- Некое подобие истории, - ответил мистер Мэннинг и повторил: - Подобие
истории. Но вы посмотрите, как великолепны эти астры!
- Разве вы не считаете, что вопросы политики - очень важные вопросы?
- Важные сегодня, но для вас - не считаю.
Анна-Вероника повернулась спиной к астрам и лицом к дому с таким видом,
словно считала свой долг выполненным.
- Раз уж вы здесь, мисс Стэнли, давайте сядем вон на ту скамейку и
посмотрим вдоль другой дорожки: вид, который нам откроется, один из самых
обычных. Но он даже лучше, чем здесь.
Анна-Вероника пошла в указанном направлении.
- Знаете, я ведь держусь старомодных взглядов, мисс Стэнли. Я считаю,
что женщинам незачем волноваться из-за политических вопросов.
- Я хочу получить избирательные права, - сказала Анна-Вероника.
- Да что вы! - озабоченно отозвался мистер Мэннинг и указал рукой на
аллею, тонувшую в сиреневых и пунцовых тонах. - Лучше уж не надо.
- Почему? - повернулась она к своему спутнику.
- Оттого, что это дисгармонирует со всеми моими представлениями. Образ
женщины для меня - нечто безмятежное, изящное, женственное, а политика -
дело такое грязное, низменное, скучное, склочное... Мне кажется,
обязанность женщины - быть красивой, оставаться красивой и вести себя
красиво, а политика в сущности своей уродлива. Видите ли, я... я поклонник
женщин. Я начал поклоняться им задолго до того, как встретил определенную
женщину, которой мог бы поклоняться, очень задолго. А тут вдруг какие-то
комитеты, избирательные кампании, повестки дня!
- Не понимаю, почему ответственность за красоту должна быть возложена
только на женщин, - заметила Анна-Вероника, вспомнив некоторые рассуждения
мисс Минивер.
- Это лежит в самой природе вещей. Для чего вам, королева, сходить со
своего престола? Если вы это позволяете себе, то мы не можем позволить. Мы
не можем позволить, чтобы наши мадонны, наши святые, наши Монны Лизы, наши
богини, ангелы и сказочные принцессы превратились в какое-то подобие
мужчин. Женственность для меня священна, и, будь я политическим деятелем,
я бы не дал женщинам избирательных прав. Хотя я социалист, мисс Стэнли.
- Что? - переспросила изумленная Анна-Вероника.
- Я социалист в духе Джона Рескина. В самом деле! Я сделал бы эту
страну коллективной монархией, И все девушки и женщины в ней были бы
коллективной королевой. Они никогда не соприкасались бы с политикой,
экономикой и с подобными вещами. А мы, мужчины, трудились бы для них и
служили бы им с верностью вассалов.
- Это, пожалуй, целая теория, - сказала Анна-Вероника, - но, увы, как
много мужчин пренебрегают своими обязанностями.
- Да, - согласился мистер Мэннинг, словно наконец закончив систему
сложных доказательств, - и поэтому каждый из нас должен при существующих
условиях быть настоящим рыцарем по отношению ко всем женщинам и избрать
себе одну королеву, достойную обожания.
- Насколько можно судить по теперешнему положению вещей, - заговорила
Анна-Вероника громким, трезвым и непринужденным тоном, медленно, однако
решительно направляясь в сторону лужайки, - из этого ничего не выйдет.
- Каждый должен попытаться, - ответил мистер Мэннинг, торопливо
оглядываясь по сторонам в поисках еще каких-либо красот природы в укромных
закоулках сада. Однако попытки его оказались тщетными, и пришлось
вернуться на лужайку.
- Все это звучит очень убедительно, если сам не являешься материалом
для экспериментов, - заметила Анна-Вероника.
- А женщины должны были бы пойти на это: они обладают гораздо большей
силой, чем думают, - они способны влиять, вдохновлять...
Анна-Вероника ничего не ответила.
- Вы говорите, что желали бы получить избирательное право, - неожиданно
сказал мистер Мэннинг.
- Мне кажется, я должна иметь его.
- Так вот, я располагаю двумя голосами, одним - по Оксфордскому
университету, другим - по Кенсингтону. - Он смолк, потом смущенно
продолжал: - Разрешите мне подарить вам оба моих голоса, вы будете
избирать вместо меня.
Последовала короткая пауза, затем Анна-Вероника решила сделать вид, что
не поняла его.
- Мне нужен голос для самой себя, - сказала она. - Не понимаю, почему я
должна получать его из вторых рук. Хотя это с вашей стороны очень любезно.
И довольно беспринципно. Вы когда-нибудь голосовали, мистер Мэннинг? Я
полагаю, что существуют такие места, которые называются избирательными
участками. И избирательные урны... - На ее лице отразились какие-то
внутренние противоречия. - Что такое точно избирательная урна? -
осведомилась она, сделав вид, что это для нее очень важно.
Мистер Мэннинг некоторое время задумчиво смотрел на нее, поглаживая
усы.
- Избирательная урна, - ответил он, - это, знаете ли, просто большой
ящик. - Потом надолго умолк и, лишь вздохнув, продолжал: - Вам дают
избирательный бюллетень...
Но тут они подошли к лужайке, где толпились гости.
- Да, - только и сказала Анна-Вероника в ответ на его объяснение, - да,
- и увидела на той стороне лужайки леди Пэлсуорси, которая беседовала с ее
теткой, причем обе, не таясь, смотрели в упор на нее и на мистера
Мэннинга.
3. УТРО РЕШАЮЩЕГО ДНЯ
Через два дня наступил решающий день, день костюмированного бала.
Перелом произошел бы так или иначе, но в сознании Анны-Вероники он
осложнился тем, что на обеденном столе оказалось письмо от мистера
Мэннинга, а также тем, что тетка проявила удивительный такт, делая вид,
что не замечает его в течение всего завтрака. Анна-Вероника спустилась в
столовую, думая только о своем бесповоротном решении пойти на бал, чего бы
это ей ни стоило. Она не знала почерк мистера Мэннинга, вскрыла письмо и
поняла его смысл, лишь прочитав несколько строк. На время история с
маскарадом вылетела у нее из головы. Слегка покраснев, но успешно
притворяясь равнодушной, она досидела за столом сколько полагалось.
Она не посещала Тредголдский колледж, так как еще не начался учебный
год. Ей полагалось заниматься дома, и после завтрака она проскользнула в
огород, где, примостившись на раме заброшенного парника - вдвойне удобное
место, ибо его не было видно из окон дома и сюда вряд ли кто-нибудь мог
неожиданно нагрянуть, - дочитала письмо мистера Мэннинга до конца.
Его почерк казался ясным, но разборчивым не был; буквы были крупные и
закругленные, но к заглавным мистер Мэннинг относился так, как либерально
настроенные люди относятся в наши дни к различиям во мнениях, полагая,
что, в сущности, все они сводятся к одному и тому же - это писала скорей
натренированная рука мальчишки, чем рука взрослого. Письмо занимало семь
страниц почтовой бумаги, исписанных только на одной стороне.
"Дорогая моя мисс Стэнли, - начиналось оно, - надеюсь, Вы простите меня
за то, что я беспокою Вас своим посланием, но я много думал о нашей беседе
у леди Пэлсуорси, и я испытываю столь сильное желание Вам кое-что сказать,
что не могу ждать нашей следующей встречи. Как ужасно вести разговор в
светской обстановке - едва он завязался, и его уже приходится прерывать. В
тот день я вернулся к себе, понимая, что не высказал ничего - ровно ничего
- обо всем том, что намеревался сообщить Вам и чем были полны мои мысли. Я
так жаждал поговорить с Вами об этом, что ушел домой раздосадованный и
подавленный, и только когда я написал несколько стихотворений, мне стало
немного легче. Хотел бы я знать, будете ли Вы очень возражать, если я
признаюсь, что они навеяны Вами. Простите за поэтическую вольность,
которую я позволил себе. Вот одно из них. Метрические отклонения сделаны
намеренно, ибо я хотел как бы выделить Вас, говорить о Вас в совершенно
другой тональности и в другом ритме.
Песнь о дамах и о даме моего сердца
Мэри подобна лилии чистой.
Маргарет юной фиалки нежней.
Нелли - фея, бутон росистый.
Гвендолен - волшебство незабудок-очей.
Аннабел светит звездою во мраке.
Розамунда царицею-розой цветет.
А моя любимая - солнце в апреле,
Сверкнет, пригреет и вновь уйдет.
Признаю, оно незрелое. Но пусть это стихотворение откроет Вам мою
тайну. Все плохие стихи - этот афоризм, кажется, принадлежит Лангу [Ланг,
Эндрю (1844-1912) - английский поэт и критик; известен как исследователь
фольклора и мифологии] - написаны в минуту глубокого душевного волнения.
Дорогая моя мисс Стэнли, когда мы беседовали с Вами в то утро о работе,
политике и тому подобных вещах, весь мой внутренний мир бурно восставал
против них. Мы коснулись тогда вопроса, следует ли Вам иметь избирательные
права, и мне вспомнился наш разговор в предыдущую встречу о Ваших планах
пойти по стезе медицинской профессии или поступить на государственную
службу, как это делают сейчас некоторые женщины, а внутри меня все
кричало: "Вот она, королева твоих грез!" И мне так захотелось, сильней,
чем когда-либо, взять Вас на руки, назвать своей, унести и оградить Вас от
всех трудностей жизни и передряг. Ибо я твердо убежден, что назначение
мужчины - оберегать женщину, защищать ее, руководить ею, трудиться для нее
в поте лица, стоять на страже и сражаться за нее с целым миром. Я хочу
быть Вашим рыцарем. Вашим слугой. Вашим защитником. Вашим - я едва дерзаю
написать это слово, - Вашим супругом. Итак, отдаю себя на Вашу милость.
Мне тридцать пять лет, я немало колесил по свету и познал цену жизни. Мне
пришлось выдержать жестокую борьбу, чтобы подняться по служебной лестнице
- я был третьим в списке из сорока семи, - и с той поры я почти каждый год
продвигаюсь вперед на широком поприще общественного служения. До встречи с
Вами мне не пришлось встретить ни одной женщины, которую я смог бы
полюбить, но Вы открыли мне такие глубины моего существа, о которых я даже
не подозревал. Если не считать нескольких вспышек страсти в ранней
молодости, естественных для человека пылкого и романтического и не
оставивших пагубных последствий, - вспышек, за которые, если судить по
законам справедливости, никто не смеет бросить в меня камень и которых я,
со своей стороны, нисколько не стыжусь, - я предстаю перед Вами человеком
чистым, не обремененным никакими обязательствами. Я люблю Вас. Кроме
жалованья, я получаю доход от надежной собственности и имею виды на
увеличение моего состояния благодаря тетушке, поэтому у меня есть
возможность предложить вам жизнь многообразную и утонченную - путешествия,
книги, увлекательные беседы и общение с кругом даровитых, выдающихся,
мыслящих людей, с которыми меня свела моя литературная работа и о которых
Вы, встречаясь со мной только в Морнингсайд-парке, вряд ли имеете
представление. Я занимаю неплохое положение не только как поэт, но и как
критик и состою членом одного из самых блестящих наших клубов, где я
обедаю и где встречаются для самых непринужденных и приятных бесед
государственные деятели, художники, скульпторы, преуспевающие
представители богемы и вообще аристократическая интеллигенция. Это моя
истинная среда, и я не сомневаюсь, что не только Вы стали бы ее
украшением, но и она Вам бы очень понравилась.
Мне крайне трудно писать это письмо. Я хочу сказать Вам так много и о
вещах столь различных, что невольно теряюсь, письмо получается сумбурным,
и я не уверен, что мне удалось передать чувство, которое жило бы в нем как
основной мотив. Я сознаю, что оно похоже на свидетельство, или прошение,
или что-нибудь в этом роде, но поверьте, я пишу его со страхом, с дрожью,
с замиранием сердца. В мозгу моем теснятся образы и мысли, которые я
втайне лелеял, - мечты о совместных путешествиях, безмятежных завтраках в
каком-нибудь уютном ресторанчике, о лунном сиянии и музыке, обо всей
романтике жизни, о том, чтоб видеть Вас одетой, как королева, - Вы
сверкаете в блистательном обществе, и Вы моя, Вы ухаживаете за цветами в
старом саду, в нашем саду - в Сэррее сдаются внаем прелестные коттеджи, а
небольшая моторная лодка мне вполне по средствам. Говорят - я уже приводил
эти слова, - что все плохие стихи написаны в минуты сильного душевного
волнения, но я уверен, что слова эти в равной мере относятся к неловко
сделанному предложению руки и сердца. Мне не раз приходило на ум, что
легко пишет стихи только тот, кому нечего сказать. Пример тому Броунинг. И
как могу я высказать в одном коротеньком письме все то обилие желаний,
накопившихся почти за шестнадцать месяцев - это я узнал, обратившись к
своему дневнику, - с того дня, когда Вы завладели моими мыслями, с того
веселого пикника в Сарбитоне, когда мы мчались с Вами в лодке и обогнали
другую. Вы правили, я греб. Фразы спотыкаются и подводят меня. Но меня не
огорчает, если даже я смешон. Я человек решительный и до сих пор всегда
добивался того, чего хотел, но я никогда еще ничего так горячо не желал,
как желаю Вас. Это совсем другое. Мне страшно оттого, что я люблю Вас, и
одна мысль о возможном отказе причиняет мне боль. Если бы я любил Вас не
так пламенно, я, может быть, завоевал бы вас одной только силой своего
характера - мне говорили, что по своей природе я принадлежу к типу людей
властных. Я почти всегда достигал успеха благодаря какой-то неудержимой
энергии.
Что ж, то, что я хотел, я высказал, хоть и нескладно, коряво, сухо. Но
мне надоело рвать письма, и я не надеюсь изложить свои мысли лучше. Мне не
доставило бы особого труда написать красноречивое письмо, если бы речь шла
о чем-нибудь другом. Но ни о чем другом я писать не хочу. Позвольте же
задать Вам главный вопрос, вопрос, который мне не удалось задать в то
утро. Согласны ли Вы стать моей женой, Анна-Вероника?
Искренне преданный Вам - Хьюберт Мэннинг".
Анна-Вероника прочла письмо, ее взгляд был серьезен, внимателен. По
мере чтения интерес возрастал, исчезало чувство какой-то гадливости. Она
дважды улыбнулась и совсем не зло. Потом вернулась к началу, перелистала
страницы и некоторые фразы прочитала вторично. Наконец она погрузилась в
раздумье.
"Странно! Видимо, придется написать ответ. Как это не похоже на то, что
тебе рисует воображение", - подумала она.
Сквозь стекла теплицы она заметила тетку, которая с самым невинным
видом появилась из-за кустов малины.
- Нет уж! - воскликнула Анна-Вероника и, поднявшись, быстрым,
решительным шагом направилась к дому.
- Я погуляю и вернусь не скоро, тетя, - сказала она.
- Одна, дорогая?
- Да, тетя, мне надо многое обдумать.
Глядя вслед Анне-Веронике, задумалась и мисс Стэнли. Ее племянница
слишком требовательна, слишком уверена в себе и хладнокровна. В эту пору
жизни ей бы следовало быть мягче, ласковее и не такой скрытной. Она как
будто не испытывает тех чувств и волнений, какие должна испытывать девушка
ее возраста и в ее положении. Мисс Стэнли, размышляя, шла по дорожкам, как
вдруг по дому и саду разнесся громкий стук захлопнутой Анной-Вероникой
парадной двери.
- Хотела бы я знать... - произнесла мисс Стэнли.
Она долго разглядывала шпалеру высоких штокроз, словно в них искала
ответа. Затем вошла в дом, поднялась наверх, помедлила на лестничной
площадке и, слегка запыхавшись, но с большим достоинством, отворила дверь
и переступила порог комнаты Анны-Вероники. Это была аккуратная комната,
производившая впечатление деловитости, с письменным столом, удобно
поставленным около окна, и этажеркой, увенчанной черепом свиньи, колбой с
заспиртованной лягушкой и стопкой тетрадей в глянцевитых черных обложках.
В углу стояли две хоккейные клюшки и теннисная ракетка, а развешанные на
стенах автотипии свидетельствовали о склонности Анны-Вероники к искусству.
Но не эти предметы привлекли внимание мисс Стэнли. Она направилась прямо к
гардеробу и открыла дверцу. Там, среди обычных туалетов Анны-Вероники
висело узкое платье из красного холста, отделанное дешевой серебряной
тесьмой - совсем короткое, - оно, наверное, не прикрывало даже колен. На
этот же крючок был накинут явно относящийся к костюму черный бархатный
корсаж. И еще один предмет, который, несомненно, служил дополнением к
юбке.
Мисс Стэнли постояла в нерешительности, потом сняла с вешалки одну из
частей этого туалета, за ней вторую и принялась их рассматривать.
Третий предмет она взяла дрожащей рукой за поясок. Когда она подняла
его кверху, нижняя часть повисла двумя алыми шелковыми мешками.
- Шаровары! - прошептала мисс Стэнли.
Она обвела глазами комнату, словно взывая даже к стульям.
Взгляд ее задержался на паре турецких, бутафорских оранжево-золотых
башмачков, засунутых под письменный стол. Все еще держа в руках шаровары,
она подошла ближе, чтобы получше разглядеть башмачки. Они были искусно
сделаны из позолоченной бумаги и варварски наклеены, по-видимому, на самые
лучшие бальные туфли Анны-Вероники.
Мысли ее вернулись к шароварам.
- Как я скажу ему? - прошептала мисс Стэнли.
Анна-Вероника прихватила легкую, но практичную трость. Непринужденной,
быстрой походкой она прошла по главной улице, пересекла пролетарский район
Морнингсайд-парка и оказалась на прелестной, затененной листвой тропинке,
которая вела к Кэддингтону и меловым холмам. Здесь она замедлила шаг. Она
сунула трость под мышку и перечла письмо мистера Мэннинга.
- Надо подумать, - сказала Анна-Вероника. - И зачем оно пришло именно
сегодня!
Собраться с мыслями оказалось не так просто. Да она хорошенько и не
знала, о чем именно надо подумать. В сущности, во время этой прогулки она
намеревалась решить самые жизненные вопросы и прежде всего вопрос, как
будто касавшийся ее лично, - что ей ответить на письмо мистера Мэннинга.
Но чтобы в этом разобраться, ей, с ее трезвым и последовательным умом,
необходимо было понять отношения мужчин к женщинам вообще, условия и
задачи брака, как он влияет на благополучие нации, на цель нации, цель
всего, если только она есть...
- Ужасно много неразрешимых вопросов! ...
