Фредерик Пол. Человек Плюс
страница №3
...оавстралийцев,некоего Костянко и некоего Градечека, которые на свою беду узнали Синя по
фотографии из газеты. Прозвучало несколько непечатных выражений. Китайцы
почуяли пивной перегар, и решив, что хулиганы всего лишь перебрали
лишнего, попытались войти. Но в Костянко и Градечеке взыграл боевой дух
старых новоавстралийцев, они выбросили их обратно за двери и - череп
девяностолетнего Синь Си-Цина раскололся о тротуар.
Тут Сунь выхватил пистолет, на который у него не было разрешения, и
застрелил обоих нападавших.
Обычная пьяная драка. Полиция Фицрой Кроссинг справлялась с тысячами
гораздо худших преступлений, и справилась бы и с этим, если бы ей дали
такую возможность. Но на этом дело не кончилось, потому что одна из
официанток, новая новоавстралийка родом из Юнаня, узнала Суня, выяснила,
кем был Синь, подняла трубку и позвонила в пресс-агентство Нового Китая
при консулате в Лагранже, на побережье, сообщив, что зверски убит один из
крупнейших китайских ученых.
Десятью минутами позже спутниковая сеть разнесла эту не совсем
точную, но зато весьма колоритную версию происшедшего по всему миру.
Не прошло и часа, как посольство Новой Народной Азии в Канберре
потребовало встречи с министром иностранных дел, с целью вручения ему ноты
протеста. В Шанхае, Сайгоне, Хиросиме и нескольких других городах
разразились спонтанные демонстрации. С полдюжины разведспутников
маневрировало на орбитах, передвигаясь к северо-западному побережью
Австралии и Зондским островам. В двух милях от порта Мельбурн на
поверхности моря всплыла огромный серая туша; двадцать минут она тихо
покачивалась на волнах, не отвечая ни на какие сигналы. Потом туша
представилась, как подводная атомная лодка ННА "Багряный Восток",
направляющаяся с официальным визитом вежливости в дружественный порт.
Известие пришло как раз вовремя, чтобы приказ атаковать неопознанный
корабль, отданный королевским ВВС Австралии, отозвали, но до атаки
оставалось совсем немного.
Под Пуэбло, штат Колорадо, президента Соединенных Штатов вырвали из
послеобеденной дремоты. Он сидел на краю кровати, с отвращением
прихлебывая черный кофе, когда вошел помощник по связям с министерством
обороны, с донесением о ситуации и известием, что объявлено состояние
боевой готовности. Ответные меры давным-давно были запрограммированы в
сети командования обороной Северной Америки НАДКОМ. У офицера были снимки
со спутников, рапорт с места происшествия от военного представителя в
Фицрой Кроссинг, он уже знал о появлении подводной лодки "Багряный
Восток", но еще не знал, что атака с воздуха отозвана. Суммировав эту
информацию, он добавил:
- Теперь только стрелять, или не стрелять, сэр. НАДКОМ готов к атаке
с возможностью отбоя в течение пятидесяти минут.
- Я неважно себя чувствую, - буркнул президент. - Чего они намешали в
этот чертов суп?
В этот момент Дэшу было вовсе не до Китая; ему как раз снился
негласный опрос общественного мнения, который показал падение его
популярности до семнадцати процентов, включая как оценки "отлично", так и
"удовлетворительно", при шестидесяти одном проценте считающих его
администрацию "слабой" или "в высшей степени неудовлетворительной". Увы,
это был не сон. Именно этому вопросу было посвящено утреннее политическое
совещание.
Президент отпихнул в сторону чашку и мрачно задумался над решением,
которое теперь зависело только от него, единственно от него одного.
Запустить ракеты по крупнейшим городам Народной Азии? Теоретически это
было обратимое решение: полет боеголовок можно в любой момент (до входа в
атмосферу) прервать, отключить взрыватели, позволить головкам безвредно
упасть в море. Но на практике станции ННА обнаружат запуск ракет, и черт
его знает, что тогда устроят эти свихнувшиеся сукины дети? В животе у него
бурчало так, будто он вот-вот родит двойню, и все шло к тому, что его
сейчас стошнит. Первый секретарь укоризненно заметил:
- Доктор Стассен советовал вам не есть капусты, сэр. Мы дадим
указание повару, чтобы он больше не готовил капустный суп.
- Хватит меня учить. Ладно, слушайте. Оставаться в состоянии боевой
готовности и ждать моих дальнейших указаний. Никакого запуска. Никаких
ответных мер. Понятно?
- Да, сэр, - с сожалением ответил представитель министерства обороны.
- Сэр? У меня несколько конкретных вопросов, от НАДКОМ, от программы
Человек Плюс, от главнокомандующего флотом в юго-западной части Тихого
океана...
- Ты слышал, что я сказал? Никаких ответов. Все остальное - в
действие.
Первый секретарь разъяснил этот вопрос за президента.
- Наша официальная точка зрения такова: инцидент в Австралии -
внутреннее дело, не затрагивающее национальных интересов Соединенных
Штатов. Наши планы не претерпят никаких изменений. Мы задействуем все наши
системы, но не предпримем никаких действий. Я правильно вас понял,
господин президент?
- Да, - хрипло ответил Дэш. - А теперь постарайтесь десять минут
обойтись без меня. Мне нужно в сортир.
Брэду даже не пришло в голову, что неплохо бы позвонить и проверить,
как идет операция "Око за око". Душ вдвоем доставлял ему огромное
наслаждение: самое интересное начинается, когда намыливаешь друг друга.
Тем более, что арсенал ванной в отеле "Шеро-Стрип" включал в себя банное
масло, пенные ванны и волшебные пушистые полотенца. Только к трем часам он
наконец решился вспомнить о том, что пора бы и к работе вернуться.
Увы, было уже слишком поздно. Вейднер попытался получить у директора
разрешение на перенос испытаний, тот не стал брать этого под свою
ответственность и спихнул вопрос в Вашингтон, а там связались с
секретариатом президента и получили ответ: "Нет, вы не можете, повторяю,
не можете переносить эти, а также и любые другие испытания". Человек,
давший этот ответ, был первый секретарь президента, который как раз в этот
момент, сидя в кабинете президента, смотрел на экран с графиком
вероятности военных действий. Пока он говорил в трубку, широкая черная
кривая все ближе подползала к красной черте.
Поэтому Вейднер, нервно поджав губы и нахмурившись, все-таки начал
испытания. Все шло очень хорошо, пока не пошло очень плохо. Роджер
Торравэй пребывал мыслями где-то далеко, когда услышал крик киборга. Он
прошел сквозь шлюз, одетый в высотный компенсационный скафандр, в
кислородной маске, и ступил на рыжий песок.
- Что случилось, Вилли?
Большие рубиновые глаза повернулись к нему.
- Я... Я тебя не вижжжжу, Роджжжер! - запищал киборг. - Я... я....
Он покачнулся и упал на песок. Просто упал. Прежде чем Роджер успел
сделать хоть шаг в его сторону, он почувствовал, как в спину с ревом
ударил воздушный молот, и спотыкаясь, полетел на распростертое уродливое
тело.
Дон Кайман вбежал из комнаты с давлением, соответствующим двум с
половиной километрам, прямо в марсианскую камеру, не дожидаясь шлюзования.
Он оставил обе двери открытыми. Сейчас он был уже не ученым. Над
скорченными останками того, что было Вилли Хартнеттом, склонился
священник.
Роджер, не отрываясь, смотрел, как Дон Кайман касается рубиновых
глаз, чертит знак креста на синтетическом челе, шепчет что-то неслышное.
Он не желал знать, что шепчет Кайман. Но он знал, что.
У него на глазах происходит соборование первого кандидата на роль
киборга.
Основным дублером был Вик Фрайберт. Вычеркнут из списка по указанию
президента.
Вторым - Карл Маццини. Исключен из-за поломанной ноги.
Третий дублер и новый герой - он сам.
Глава 6. СМЕРТНЫЙ В СМЕРТЕЛЬНОЙ ТРЕВОГЕ
Живому человеку из плоти и крови нелегко смириться с сознанием того,
что часть этой плоти будет содрана и заменена - сталью, медью, серебром,
алюминием, пластмассой и стеклом. Мы видели, что Роджер ведет себя
иррационально. Он бросился прочь от марсианской камеры. Он метался по
коридорам, словно торопясь по неотложному делу. У него не было никаких
дел, кроме одного: поскорее удрать отсюда. Коридор казался ловушкой. Если
кто-нибудь подойдет к нему и скажет несколько сочувственных слов о Вилли
Хартнетте, или о новом положении самого Роджера, он не выдержит. Проходя
мимо мужского туалета, он остановился, огляделся по сторонам - никто не
обращал на него внимания. Войдя внутрь, он застыл над писсуаром, вперив
остекленевший взгляд в сияющую хромом раковину. Когда кто-то толкнул
дверь, Торравэй устроил целый цирк с застегиванием ширинки и спуском воды,
но это оказался всего лишь парень из машбюро, который равнодушно скользнул
по нему взглядом и направился в кабинку.
За дверями туалета Роджера поймал заместитель директора.
- Чертовски неприятная история, - начал он. - Ты, наверное, знаешь,
что ты...
- Знаю, - ответил Торравэй, приятно удивленный своим спокойным
голосом.
- Нам нужно выяснить, что случилось, и как можно быстрее. Собираемся
у меня в кабинете через девяносто минут. К тому времени мы получим
результаты аутопсии. Я хочу, чтобы ты тоже был.
Роджер кивнул, посмотрел на часы и ловко скользнул мимо. Самое
главное - не стоять на месте, подумал он, сделать занятой вид, чтобы никто
его не останавливал. К несчастью, ему никак не приходило в голову, чем же
заняться, или хотя бы притвориться, что занят, чтобы избавиться от
расспросов. Нет - поправил он себя - не от расспросов. Он хотел избавиться
от мыслей, от мыслей о себе. Он не боялся и не проклинал судьбу. Он просто
был не готов взглянуть в лицо последствиям, вытекающим из смерти Вилли
Хартнетта лично для него, пока еще не готов...
Он поднял голову: кто-то звал его по имени. Джон Фрилинг, ассистент
Брэда по системам восприятия, в поисках своего шефа.
- Нет, нет, - ответил Торравэй, обрадовавшись, что может говорить о
чем-то другом, а не о смерти Вилли или своем собственном будущем. - Я не
знаю, где он. Должно быть, вышел пообедать.
- Два часа назад. Если я не найду его до совещания у замдиректора,
ему дадут прикурить. Не знаю, смогу ли я ответить на все их вопросы, а
идти искать его тоже не могу, потому что киборга как раз переносят ко мне
в лабораторию и я должен...
- Я его найду, - поспешил ответить Торравэй. - Я позвоню ему домой.
- Я уже пробовал. Пустой номер. Он не оставил даже телефона, где его
искать.
Торравэй почувствовал неожиданное облегчение: наконец-то он нашел
себе занятие. Он подмигнул Фрилингу:
- Ты же знаешь Брэда. Бабник еще тот. Уж я-то его найду.
Он вызвал лифт, поднялся на административный этаж, прошел два
поворота по коридору и постучал в дверь с табличкой "Отдел статистики".
Люди, работавшие за этими дверьми, имели весьма отдаленное отношение
к статистике. Дверь открылась не сразу, сначала прошуршала заслонка
дверного глазка.
- Полковник Торравэй по неотложному делу.
- Минуточку, - ответил девичий голос. Что-то звякнуло, заскрежетало,
дверь отворилась, и девушка впустила его. В комнате сидели еще четыре
сотрудника, все в штатском, и все - весьма неприметного вида, как им и
положено. У каждого был старомодный письменный стол со шторками,
закрывающей столешницу; весьма неожиданный выбор мебели для современного
космического института. Шторки можно было мгновенно задернуть, спрятав от
чужих глаз все, что лежит на столе, и все они как раз были задернуты.
- Я насчет доктора Александра Брэдли, - начал Роджер. - Он срочно
потребуется буквально через час, а его сотрудники не могут его найти.
Командор Хартнетт умер и...
- Мы знаем о командоре Хартнетте, - ответила девушка. - Вы хотите,
чтобы мы отыскали доктора Брэдли?
- Нет, я сам этим займусь. Я надеялся, что вы подскажете мне, откуда
начать. Насколько я знаю, вы ведь присматриваете за каждым из нас, чем мы
занимаемся после работы и тому подобное...
На этот раз он не стал подмигивать и строить глазки, но эти глазки
были прекрасно слышны в его голосе.
Девушка внимательно посмотрела на него.
- Сейчас он скорее всего...
- Постой, - неожиданно резко скомандовал мужчина, сидевший за столом
у нее за спиной.
Девушка мотнула головой, даже не обернувшись.
- Проверьте в отеле Шеро-Стрип, - продолжала она. - Обычно он
регистрируется под именем Беквит. Попробуйте позвонить туда. Может быть,
лучше мы сами позвоним, учитывая...
- Нет, нет, - беззаботным тоном ответил Торравэй, решительно
настроенный не принимать ничьей помощи. - Я сам должен с ним поговорить.
- Доктор Торравэй, позвольте нам самим... - настойчиво повторил
молодой мужчина за столом.
Но он уже пятился за двери, кивая головой и не слушая. Он решил, что
не станет возиться с телефоном, а сам поедет в этот мотель - по крайней
мере это был повод вырваться из института и собраться с мыслями.
За стенами кондиционируемых зданий института становилось все жарче и
жарче. Солнце палило даже сквозь затемненное лобовое стекло машины,
несмотря на отчаянные усилия встроенного кондиционера. Торравэй вел
вручную, так неумело, что на поворотах рулевые колеса шли юзом. Мотель -
пятнадцатиэтажная стеклянная башня - целил сфокусированным лучом
солнечного света прямо в него, словно один из воинов Архимеда, защищающий
Сиракузы. Выбравшись из машины на подземной стоянке, Роджер с облегчением
вздохнул и поднялся на эскалаторе в фойе.
Фойе оказалось той же высоты, что и все здание. Номера ярусами висели
вдоль стен, в паутине переходов и галерей. Дежурный клерк даже не слышал о
докторе Александре Брэдли.
- Проверьте имя Беквит, - посоветовал Торравэй, подсовывая банкноту.
- Он иногда забывает собственную фамилию.
Все напрасно, клерк либо не мог найти Брэдли, либо не хотел. Роджер
выехал с автостоянки, притормозил на самом солнцепеке и задумался, что
делать дальше. Невидящими глазами он уставился на зеркало бассейна,
служившего еще и теплопоглотителем в системе кондиционирования отеля.
Наверное, надо ловить Брэда по телефону в его квартире. Нужно было
позвонить, пока я был в отеле. Снова возвращаться в отель не очень
хотелось. Звонить из машины - тоже. Телефон в машине - радиопередатчик,
нет, лучше, чтобы они поговорили с глазу на глаз. Можно поехать домой и
позвонить оттуда, прикидывал он, это не больше, чем пять минут езды...
Тут Роджер впервые подумал, что надо бы рассказать о случившемся
своей жене.
Эта мысль не вызывала особого энтузиазма. Если рассказывать Дори,
неизбежно придется изложить все это и самому себе. Впрочем, Роджер знал,
как надо относиться к неизбежным (пусть и неприятным) вещам, а потому
направил машину к дому и Дори, по пути стараясь думать о пустяках.
К несчастью, дома Дори не оказалось.
Он окликнул ее еще в прихожей, заглянул в столовую, потом в бассейн
за домом, проверил обе ванные. Дори не было. Должно быть, пошла по
магазинам. Досадно, но ничего не поделаешь. Он уже собрался было оставить
ей записку и соображал, что же написать, когда увидел в окно, как она
подъезжает в своем двухместном мини.
Не успела она подняться на крыльцо, как он открыл дверь.
Роджер ожидал, что она будет удивлена. Но он не думал, что она
замрет, как вкопанная, что ее красивые брови взметнутся вверх и застынут,
а лицо превратится в неподвижную маску, лишенную всякого выражения.
Сейчас, застыв в полушаге, она напоминала собственное фото.
- Я хотел с тобой поговорить, - начал он. - Я только что приехал из
Шеро-Стрип, потому что речь идет о Брэде, но...
Дори ожила и вежливо перебила его:
- Может быть, ты разрешишь мне войти и сесть?
Все с тем же лишенным выражения лицом она остановилась в прихожей,
глянула в зеркальце, смахнула какую-то соринку со щеки, поправила волосы,
вошла в гостиную и уселась, не снимая шляпки.
- Жуткая жара, правда? - заметила она.
Роджер тоже уселся, пытаясь собраться с мыслями. Самое главное - не
перепугать ее. Когда-то он смотрел телепрограмму о том, как сообщать
плохие вести. Выступал какой-то психоаналитик, с умным видом несший полную
ерунду в надежде хоть кого-то залучить в свою пустую приемную (судя по
всему, банальных зазывал с плакатами на спине он нанимать боялся, опасаясь
упреков в нарушении профессиональной этики). Никогда не бейте прямо в лоб,
советовал он. Дайте человеку приготовиться. Сообщайте ему постепенно,
понемногу. Тогда это показалось Роджеру забавным. Он вспомнил, как смешил
Дори: "Милая, у тебя с собой кредитная карточка?... Отлично, тебе
понадобится черное платье... Черное платье на похороны... Мы должны идти
на похороны, и тебе нужно выглядеть, как положено, учитывая, кем тебе
приходилась покойная... В конце концов, она была уже не молода...
Полицейский сказал, что когда пикап вмазался в стену, она ничего даже не
почувствовала... Твой отец держится молодцом..." Тогда они оба страшно
смеялись.
- Ну, я слушаю, - посмотрела на него Дори, потянувшись за сигаретой.
Когда она прикуривала, Роджер увидел, как пляшет газовый огонек, и с
удивлением понял, что у Дори дрожат руки. Он был и поражен и немного
обрадован: она явно готовилась к каким-то плохим новостям. Она всегда была
очень наблюдательна, подумал он с уважением. Раз уж она уже приготовилась,
Роджер решил пойти напролом.
- Речь идет о Вилли Хартнетте, дорогая. Сегодня утром с ним что-то
стряслось и...
Он помолчал, давая ей возможность осмыслить его слова. Она почему-то
показалась ему не столько озабоченной, сколько озадаченной.
- Он умер, - коротко добавил Роджер.
Дори задумчиво кивнула головой. Она не понимает, с болью подумал
Роджер. Она еще не понимает. Вилли был славным парнем, но она не плачет,
не кричит, вообще не проявляет никаких чувств.
Махнув рукой на деликатность, он довел свою мысль до конца.
- Это значит, что теперь моя очередь, - он старался не торопиться. -
Остальные вышли из игры, помнишь, я говорил тебе. Так что.. ммм.. готовить
к полету на Марс теперь будут меня.
Выражение ее лица снова поразило его. Несмелое, испуганное, словно
она ожидала чего-то худшего и все еще не могла поверить в то, что это
худшее прошло стороной.
- Ты понимаешь, о чем я, радость моя? - спросил он нетерпеливо.
- Понимаю, понимаю... Это значит, что ты... это трудно сразу вот так
воспринять...
Роджер с удовлетворением кивнул головой, а Дори продолжала:
- Я запуталась. Сначала ты что-то говорил о Брэде, о Шеро-Стрип?
- Ох, извини, я сразу вывалил тебе все вместе. Да. Я был в этом
мотеле, искал Бреда. Видишь ли, кажется, Вилли погиб именно из-за того,
что отказала зрительная система. А эта система - детище Брэда. И как
назло, именно сегодня у него получился такой затянувшийся обед... нет,
наверное, не стоит говорить о Брэде. Он, должно быть, закатился
куда-нибудь с одной из медсестер. Но не хотел бы я оказаться на его месте,
если он не успеет на совещание.
Он глянул на часы.
- Ого, мне тоже пора ехать. Я просто очень хотел сам рассказать тебе
обо всем.
- Спасибо, милый, - машинально ответила Дори, отвлеченная какой-то
мыслью. - А не проще ли будет ему позвонить?
- Кому?
- Брэду, конечно.
- А. Да, конечно, только это конфиденциально. Не хотелось бы, чтобы
кто-нибудь нас подслушал. Мне и так пришлось зайти в Безопасность,
выяснить, где он может находиться.
Неожиданно у него промелькнула мысль: Дори нравится Брэд. Он знал
это, и с полсекунды думал, уж не расстроена ли она его аморальным
поведением. Впрочем, эта мысль тут же исчезла, и Роджер с восхищением
заметил:
- Любовь моя, должен сказать, что ты прекрасно приняла это. С любой
другой женщиной уже случилась бы истерика.
Она пожала плечами.
- Что ж теперь рвать на себе волосы. Мы оба были готовы к этому.
- Теперь я буду выглядеть не очень красиво, Дори, - забросил он
удочку. - И еще, физическая сторона нашего брака... ээ... на некоторое
время об этом придется позабыть. Не говоря уже о том, что меня полтора
года не будет на Земле.
Кажется, Дори собралась что-то сказать, но передумала, посмотрела ему
в глаза и улыбнулась. Потом поднялась и крепко обняла.
- Я буду гордиться тобой, - прошептала она. - А когда ты вернешься,
мы будем жить вместе долго и счастливо.
Однако от ответного поцелуя увернулась, шутливо добавив:
- Никаких, никаких, тебе пора возвращаться. А что ты собираешься
делать с Брэдом?
- Ну, я могу вернуться в мотель...
- Не надо, - решительно перебила Дори. - Пусть сам выпутывается. Раз
уж он сам влез в эту историю, это его проблемы. Возвращайся на твое
совещание и... Ой, слушай! Конечно! Мне еще нужно кое-куда съездить, и я
буду проезжать мимо мотеля. Если увижу там машину Брэда, оставлю ему
записку.
- Мне это даже и в голову не приходило, - ответил Роджер, глядя на
нее влюбленными глазами.
- Значит, ни о чем не волнуйся. Я не хочу, чтобы ты думал о Брэде.
Когда впереди такое, мы должны думать о тебе!
Джонатан Фрилинг, доктор медицины, член Американского Общества
Хирургов и Американской Академии Космической Медицины.
Джонни Фрилинг занимался авиакосмической медициной так давно, что
отвык от покойников. И уж особенно непривычно было вскрывать останки
товарища. Умирая, астронавты вообще не оставляли после себя тел. Если они
гибли при исполнении служебного долга, о вскрытии, как правило, не могло
быть и речи: те, что погибали в космическом пространстве, там и
оставались, а те, что умирали поближе к дому, испарялись в
кислородно-водородном пламени. В любом случае на операционный стол класть
было нечего.
Трудно было представить, что перед ним на столе лежит Вилли Хартнетт.
Это больше походило, скажем, на разборку винтовки, чем на вскрытие. Он сам
помогал собирать его: здесь платиновые электроды, там микросхемы в черной
коробочке. Теперь пришло время разобрать все это. Если бы не кровь.
Несмотря на все изменения, внутри покойного Вилли Хартнетта было полно
обыкновенной, мокрой человеческой крови.
- Заморозить и препарировать, - он протянул ошметок на предметном
стекле санитарке. Она приняла стекло и кивнула головой. Санитарку звали
Клара Блай. На ее симпатичном черном личике было написано огорчение, хотя
трудно сказать, думал Фрилинг, трудно сказать, что ее огорчало больше -
смерть киборга или то, что пришлось прервать свой девишник. Он приподнял и
вытянул окровавленную металлическую струну, деталь зрительных цепей.
Завтра Клара собиралась выйти замуж, и палата реанимации за стеной была
все еще украшена бумажными цветами. У Фрилинга еще спросили, наводить там
порядок или нет. Конечно, это было ни к чему, в той палате никого не будут
реанимировать.
Он поднял глаза на вторую ассистентку, стоявшую там, где во время
обычной операции должен стоять анестезиолог, и прорычал:
- Брэд нашелся?
- Он уже тут.
Тогда какого черта он до сих пор не здесь, подумал Фрилинг, но
говорить этого не стал. По крайней мере Брэд нашелся. Что бы из всего
этого не вышло, Фрилингу уже не придется отдуваться одному.
Чем дальше он продвигался, прощупывал и извлекал, тем больше ничего
не понимал. В чем ошибка? Что убило Хартнетта? Электроника, кажется, была
в полном порядке. Каждую извлеченную деталь он тут же отправлял спецам в
лаборатории, где ее немедленно проверяли. Все было в порядке. Общая
структура мозга тоже пока ничего не объясняла...
Но ведь не может быть, чтобы киборг умер совершенно без причины?
Фрилинг выпрямился, чувствуя, как под жарким светом рефлекторов по
лбу стекает пот, и стал ждать, пока подоспеет операционная сестра с
салфеткой. Потом сообразил, что операционной сестры здесь нет, и сам вытер
лоб рукавом. Снова склонился над столом, старательно отделяя систему
зрительных нервов, вернее, то, что от нее осталось: большинство элементов
были удалены вместе с глазными яблоками и заменены электроникой.
И тогда он увидел.
Сначала сгусток крови под мозолистым телом. Потом, когда аккуратно
раздвинул и приподнял ткани - бледно-серую, скользкую артерию, вздутую и
разорванную. Лопнувшую. Обычный сердечно-сосудистый приступ. Инсульт.
На этом Фрилинг и остановился. Остальное можно сделать потом, или
вообще не делать. Может быть, даже лучше оставить то, что осталось от
Вилли Хартнетта, в непотревоженном виде. И пора было переодеваться на
совещание.
Конференц-зал служил еще и читальным залом медицинской библиотеки, а
потому, когда собирались совещания, сидевших над справочниками выгоняли.
Четырнадцать мягких кресел за длинным столом были уже заняты, остальным
пришлось устраиваться на складных стульчиках, где придется. Два пустых
кресла ждали Брэда и Джона Фрилинга, которые в последний момент удрали в
лабораторию, как они сказали - за последними результатами анализов. На
самом деле Фрилингу пришлось вводить шефа в курс событий, случившихся
после того, как Брэд ушел "обедать". Все остальные были уже на месте. Дон
Кайман и Вик Самуэльсон (произведенный в дублеры Роджера и не особенно
довольный этим), старший психоаналитик Телли Рамес, вся
сердечно-сосудистая команда, тихо шепчущаяся между собой, шишки из
административного отдела - ну, и две звезды. Первой был Роджер Торравэй,
беспокойно ворочавшийся рядом с местом замдиректора, и с приклеенной
улыбкой прислушивавшийся к разговорам, а второй - Джед Гриффин,
президентский человек номер один по преодолению препятствий. Формально он
был всего лишь старшим советником президента по административным вопросам,
но даже заместитель директора смотрел на него, как на папу римского.
- Мы можем начинать, господин Гриффин, - обратился к нему заместитель
директора.
Гриффин судорожно усмехнулся и покачал головой:
- Мы не начнем, пока не появятся эти двое.
С появлением Брэда и Фрилинга все разговоры оборвались, словно
обрезало.
- Вот теперь мы можем начинать, - процедил Гриффин с явным
раздражением в голосе. Остальные вполне понимали и разделяли это чувство.
Мы тоже нервничали, конечно. Гриффин и не думал скрывать своего
раздражения, тут же излив его на присутствующих:
- Вы даже понятия не имеете, - начал он, - как мы близки к завершению
всей программы. Не через год или через месяц, не к переносу сроков, не к
сокращению, а к полной и немедленной отмене.
Роджер Торравэй оторвал глаза от Брэда и уставился на Гриффина.
- Полной отмене, - повторил Гриффин. - Ликвидации.
Кажется, он получает от этих слов удовольствие, подумал Роджер.
- И единственное, что спасло программу, - продолжал Гриффин, - это
вот эти бумажки.
И он грохнул о стол зеленым рулоном компьютерных распечаток.
- Американское общественное мнение требует продолжения программы.
Внутри у Торравэя что-то сжалось. Только в это мгновение он понял,
каким неожиданной и настойчивой была надежда, которую он только что
ощущал. Словно помилование перед казнью.
Заместитель директора откашлялся.
- Мне казалось, - начал он, - что эти опросы показывают
значительное... ээ, равнодушие к нашей работе.
- Первоначальные результаты - да, - кивнул Гриффин. - Однако если все
просуммировать и пропустить через компьютер, то получается мощная
общенародная поддержка. Вполне вещественная. С точностью в квадрате, так,
кажется, у вас говорят. Американцы хотят, чтобы гражданин Америки жил на
Марсе.
- Однако так было до сегодняшнего фиаско. Одному Богу известно, что
будет, если это выплывет наружу. Правительству не нужен очередной тупик,
за который им придется оправдываться. Правительству нужен успех. У меня
нет слов, чтобы выразить, как много от этого зависит.
Зам. директора обернулся к Фрилингу.
- Доктор Фрилинг?
Фрилинг встал.
- Вилли Хартнетт умер от инсульта. Результаты вскрытия еще не
отпечатали, но все сводится к этому. Нет никаких явлений общей сосудистой
недостаточности, в его возрасте и состоянии их и не могло быть.
Следовательно, это травматический случай. Слишком большое напряжение,
превышающее возможности кровеносных сосудов мозга.
Он задумчиво посмотрел на собственные ногти.
- То, что я скажу сейчас, всего лишь предположение, но это максимум,
на что я способен. Конечно, я обращусь за консультацией к Репплинджеру из
медицинской академии в Йеле и к Энфорду...
- К черту консультации, - оборвал Гриффин.
- Простите? - Фрилинг был сбит с толку.
- Я говорю, никаких консультаций. Для этого нужно "добро" от службы
безопасности, а нам нельзя терять ни минуты, доктор Фрилинг.
- Ну, в таком случае... в таком случае я возьму эту ответственность
на себя. Причиной инсульта стал переизбыток зрительных импульсов. Он был
перегружен и не выдержал.
- В первый раз слышу, чтобы что-то подобное привело к инсульту, -
возразил Гриффин.
- Да, для этого нужно очень сильное напряжение. Но такое случается.
Мы имеем здесь дело с новыми видами стресса, мистер Гриффин. Это, как
будто... я воспользуюсь аналогией. Если родился ребенок с врожденной
катарактой обеих глаз, вы ведете его к врачу, и тот удаляет катаракту. Но
это необходимо сделать, прежде чем ребенок достигнет пубертатного возраста
- то есть пока не остановится его развитие, как наружное, так и
внутреннее. Если вы не сделали операцию к этому времени, лучше будет
оставить ребенка слепым. У детей, которым такая катаракта была
прооперирована в возрасте после тринадцати или четырнадцати лет, согласно
статистике наступает интересный феномен. До двадцати лет все они, как
правило, кончают жизнь самоубийством.
Торравэй пытался следить за нитью разговора, но без особых успехов.
Он с облегчением вздохнул, когда вмешался зам. директора.
- Я что-то не совсем понимаю, Джон, какое это имеет отношение к Вилли
Хартнетту.
- Тот же переизбыток поступающей информации. После удаления катаракты
у детей наступает некоторая дезориентация. Они получают множество новой
информации, но система ее обработки у них совершенно не развита. Если
человек зрячий с детства, в коре мозга формируются цепи обработки,
передачи и интерпретации зрительных образов. Если же такие цепи не успели
образоваться вовремя, то они уже никогда не смогут образоваться.
- На мой взгляд, проблема Вилли была в том, что мы вводили в него
информацию, для обработки которой у него не было никаких механизмов. А для
формирования таких механизмов было уже слишком поздно. Поток новых данных
буквально захлестнул его, и не выдержав перенапряжения, кровеносные сосуды
лопнули. По моему мнению, если мы сделаем с Роджером что-нибудь подобное,
то его будет ждать то же самое.
Гриффин бросил на Роджера краткий, оценивающий взгляд. Торравэй
откашлялся, но промолчал. Казалось, ему нечего сказать.
- Ну и что вы хотите этим сказать, Фрилинг? - снова посмотрел на
врача Гриффин.
- Только то, что уже сказал. Я объяснил вам, что здесь не в порядке,
а как это исправить, спросите у кого-нибудь другого. Не думаю, чтобы это
можно было исправить. Во всяком случае, медицинскими средствами. Мы берем
мозг - Вилли или Роджера, мозг, сформированный, как радиоприемник. И
подключаем ко входу телевизионный сигнал. Этот мозг просто не знает, как с
ним справиться.
Все это время Брэд что-то черкал на колене, время от времени поднимая
голову с видом живейшей заинтересованности. Теперь он снова заглянул в
свой блокнот, добавил что-то еще, задумчиво перечитал, исправил и снова
написал. Всеобщее внимание тем временем обратилось к нему. Наконец зам.
директора не выдержал:
- Брэд? Кажется, мяч на твоей стороне.
Брэд поднял голову и улыбнулся.
- Я как раз думаю над этим.
- Ты что, согласен с доктором Фрилингом?
- Никаких возражений. Он прав. Мы не можем вводить необработанные
сигналы в нервную систему, не оснащенную средствами для их преобразования
и интерпретации. В мозге не существует таких механизмов, разве что
переделать в киборга новорожденного, чтобы растущий мозг смог выработать
нужные системы.
- Уж не предлагаете ли вы подождать, пока вырастет новое поколение
астронавтов?
- Нет. Я предлагаю встроить Роджеру систему преобразования. Не просто
входные датчики. Фильтры, трансляторы - методы интерпретации сигналов,
изображения в различных диапазонах спектра, кинестетическое ощущение новых
мышц - абсолютно все.
- Позвольте, с вашего разрешения я немного углублюсь в историю.
Кто-нибудь из вас слышал об опытах Маккаллока и Леттвина с лягушачьим
глазом?
И Брэд огляделся вокруг.
- Конечно, ты знаешь, Джонни, может быть, еще двое-трое. Я вкратце
напомню вам об этом. Органы восприятия лягушки - не только глаза, но и все
остальные части зрительной системы - опускают несущественное. Когда перед
глазами лягушки движется муха, глаз воспринимает ее, нервы передают
информацию в мозг, мозг реагирует соответственно, и лягушка съедает муху.
Если же перед лягушкой падает, скажем, какой-нибудь листик, лягушка его не
трогает. Она даже не думает, съесть его или нет. Она его просто не видит.
Глаз все так же формирует изображение, но информация отфильтровывается,
прежде чем достичь мозга. Мозг вообще не знает, что именно видят глаза,
потому что ему это не нужно. Для лягушки не имеет никакого значения, лежит
у нее под носом листок или нет.
Роджер слушал с огромным интересом, но из сказанного понимал едва ли
половину.
- Минуточку, - перебил он. - Я устроен несколько сложнее... то есть,
человек устроен гораздо сложнее лягушки. Откуда ты можешь знать, что мне
"нужно" видеть?
- То, что жизненно важно, Родж. После Вилли осталось очень много
данных. Я думаю, что мы справимся.
- Спасибо. Хотелось бы, чтобы у тебя было больше уверенности.
- Господи, да я абсолютно уверен, - широко усмехнулся Брэд. - Эта
проблема была для меня вовсе не такой уж неожиданностью.
У Роджера перехватило дыхание.
- Ты хочешь сказать, что отправил Вилли прямо... - начал он
срывающимся голосом.
- Да нет же, Роджер! Слушай, Вилли был и моим другом! Просто запас
прочности казался мне достаточно большим, и я был уверен, что он, по
крайней мере, останется в живых. Да, я ошибся, и мне жаль его ничуть не
меньше, чем тебе. Но все мы понимали, что рискуем, что системы, возможно,
будут функционировать неверно, и что их придется дорабатывать.
- В ваших отчетах о ходе работ, - мрачно заметил Гриффин, - вы не
упоминали об этом так недвусмысленно.
Заместитель директора открыл было рот, но Гриффин мотнул головой:
- Мы еще вернемся к этому. Что дальше, Брэдли? Вы собираетесь
отфильтровать часть информации?
- Не просто отфильтровать. Помочь в ее обработке. Перевести ее в
форму, приемлемую для Роджера.
- А как насчет замечания Торравэя, что человек несколько сложнее
лягушки? Вы когда-нибудь проделывали такое с людьми?
К его удивлению, Брэд усмехнулся; он был готов к этому.
- Грубо говоря, да. Еще когда был аспирантом, за шесть лет до того,
как пришел сюда. Мы проводили над четверкой добровольцев опыты,
вырабатывали у них павловские условные рефлексы. Им в глаза светили
направленным лучом света, и одновременно включали звонок с частотой
тридцать ударов в секунду. Конечно, если в глаза светит яркий свет, то
зрачки сужаются. Это бессознательная реакция, ее невозможно имитировать.
Это реакция на свет, ничто иное, как обычная, возникшая в ходе эволюции
защита глаз от прямых лучей солнца.
- Такой рефлекс, связанный с автономной нервной системой, у людей
очень трудно сделать условным. Но у нас получилось. И если уж это
получается один раз, то считайте, что закрепилось как следует. После...
если не ошибаюсь, после трехсот проб на человека, у нас был твердый
условный рефлекс. Достаточно было включить звонок, и зрачки у этих людей
сужались до размеров булавочной головки. Пока я говорю понятно?
- Я еще не совсем забыл, чему меня учили в колледже, и помню о таких
азбучных истинах, как опыты Павлова, - ответил Гриффин.
- На этом азбучные истины кончаются. Дальше мы подсоединялись к
слуховому нерву, и измеряли реальный сигнал, поступающий в мозг:
дзынь-дзынь, тридцать импульсов в секунду, можно было даже увидеть это на
осциллографе. А потом мы поменяли звонок. Взяли новый, с частотой двадцать
четыре удара в секунду. Попробуйте угадать, что произошло?
Ответа не было. Брэд снова улыбнулся.
- Осциллограф по прежнему регистрировал тридцать ударов в секунду.
Мозг слышал то, чего в действительности не существовало.
- Таким образом, вы видите, что подобное промежуточное звено
существует не только у лягушек. Человек познает этот мир заранее
определенным образом. Уже сами органы чувств фильтруют и группируют
информацию.
- Так вот, Роджер, что я собираюсь сделать, - добродушно усмехнулся
Брэд, - это немного помочь тебе в интерпретации. С твоим мозгу мы вряд ли
сможем что-то сделать. Плохой он или хороший, нам придется на него
положиться. Это всего лишь масса серого вещества, со структурой,
ограничивающей емкость, и мы не можем бесконечно накачивать его сенсорной
информацией. Единственный участок, на котором мы можем работать - это
интерфейс. Пока информация еще не поступила в мозг.
- В окно уложимся? - грозно хлопнул ладонью по столу Гриффин.
- Попробуем, - добродушно усмехнулся Брэд.
- Попробуем?! Если мы клюнем на твою идею, и она не сработает, ты у
меня попробуешь, юноша.
Веселье с Брэда как рукой сняло.
- А что прикажете вам сказать?
- Скажи мне, какие у нас шансы! - рявкнул Гриффин.
- Не хуже, чем один к одному. - поколебавшись, ответил Брэд.
- Вот это другое дело, - наконец-то улыбнулся Гриффин.
Один к одному, думал Роджер по дороге к своему кабинету, ставить один
к одному - в общем-то не так уж и плохо. Конечно, все зависит от ставок.
Он замедлил шаги, подождав, пока Брэд нагонит его.
- Брэд, - спросил он, - ты уверен в том, что ты там наговорил?
Брэд хлопнул его по спине.
- Сказать по правде, больше чем уверен. Просто не хотелось
высовываться при старике Гриффине. И вот что еще, Роджер... спасибо.
- За что?
- За то, что хотел меня предупредить, сегодня днем. Я очень тебе
благодарен.
- Не за что, - кивнул Роджер.
Он провожал взглядом удаляющегося Брэда и ломал голову над тем,
откуда Брэд может знать о том, что он сказал только своей жене.
Мы могли бы объяснить ему. Мы могли бы объяснить очень многое,
включая и то, почему опросы общественного мнения показывали именно такие
результаты, какие они показывали. Но ему были не нужны ничьи объяснения.
Он сам легко бы мог это выяснить... если бы в самом деле хотел знать.
Глава 7. СМЕРТНЫЙ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В МОНСТРА
Дон Кайман был очень серьезным человеком и никогда не бросал начатого
на полпути. За это мы и выбрали его ареологом программы. Увы, это же
свойство распространялось и на религиозную сторону его жизни. Каймана
тревожил религиозный вопрос, прятавшийся где-то на границах сознания.
Правда, это не мешало ему посвистывать перед зеркалом, старательно
подбривая бородку а-ля Диззи Джиллспай, или укладывая волосы в аккуратное
каре. Но все-таки тревожило. Кайман уставился в зеркало, пытаясь
сообразить, в чем же все-таки дело. Как минимум, в футболке, тут же
догадался он. Футболка была не к месту. Он поменял ее на четырехцветный
полугольф двойной вязки. Ворот свитера чем-то смахивал на пасторский
воротничок. Весьма кстати, с усмешкой подумал Кайман.
Зазвонил интерком.
- Донни? Ты уже готов? Или еще минуту?
- Еще минуту, - ответил он, оглядываясь по сторонам. Так, что еще?
Спортивная куртка висит на стуле у дверей. Ботинки сияют. Ширинка
застегнута. Становлюсь рассеянным, подумал он. Что-то его грызло, что-то
тесно связанное с Роджером Торравэем. В эту минуту он очень жалел его.
В конце концов Кайман пожал плечами, перебросил куртку через плечо,
прошел по коридору и постучал в двери женской половины.
- Доброе утро, святой отец, - улыбнулась новенькая, впустив его. -
Присядьте. Сейчас я ее позову.
- Спасибо, Джесс.
Она заспешила по коридору. Кайман проводил ее оценивающим взглядом.
Облегающий комбинезон только подчеркивал фигуру, и Кайман позволил себе
насладиться легким, почти забытым чувством вины за грешные мысли. Невинный
грех, вроде мяса по пятницам. Ему вспомнилось, как каждую пятницу вечером
родители чуть ли не украдкой жевали мороженые устрицы во фритюре, хотя
церковные правила на этот счет были уже отменены. Не то, чтобы они считали
грехом есть мясо, просто уже так привыкли к рыбе по пятницам, что не могли
перестроиться. Отношение Каймана к сексу было очень похожим. Снятие
целибата не стерло генетической памяти духовенства, две тысячи лет
притворявшегося, что не знает, зачем ему половые органы.
Сестра Клотильда весело впорхнула в комнату, поцеловала его в гладко
выбритую щеку, и взяла под руку.
- Ты приятно пахнешь.
- Зайдем куда-нибудь, выпьем кофе? - спросил он, открывая наружную
дверь.
- Не стоит, Донни. Лучше поскорее закончить с этим делом.
Припекало осеннее солнце, со стороны Техаса дул горячий ветер.
- Сложить крышу?
Она покачала головой.
- Растреплет волосы. И потом, слишком жарко, - она повернулась в
кресле и посмотрела на него. - Что-то случилось?
Дон пожал плечами и включил двигатель, выводя машину на
автоматическую трассу.
- Я... я сам не знаю. Будто забыл в чем-то исповедаться.
- Дело во мне? - понимающе кивнула Клотильда.
- О нет, Тилли. Что-то другое... сам не пойму, что.
Рассеянно взяв ее за руку, он выглянул в боковое окно. Когда они
въехали на виадук, далеко на горизонте стал виден огромный белый куб
института.
Он был вполне уверен, что его тревожит вовсе не привязанность к
сестре Клотильде. Хотя кое-какие невинные грешки и вызывали в нем трепет
наслаждения, он вовсе не собирался нарушать ни законов своей церкви, ни
законов своего Бога. Я мог бы нанять хорошего адвоката и сразиться в суде,
думал он, но нарушать закон... Даже свои ухаживания за сестрой Клотильдой
Кайман считал достаточно рискованным занятием, а уж что из этого
получится, будет зависеть от того, что разрешит ей орден... если он вообще
решится и они подадут прошение о снятии обетов. Воинствующие раскольники,
наподобие клерикальных коммун или возрожденных катаров, его не
интересовали.
- Роджер Торравэй? - догадалась она.
- Не удивлюсь, - кивнул он. - Верно, мне не очень-то нравится это
манипулирование его чувствами. Его восприятием мира.
Сестра Клотильда крепче сжала его ладонь. Как социальному психологу,
ей разрешалось знать, что происходит в рамках программы. Кроме того, она
знала Дона Каймана.
- Чувства лгут, Донни. Так гласит Святое Писание.
- Да, конечно. Но имеет ли Брэд право диктовать, как должны лгать
чувства Роджера?
Клотильда прикурила, и больше не отрывала его от раздумий. Заговорила
она, только когда они подъезжали к торговому центру.
- Следующий поворот, да?
- Правильно, - ответил он, взялся за руль и переключил машину на
ручное управление. На стоянку он въезжал, все еще поглощенный Роджером.
Прежде всего - проблема с его женой. Уже с этим было достаточно хлопот. А
дальше возникала проблема куда важнее: как Роджеру разрешить важнейший из
человеческих вопросов - что есть Добро, а что есть Зло? - если информация,
на которую ему придется опираться, будет профильтрована медиатором Брэда?
Вывеска над витриной магазина гласила "Милые мелочи". Магазин был
небольшой, во всяком случае, по меркам торгового центра с магазином
готовой одежды площадью более четверти миллиона квадратных футов, и
супермаркетом почти таких же размеров, но достаточно крупный, чтобы
обходиться хозяевам в копеечку. Если считать аренду, коммунальные услуги,
страховку, зарплату трех продавцов (двое с неполным днем), и щедрую
директорскую ставку для Дори, магазин приносил в месяц около двух тысяч
долларов убытка. Роджер покрывал убыток без возражений, хотя наши
бухгалтерские системы несколько раз подсказывали ему, что выгоднее будет
просто выдавать Дори две тысячи в месяц на карманные расходы.
Дори как раз выставляла на прилавок фарфор с табличкой "Распродажа -
За полцены". Гостей она встретила достаточно вежливо.
- Привет, Дон. Здравствуйте, сестра Клотильда. Не хотите ли пару этих
красных чашечек? Почти даром!
- Выглядят симпатично, - заметила Клотильда.
- Да, они симпатичные. Только для монастыря не берите. Комиссия по
контролю за продуктами питания приказала изъять их из продажи. Будто бы в
глазури содержится яд - при условии, что из такой чашки в течение двадцати
лет будут пить по сорок чашек чая в день.
- Ой, какая жалость. Но.. вы их все-таки продаете?
- Постановление вступает в силу только через тридцать дней, -
лучезарно улыбнулась Дори. - Кажется, я не должна была бы рассказывать о
таких вещах священнику и монашке, правда? Но честное слово, я продаю такие
чашки уже много лет, и еще ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь от них
умер.
- Может быть, выйдешь с нами на чашечку кофе? - спросил Кайман. -
Конечно, пить будем из других чашек.
Дори поправила чашечку и вздохнула.
- Нет, мы можем поговорить и просто так. Пойдемте в мой кабинет. Я
все равно знаю, из-за чего вы приехали, - добавила она через плечо.
- Вот как?
- Вы хотите, чтобы я навестила Роджера. Правильно?
Кайман устроился в широком кресле напротив ее стола.
- А почему бы и нет, Дори?
- Господи, Дон, а толку? Он в полной отключке. Он даже не поймет,
приходила я или нет.
- Да, его постоянно пичкают седативами. Но иногда он приходит в себя.
- Он просил об этом?
- Он спрашивал о тебе. Что, по твоему, он должен умолять?
Дори пожала плечами, перебирая в пальцах фарфоровую шахматную
фигурку.
- Дон, ты когда-нибудь пробовал не совать нос в чужие дела?
Кайман не стал обижаться.
- Это - не чужое дело. Сейчас Роджер у нас единственный и
незаменимый. Ты понимаешь, что с ним происходит? Он двадцать восемь раз
был на операционном столе. За тринадцать дней! У него уже нет глаз.
Легких, сердца, ушей и носа. У него даже кожи не осталось, даже кожи, ее
всю сняли по кусочку, заменили синтетикой. С него живьем содрали кожу - за
такое людей объявляли святыми, а тут человек должен ждать, пока его
собственная жена...
- Ко всем чертям, Дон! - взорвалась Дори. - Ты сам не знаешь, о чем
говоришь. Роджер просил меня не приходить, когда начнутся операции. Он
думает, что я не выдержу... Он просто не хочет, чтобы я видела его в таком
состоянии!
- На мой взгляд, Дори, - тихо ответил священник, - ты слеплена из
другого теста. Так ты сможешь выдержать это?
Дори презрительно сморщилась. Симпатичное личико показалось вовсе не
таким уж симпатичным.
- Дело не в том, выдержу я или нет, - ответила она. - Послушай, Дон.
Ты знаешь, каково это - быть женой такого мужчины, как Роджер?
- Хм, на мой взгляд, неплохо, - удивленно ответил Кайман. - Роджер
славный парень.
- Славный, еще бы. Уж я-то знаю об этом не хуже тебя, Дон Кайман. И
по уши влюбленный в меня.
Пауза.
- Я что-то не совсем понимаю, - нарушила тишину сестра Клотильда. -
Ты что, недовольна этим?
Дори покосилась на монашку, что-то взвешивая.
- Недовольна. Можно и так сказать, - тут она отложила в сторону
шахматную фигурку и перегнулась через стол. - Мечта каждой девушки,
правда? Найти настоящего героя, чтобы он был красивый, умный, знаменитый,
да еще и почти богатый, и чтобы влюблен был в нее без памяти, так что
никого, кроме нее, не замечает? Потому я и вышла за Роджера. И не верила в
свое счастье.
Ее голос поднялся на полтона.
- По-моему, вы понятия не имеете, что это такое - жить с человеком,
который от вас без ума. Что толку от мужика без ума? Когда я лежу рядом с
ним в постели и стараюсь уснуть, я слышу, что он тоже не спит, и пока не
усну, так перднуть боится, вот какой он у нас деликатный! Вы знаете, что
когда мы вместе куда-нибудь едем, он посрать не сходит, пока сорок раз не
проверит, что я сплю или вышла? Не успеет продрать глаза, уже бреется - не
хочет, чтобы я его видела заросшим. Под мышками бреет, трижды в день
дезодорантом прыскается. Он... он смотрит на меня, как на Деву Марию, Дон!
У него сдвиг на этой почве! И это продолжается уже девять лет.
Она умоляюще посмотрела на священника и монашку. Тем уже было немного
не по себе.
- И вот теперь являетесь вы, - продолжала Дори, - и говорите: "Пойди,
посмотри, какого из него сделали урода!". Вы и все остальные тоже. Вчера
принесло Кэтлин Даути. По уши загруженную виски. Она, видите ли, коротала
вечерок с бутылкой, думала, думала и надумала явиться ко мне, поведать об
откровении со дна стакана. Я, видите ли, заставляю Роджера страдать. Да,
она права. Вы тоже правы. Я заставляю Роджера страдать. Вы ошибаетесь
только, если думаете, что своим посещением я его осчастливлю... Ох, ну его
все к черту.
Зазвонил телефон. Дори подняла трубку, нервно глянула на Каймана и
сестру Клотильду. Выражение ее лица, до этого момента почти умоляющее,
вдруг застыло, чем-то напоминая фарфоровые фигурки на кофейном столике.
- Прошу прощения, - сказала она, разворачивая вокруг микрофона тонкие
пластиковые лепестки. Превратив телефон в шептофон, она повернулась в
кресле к ним спиной, около минуты неслышно с кем-то разговаривала, потом
положила трубку и снова обернулась.
- Мне, конечно, будет о чем подумать, Дори, - начал Кайман. - И
все-таки...
- И все-таки ты хочешь указывать, как мне жить, - сверкнула
фарфоровой улыбкой Дори. - Не получится. Вы оба сказали все, что хотели
сказать. Спасибо, что зашли. А теперь - я буду очень вам благодарна, если
вы уйдете. Больше нам говорить не о чем.
Внутри огромного белого куба института, распростертый на жидкостной
кровати, леж...
