Фриц Лейбер. Мечи Ланкмара
страница №6
... перед ней.Между тем Хисвин заговорил нараспев:
- Справиться с этими пагубными мыслями тебе поможет один очень
действенный палиндром. Послушай: "Атака звезд опала под зев заката".
Повторяй его вслух и про себя, когда в ожидании решающей схватки с
мохнатыми недругами ты впадешь в меланхолию, о мой бесстрашнейший
командир.
- Ты пичкаешь меня одними словами, а мне нужны действия, -
пожаловался Глипкерио.
- Я пришлю к тебе свою дочь Хисвет. Она выучила очень поучительным
эротическим штучкам новую дюжину белых крыс, сидящих в серебряной клетке.
- Крысы, крысы, крысы! Ты что, хочешь свести меня с ума? - злобно
пропищал Глипкерио.
- Я тотчас же велю ей уничтожить этих безобидных зверушек, хотя они и
крайне способны, - примирительно ответил Хисвин, склоняясь как можно ниже,
чтобы никто не увидел злобной гримасы на его лице. - А потом, буде того
пожелает твое величество, моя дочь успокоит твои истерзанные ожиданием
битвы нервы мистическими ритмами, которым она выучилась в Восточных
Землях. А ее служанка Фрикс весьма искусна в изысканном массаже, известном
только ей да еще нескольким мастерицам в Квармалле, Когнабе и Клеше.
Глипкерио поднял плечи, надул губы и издал нечленораздельный звук,
выражавший нечто среднее между безразличием и невольным удовлетворением.
В этот миг с полдюжины офицеров и пажей, сбившись в кучу, направили
свои взоры и оружие в сторону двери, в которой появилась низкая белая
тень.
Поглощенная мысленным созерцанием того, как Саманда с визгом и
стонами катается по кухне, а все вокруг таскают ее за длинные черные
волосы и колют вынутыми из них булавками, Рита, почесывая своему монарху
живот, нечаянно дернула за попавший ей под пальцы пучок волос.
Монарх взвился, словно пронзенный кинжалом, и взвизгнул тонко и
пронзительно.
Крошечный белый котенок, нервно топтавшийся в дверях и с испугом
озиравшийся розовыми глазенками, подскочил и унесся прочь, как будто
сметенный невидимой метлой.
Тяжело отдуваясь, Глипкерио покачал под носом у Риты указательным
пальцем. Девушка с трудом сдержалась, чтобы не укусить мягкий надушенный
кусочек плоти, казавшийся ей длинным и мерзким, словно белая гусеница
гигантской лунной бабочки.
- Отправляйся к Саманде! - приказал сюзерен. - И подробно опиши ей,
как ты меня оскорбила. Пусть она заранее известит меня о часе твоего
наказания.
Вопреки обыкновению, Хисвин позволил себе скроить легкую гримасу, в
которой сквозило презрение к ухваткам его повелителя. Серьезным и
профессиональным тоном он проговорил:
- Чтобы лучше подействовало, повторяй мой палиндром с конца к началу,
буква за буквой.
Мышелов мирно похрапывал на толстом матрасе в крохотной спальне над
мастерской Джоха Ловкие Пальцы, а тем временем сам портной, сидя внизу,
яростно скреб и чинил одежду и снаряжение Мышелова. На полу рядом с
матрасом стояли два кувшина с вином - один полный, другой наполовину
опорожненный, - а под подушкой лежала полученная от Шильбы бутылочка,
которую Мышелов для верности сжимал в левом кулаке.
Было уже далеко за полдень, когда, совершенно выбившись из сил, он
вылез из Великой Соленой Топи и миновал Болотную заставу. Джох предоставил
ему ванну, вино и постель, а также относительную безопасность - насколько
он мог обеспечить таковую своему старому приятелю по трущобам.
Мышелов сразу провалился в сон, и только теперь ему начали грезиться
картины славы, которую он завоюет, когда докажет Глипкерио, что может
справиться с крысами гораздо лучше, чем Хисвин. Во сне он как-то не
принимал во внимание, что Хисвин - не враг крысам, а скорее союзник, если,
конечно, лукавый зерноторговец уже не решил, что пришел час переметнуться
на другую сторону.
Растянувшись на вершине холма в ложбинке, залитой светом луны и
костра, Фафхрд беседовал с разлегшейся неподалеку упыриней-скелетом по
имени Крешкра, которую, впрочем, он ласково называл Костеночком. Зрелище
было незаурядное, но зато могло тронуть сердца всех, не лишенных
воображения, возлюбленных, а также противников расовой дискриминации в
любом из бесконечного множества миров.
Необычные собеседники поглядывали друг на дружку с нежностью. Куртка
Фафхрда была распахнута, и белая кожа, просвечивающая сквозь буйную
поросль на его груди, составляла очаровательный контраст с бликами костра
на теле Крешкры, которые вспыхивали то тут, то там на фоне ее скелета
цвета слоновой кости. Губы девушки, словно две алые рыбки, головы и хвосты
которых склеились, то чуть подрагивали, то принимались играть, обнажая
жемчужные зубки. Груди вздымались над грудной клеткой двумя половинками
персика - местами бледно-розовыми, местами пурпурными.
Фафхрд задумчиво переводил взгляд с одного из этих ярких украшений на
другое.
- Почему? - в конце концов осведомился он.
Смех девушки рассыпался стеклянными колокольчиками.
- Ах, Нечистый, как же ты мил и глуп! - проговорила она по-ланкмарски
с забавным акцентом. - Девушки, которые не принадлежат к племени упырей, -
все твои предыдущие дамы, насколько я понимаю, да порубят их в преисподней
на фарш! - привлекают внимание к своим прелестям, скрывая их под
роскошными тканями или драгоценными металлами. Мы же обладаем прозрачной
плотью и презираем всяческие одежды, поэтому нам приходится идти другим
путем и пользоваться косметикой.
Фафхрд лениво хмыкнул в ответ. Теперь он переводил взгляд со своей
милой попутчицы с белым костяком на луну, которая просвечивала сквозь
гладкие светло-серые ветви сухого колючего дерева, росшего на краю
ложбины, и любовался этим контрастом. Ему казалось странным, хотя,
впрочем, не слишком, что его чувства к Крешкре изменились столь быстро.
Прошлой ночью, когда примерно в миле от горящего Сархеенмара девушка
пришла в себя после нокаута, он уже было хотел прикончить ее, но она
повела себя настолько отважно, а позже оказалась такой задорной, милой и
сообразительной попутчицей, хотя и суховатой, как то приличествует
скелету, что когда розовая полоска зари сперва слилась с заревом пожара, а
потом и затмила его, Северянину показалось вполне естественным, что она
едет вместе с ним по направлению к югу, сидя на крупе лошади. Он подумал,
что такая попутчица может безо всякого оружия обратить в бегство
разбойников, которые бесчинствовали в окрестностях Илтхмара и считали
упырей мифом. От предложенного хлеба Крешкра отказалось, но немного вина
выпила. Ближе к вечеру ему удалось подстрелить из лука песчаную антилопу,
и у них получился сытный ужин, причем свою порцию девушка съела сырой.
Все, что Фафхрд слышал о пищеварении упырей, оказалось правдой. Поначалу
Северянина беспокоило то обстоятельство, что Крешкра отнеслась к потере
своих товарищей с виду совсем равнодушно, и он начал даже подозревать, что
она пытается дружелюбным поведением усыпить его подозрения, чтобы потом
убить, но потом он решил, что жизнь и смерть не имеют слишком уж большого
значения для упырей, которые так похожи на скелеты.
Серая мингольская кобыла, привязанная к колючему дереву на краю
ложбины, внезапно вскинула морду и заржала.
Где-то очень высоко в черном ветреном небе со спины мощного черного
альбатроса соскользнула летучая мышь и стала, кружась, словно громадный
черный лист, спускаться на землю.
Фафхрд вытянул руку и запустил пальцы в невидимые, но длинные волосы
Крешкры.
- Скажи, Костеночек, почему ты называешь меня Нечистым?
Девушка безмятежно ответила:
- Все ваше племя кажется нам грязным, ведь наша плоть чиста, как
бегущая вода в ручье, который не мутят ни люди, ни дожди. Кости прекрасны.
Они созданы для того, чтобы их все видели. - Протянув свою руку скелета,
она мягко прикоснулась к груди Фафхрда, поиграла с волосами на ней, потом
снова заговорила, серьезно глядя в звездное небо: - Мы, упыри, испытываем
такое сильное эстетическое отвращение к грязной плоти, что считаем своим
священным долгом делать эту плоть кристально прозрачной, пожирая ее. Но я
не имею в виду тебя, Нечистый, по крайней мере не сегодня, - добавила она
и дернула за рыжий завиток.
Фафхрд схватил ее легонько за запястье.
- Выходит, твое расположение ко мне противоестественно, во всяком
случае по упырским меркам? - с некоторым вызовом спросил он.
- Не смею спорить со своим повелителем, - с язвительной ноткой в
голосе ответила девушка.
- Не буду стоять, вернее, лежать на своем, - пробормотал Фафхрд. -
Мне повезло, какими бы ни были твои побуждения и как бы мы их ни называли.
- Голос его зазвучал громче. - Скажи, Костеночек, как тебе удалось выучить
ланкмарский?
- Ну и бестолочь ты все же, Нечистый, - снисходительно отозвалась
Крешкра. - Это ж наш родной язык. - В ее голосе появились мечтательные
нотки. - Мы заговорили на нем тысячу лет назад, когда Ланкмарская империя
простиралась от Квармалла до гор Пляшущих Троллей и от Края Земли до моря
Монстров, когда Кварч-Нар назывался Хваршмаром, а мы, одинокие упыри, лишь
пили кровь покойников в глухих переулках да на кладбищах. У нас был и
другой язык, но ланкмарский оказался проще.
Фафхрд отпустил руку девушки и, опершись ладонью о землю, заглянул в
ее черные глазницы. Тихонько охнув, она провела пальцами по его бокам.
Сдерживая охватившее его желание, Фафхрд проговорил:
- А скажи, Костеночек, как тебе удается что-то видеть - ведь свет
пронизывает тебя насквозь? Ты что, видишь задней стенкой черепа?
- Вопросы, вопросы, одни вопросы, - простонала Крешкра.
- Я просто хочу стать немножко менее глупым, - покорно объяснил
Фафхрд.
- Но мне нравится, что ты глупый, - вздохнула девушка. Затем,
приподнявшись на локте и оказавшись лицом к пылающему костру - плотная
древесина колючего дерева горела медленно и ярко, - она проговорила: -
Посмотри как следует мне в глаза. Нет, не так, повернись спиной к костру.
Видишь в каждом глазу маленькую радугу? Свет преломляется в них, и в мозгу
возникает изображение.
Признав, что видит две радуги, Фафхрд нетерпеливо продолжал:
- Погоди, продолжай смотреть на огонь, я хочу тебе что-то показать. -
Согнув пальцы одной руки в трубочку, он приставил ее одним концом к глазу
Крешкры и, приложив пальцы к другому ее концу, сказал: - Смотри! Видишь,
как просвечивает огонь сквозь кончики моих пальцев? Значит, и я немного
прозрачный, то есть местами чистый.
- Да, вижу, вижу, - пробубнила девушка. Отвернувшись от Северянина и
от костра, она сказала: - Но мне ведь нравится, что ты грязный. - И,
положив ладони ему на плечи, добавила: - Иди ко мне и будь еще грязнее.
Глядя на ее череп с жемчужными зубами и различая в каждой глазнице по
крошечному переливчатому лунному серпу, Фафхрд вспомнил, что однажды некая
колдунья с севера сказала им с Мышеловом, что они крутят любовь со
смертью. Что ж, она оказалась права, по крайней мере в отношении его,
вынужден был признать Фафхрд, все сильнее прижимаясь к Крешкре.
В этот миг послышался тонюсенький свист, очень высокий, почти
неразличимый, однако ввинчивающийся в уши двумя иглами толщиной с волос.
Фафхрд резко обернулся, Крешкра подняла голову, и возлюбленные обнаружили,
что кроме мингольской кобылы за ними наблюдает еще и летучая мышь, висящая
вверх ногами на высокой ветви колючего дерева.
Движимый смутным предчувствием, Фафхрд вытянул указательный палец в
сторону черной летуньи, и та немедленно перепорхнула на этот новый насест.
Северянин снял у нее с лапки пергаментную трубочку, пружинящую, словно она
была сделана из листка тончайшей закаленной стали, отшвырнул мышь назад на
дерево, развернул черный пергамент и, пододвинувшись к костру, прочитал
написанный белыми буквами текст:
"Мышелов в ужасной опасности. Ланкмар тоже. Посоветуйся с Нингоблем
Семиоким. Главное - быстрота. Не потеряй оловянный свисток".
Вместо подписи стоял неправильной формы овал - один из знаков Шильбы
Безглазоликого.
Положив белую челюсть на белые же костяшки пальцев, Крешкра наблюдала
своими непроницаемо черными глазными впадинами, как Фафхрд стал надевать
пояс с мечом.
- Ты покидаешь меня, - безучастно проговорила она.
- Да, Костеночек, я должен лететь быстрее ветра, - торопливо
согласился Северянин. - Моему лучшему другу грозит страшная беда.
- Он, разумеется, мужчина, - все таким же бесцветным голосом
проговорила девушка. - У нас, упырей, мужчины не покидают своих
возлюбленных ради товарищей по оружию.
- Это совсем иная любовь, - возразил Фафхрд, отвязывая от дерева
кобылу и ощупывая свисавший с луки кошель, чтобы удостовериться, что
оловянный цилиндрик не пропал. Затем он перевел разговор в более
практическую плоскость: - У нас еще осталась половина антилопы, так что на
дорогу домой еды тебе хватит. Она сырая.
- Стало быть, ты считаешь мой народ пожирателем мертвечины, а я значу
для тебя ровно то же, что и половина антилопы?
- Ну, я часто слышал, что упыри... Да нет, у меня и в мыслях не было
расплачиваться с тобой... Послушай, Костеночек, я не собираюсь спорить,
все равно мне тебя не переубедить. Просто поверь, что мне нужно одинокой
молнией лететь в Ланкмар и по дороге посоветоваться со своим
наставником-чародеем. Я не могу взять тебя - да и вообще никого - с собой.
Крешкра с любопытством огляделась по сторонам:
- А кто просит тебя ехать? Летучая мышь, что ли?
Закусив губу, Фафхрд проговорил:
- Вот, я оставляю тебе свой охотничий нож. - Девушка не ответила, и
Северянин, положив нож возле ее руки, спросил: - Ты умеешь стрелять из
лука?
Словно обращаясь к какому-то невидимому собеседнику, девушка-скелет
сказала:
- А сейчас Нечистый поинтересуется, сумею ли я вырезать у человека
печенку. Да чего там, все равно он уже завтра мне надоел бы, и я, делая
вид, что хочу поцеловать его в шею, прокусила бы ему артерию за ухом,
выпила бы из него кровь и съела бы его грязную мертвую плоть, оставив лишь
его глупый мозг, чтобы не заразиться и самой не стать идиоткой.
Воздержавшись от комментариев, Фафхрд положил лук и колчан со
стрелами рядом с охотничьим ножом. Затем он присел и хотел было поцеловать
девушку на прощание, но та в последний миг отвернулась и подставила ему
холодную щеку.
Фафхрд поднялся и заметил:
- Хочешь верь, хочешь нет, но я вернусь и отыщу тебя.
- Ты не сделаешь ни того ни другого, - возразила Крешкра, - меня не
будет нигде.
- И все равно я тебя поймаю, - сказал Северянин. Он уже распутал
лошади ноги и теперь стоял рядом с ней. - Потому что ты подарила мне такое
небывалое и удивительное наслаждение, что с тобой не сравнится ни одна
женщина в мире.
Глядя куда-то в ночь, девушка-упыриня проговорила:
- Поздравляю тебя, Крешкра. Ты сделала человечеству подарок -
невыразимые восторги. Давай, Нечистый, лети как молния, я тоже страсть как
люблю сильные ощущения.
Сжав губы, Фафхрд несколько мгновений смотрел на девушку, потом одним
движением завернулся в плащ, и летучая мышь, подлетев, тут же прицепилась
к нему.
Крешкра кивнула:
- Вот я и говорю - летучая мышь.
Фафхрд вскочил в седло и поскакал вниз по склону.
Вскочив на ноги, Крешкра схватила лук и стрелу, подбежала к краю
ложбины и прицелилась Фафхрду в спину; простояв так три удара сердца, она
выпустила стрелу в сторону колючего дерева. Стрела вонзилась в самую
середину серого ствола.
Услышав звон тетивы, свист стрелы и ее удар о дерево, Фафхрд быстро
обернулся. Костлявая рука ласково махала ему и не опустилась, пока он не
достиг дороги у подножия холма, где он пустил кобылу в мощный галоп.
В течение двух ударов сердца Крешкра постояла в задумчивости на
вершине холма, затем, отцепив нечто невидимое от пояса, бросила в самую
середину догорающего костра.
Среди фейерверка искр в воздух, футов на двенадцать, взметнулся
ярко-голубой язык пламени и горел примерно столько же ударов сердца. В его
свете скелет Крешкры казался сделанным из вороненого железа, а ее
мерцающая плоть - из клочков ночного тропического неба, но полюбоваться
этой красотой было некому.
Оглянувшись на всем скаку, Фафхрд увидел острый и тонкий язык огня и
нахмурился.
В эту ночь крысы в Ланкмаре уже убивали. Коты погибали от выпущенных
из арбалетов крошечных стрел, которые проходили через узкий вытянутый
зрачок и впивались в мозг. Разложенный на полу крысиный яд каким-то хитрым
способом попадал в собачью еду. Мартышка Элакерии погибла, распятая на
изголовье кровати из сандалового дерева этой жирной распутницы, прямо
напротив серебряного зеркала до потолка, которое полировалось ежедневно.
Младенцев находили в колыбелях закусанными до смерти. Несколько взрослых
были ранены глубоко вонзившимися стрелками, намазанными какой-то черной
гадостью, и скончались после многочасовых конвульсий. Многие пили, чтобы
заглушить страх, однако некий одинокий старик, упившись вусмерть, истек
кровью, так как его артерии были в нескольких местах аккуратно перерезаны.
Тетушка Глипкерио, мать Элакерии, задохнулась, попав в петлю, повешенную
над крутой темной лестницей, ступени которой для скользкости были политы
маслом. Некую отважную проститутку съели заживо на площади Тайных
Восторгов, причем никто не обратил внимания на ее вопли.
Крысы расставляли столь замысловатые ловушки и, судя по косвенным
уликам, так умело владели оружием, что многие жители твердили, будто у
некоторых из грызунов, в особенности у неуловимых белых альбиносов, вместо
передних лап настоящие руки, заканчивающиеся пальцами с когтями, - не
говоря уж о том, что люди неоднократно видели крыс, бегущих на задних
лапах.
Хорьков целыми стаями загоняли в крысиные норы. Ни один не вернулся.
Устрашающего вида солдаты в коричневых доспехах и масках-мешках на головах
целыми отрядами носились по улицам, тщетно выискивая врага, против
которого они смогли бы применить свое хваленое новое оружие. В самые
глубокие городские колодцы был насыпан яд - в предположении, что они
доходят до подземного крысиного города и грызуны берут из них питьевую
воду. Крысиные норы так немилосердно заливались горящей серой, что потом
приходилось отрывать солдат от исполнения основных обязанностей для
тушения пожаров.
На следующий день начался исход, который продолжился и ночью: люди
уходили морем - на яхтах, баржах, лодках и плотах, и сушей - в экипажах,
повозках или пешком через Зерновую заставу на юг и через Болотную на
восток, однако Глипкерио по совету Хисвина, а также дряхлого и
жестоковыйного главнокомандующего Олегния Мингологубца силой прекратил
бегство, не остановившись даже перед кровопролитием. Галера Льюкина вместе
с другими военными кораблями окружила беглецов и погнала их назад к
причалам, не считая, естественно, яхт богачей, которым удалось откупиться
золотом. Вскоре, со скоростью вести об изобретении нового греха,
распространился слух, что раскрыт заговор, имевший целью умертвить
Глипкерио и посадить на трон любимого в народе, его неимущего и ученого
кузена Радомикса Кистомерсеса Незаметного, который держал в доме
семнадцать кошек. Ударный отряд, состоявший из стражей порядка в штатском
и ланкмарской пехоты, тотчас же был послан из Радужного дворца в залитую
светом факелов темноту, дабы схватить Радомикса, однако того успели
вовремя предупредить, и он вместе с кошками скрылся в трущобах, где у них
было много друзей как человечьего, так и кошачьего племени.
Черепашьим шагом ночь ужаса клонилась к закату, и улицы, где
постепенно не осталось ни одного прохожего, стали необычно молчаливы и
темны: все подвалы и многие первые этажи были заперты и забаррикадированы
сверху. И лишь на улице Богов все еще толпился народ - там можно было не
бояться нападения крыс и найти забвение от страхов. В других же местах
слышалась лишь поступь совершающей обход ночной стражи да тихий топоток и
писк, которые становились все более смелыми и частыми.
Рита распростерлась перед громадным кухонным очагом и старалась не
обращать внимания на Саманду, которая, рассевшись в объемистом кресле
дворцовой экономки, проверяла свои кнуты, розги, палки и прочие орудия
наказания, время от времени со свистом рассекая воздух одним из них. Рита
была привязана к большому кольцу, привинченному к полу посреди кухни
длинной и тонкой цепью, которая тянулась от обруча у нее на шее. Порой
Саманда задумчиво поглядывала на девушку и каждые полчаса, вместе со
звоном колокола, приказывала девушке встать по стойке смирно, после чего
иногда давала какое-нибудь пустяковое поручение, - к примеру, наполнить ей
кружку вином. И между тем она до сих пор ни разу не ударила Риту и,
насколько той было известно, не послала человека к Глипкерио, чтобы
сообщить о том, когда начнется экзекуция.
Рита понимала, что ей намеренно взвинчивают нервы, откладывая
наказание, и пыталась забыться в дреме и мечтах. Однако всякий раз, когда
ей удавалось задремать, ее начинали мучить кошмары, и пробуждения каждые
полчаса становились просто невыносимыми, а мечты о жестокой расправе над
Самандой в данной ситуации не находили отзвука в душе у девушки. Она
пыталась предаться романтическим фантазиям, однако располагала для этого
слишком скудным материалом. Среди прочего ей припомнился невысокий воин в
сером, который спросил, как ее зовут, в день, когда она подверглась
наказанию за то, что, испугавшись крыс, уронила поднос. Он по крайней мере
был учтив и, похоже, считал ее не просто живым сервировочным столиком, но,
наверное, уже давным-давно позабыл о ней.
Внезапно в усталом мозгу девушки мелькнула мысль: если ей удастся
подманить Саманду поближе, то при быстрых и решительных действиях она,
возможно, сумеет задушить мегеру своей цепью. Но от этой мысли Риту лишь
бросило в дрожь. В конце концов она дошла до того, что стала перечислять в
уме имеющиеся у нее преимущества, например, у нее не было волос, так что
повыдергивать их или спалить не мог никто.
Серый Мышелов проснулся уже за полночь свежим и готовым к действию.
Перевязанная рана не болела, хотя левое предплечье немного онемело. Однако
появиться перед Глипкерио было уместно лишь днем, а поскольку
воспользоваться противокрысиной магией Шильбы Мышелов собирался лишь в
присутствии восхищенного сюзерена, то он решил снова заснуть с помощью
остававшегося вина.
Действуя совершенно бесшумно, чтобы не потревожить Джоха Ловкие
Пальцы, который устало похрапывал на матрасе рядом с ним, Мышелов быстро
прикончил початый кувшин и уже не спеша принялся за следующий. Но сон
упрямо не шел к нему. Напротив: чем больше он пил, тем бодрее билась у
него в жилах кровь. В результате, пожав плечами и улыбнувшись, Мышелов
бесшумно взял Скальпель и Кошачий Коготь и крадучись спустился вниз.
В тусклом свете лампы с роговым абажуром и привернутым фитилем он
увидел свою одежду и снаряжение, аккуратно разложенные на прибранном столе
Джоха. Сапоги и другие кожаные предметы были тщательно вычищены и смазаны
маслом, серая шелковая туника и плащ - выстираны, высушены, аккуратно
зашиты и заштопаны двойным швом. Благодарно взмахнув рукой в сторону
потолка, Мышелов быстро оделся, снял с потайного крючка один из двух
одинаковых, смазанных маслом больших ключей, отпер дверь, бесшумно отворил
ее на хорошо покрытых смазкой петлях, выскользнул на улицу и запер за
собой замок.
Мышелов стоял в густой тени. Лунный свет беспристрастно серебрил
изъеденные зубами времени стены со всеми их потеками, плотно закрытые
ставнями окошки, запертые двери, истоптанные каменные порожки под ними,
древние булыжники мостовой, обрамленные бронзой водостоки, валявшийся
повсюду мусор. Улица была молчалива и пуста. "Именно так, - подумал
Мышелов, - должен выглядеть ночью город Упырей - с той лишь разницей, что
там по улицам, наверное, ходят скелеты на своих узких костистых ступнях
цвета слоновой кости, которые никогда не клацают".
Словно огромный кот, Мышелов осторожно вышел из тени. Пухлая,
неправильной формы луна ярко сверкала над зубчатым коньком крыши дома, где
жил Джох. Вскоре, сделавшись частью этого посеребренного мира, Мышелов уже
быстро и широко ступал на губчатых подошвах по Грошовой улице в сторону
скрытого за поворотом перекрестка с улицами Мыслителей и Богов. Слева
параллельно Грошовой шла Бардачная, справа - Извозчицкая и Пристенная; все
четыре улицы повторяли изгибы Болотной стены, вдоль которой тянулась
Пристенная.
На первых порах тишина была абсолютной. Двигаясь по-кошачьи, Мышелов
и шума производил не больше, чем кот. Затем он услышал это - легкий
топоток, напоминавший стук первых дождевых капель или первый порыв бури в
листве небольшого дерева. Мышелов замер и огляделся по сторонам. Топоток
тут же прекратился. Всмотревшись в тень, Мышелов различил лишь две точки,
блестевшие рядом друг с дружкой в куче мусора, которые могли быть, чем
угодно - от капель воды до рубинов.
Он снова тронулся в путь. Топоток немедленно возобновился, причем
стал сильнее, словно буря должна была вот-вот разразиться. Мышелов
прибавил шагу и вот тут-то они на него и налетели: двумя неровными
линиями, серебрившимися в лунном свете, маленькие животные бросились к
нему из мрака справа, из-за груд мусора, и сзади, из водостоков, а
несколько крыс вылезли даже из-под неплотно пригнанных дверей.
Он побежал - вприпрыжку и гораздо быстрее своих недругов; Скальпель
молниеносно разил врагов одного за другим, словно серебристый жабий язык,
вонзаясь им в жизненно важные органы, как будто Мышелов был каким-то
фантастическим мусорщиком, а крысы - живым мусором. Грызуны продолжали
выскакивать на него откуда-то спереди, но большинство из них он обогнал, а
остальных прикончил. Выпитое вино сделало Мышелова абсолютно уверенным в
себе, и его бег казался ему похожим на танец - танец смерти, в котором
крысы изображали род людской, а он - его ужасную повелительницу, только
вооруженную не косой, а мечом.
Улица свернула вбок, и тень поменялась местами с серебристой стеной.
Увернувшись от Скальпеля, большая крыса прыгнула Мышелову на пояс, но он
ловко смахнул ее на острие Кошачьего Когтя, одновременно пронзив мечом еще
двух недругов. "Никогда в жизни, - радостно подумал человечек в сером, -
он не был до такой степени Серым Мышеловом, истреблявшим своих исконных
врагов".
Внезапно что-то прожужжало у его носа, словно рассерженная оса, и
сразу все изменилось. В голове у Мышелова яркой вспышкой промелькнули
картины в высшей степени странной и решающей ночи на борту "Каракатицы",
ночи, которая уже начала было терять для него всякую реальность и в
которой были крысы с арбалетами, Скви с мечом у его артерии, и он впервые
понял, что имеет дело с необыкновенными и даже не с необычными крысами, а
с представителями чужой и враждебной цивилизации, правда сравнительно
немногочисленными, но, по-видимому, более умными и более склонными к
убийству, чем люди.
Мышелов бросился бежать со всех ног; одной рукой он продолжал
наносить Скальпелем удары, а другой засунул Кошачий Коготь за пояс и
нащупал кошель, чтобы достать черную бутылочку Шильбы.
Бутылочки в кошеле не было. Сердце у Мышелова упало, и,
чертыхнувшись, он вспомнил, что, возбужденный винными парами, он оставил
ее под подушкой в доме у Джоха.
Мышелов проскочил улицу Мыслителей, высокие дома которой загораживали
луну. Оттуда хлынули новые полчища крыс. Мимо его лица прожужжали еще две
стальные осы и - услышь Мышелов такое от кого-нибудь, он бы ни в жизнь
этому не поверил - крошечная стрела, горящая голубым пламенем. Теперь он
уже несся вдоль длинной темной стены здания, в котором помещался Цех
Воров, думая лишь о том, как бы поскорее отсюда смыться - ему было уже не
до сражений.
Внезапно за крутым поворотом Грошовой он увидел впереди свет и
множество людей; еще несколько шагов - и он оказался в толпе, а все крысы
куда-то подевались.
Мышелов купил у разносчика кружечку подогретого на жаровне эля, чтобы
немного прийти в себя и перевести дух. Промочив пересохшее горло теплой
горьковатой жидкостью, он бросил взгляд сперва на восточный конец улицы
Богов, где через два квартала темнели ворота Болотной заставы, потом на
запад, где сверкали огнями более богатые здания.
Мышелову казалось, что в эту ночь весь Ланкмар слетелся сюда, на свет
пылающих факелов, фонарей, свечей с роговыми экранами и огней на высоких
шестах, чтобы молиться и разгуливать, стонать и бражничать, жевать и
шептать пугающие сплетни. Он задал себе вопрос: почему крысы избегают
только этой улицы? Неужто они боятся человеческих богов сильнее, чем сами
люди?
В том конце улицы Богов, что примыкала к Болотной заставе,
располагались лишь жалкие лачуги, воздвигнутые в честь самых новых, не
слишком зажиточных и просто нищих ланкмарских богов. Паства же здесь
представляла собой небольшие группки людей, обступивших какого-нибудь
костлявого отшельника или тощего жреца с задубевшей на солнце кожей,
явившегося из пустынных Восточных Земель.
Мышелов повернул в другую сторону и начал неторопливо протискиваться
сквозь гомонящую толпу, время от времени то приветствуя какого-нибудь
старого знакомого, то выпивая у разносчика кружечку вина или стаканчик
чего-нибудь покрепче: жители Ланкмара убеждены, что религия и слегка
одурманенные или хотя бы успокоенные алкоголем умы - вещи вполне
совместимые.
Подавив мимолетное искушение, он миновал Бардачную улицу, поглаживая
пальцами шишку на виске, дабы напомнить себе, что сейчас любое эротическое
предприятие окончится для него крахом. Несмотря на то что на Бардачной
было темно, ее обитательницы, молодые и не очень, высыпали из домов в
полном составе и занимались своим делом во мраке многочисленных портиков,
искусно изгоняя из мужчин страх третьим по силе способом после молитв и
вина.
Чем дальше Мышелов уходил от Болотной заставы, тем богаче становилось
окружение ланкмарских богов, чьи заведения встречались ему по пути -
теперь это были уже святилища и храмы, некоторые даже с посеребренными
колоннами, а жрецы в них носили раззолоченные ризы и золотые цепи на
груди. Из открытых дверей лился ярко-желтый свет, пьянящие ароматы
благовоний, и слышался гул молитв и анафем, направленных против крыс,
насколько мог судить Мышелов.
Однако он заметил, что крысы на улице Богов все же присутствовали.
Тут и там на крышах виднелись маленькие головки, за решетками сточных
люков сверкали желто-красные, близко посаженные глаза.
Но Мышелов уже набрался вполне достаточно, чтобы не беспокоиться по
таким пустякам, несмотря даже на недавний испуг, и теперь унесся памятью к
той странной поре, когда несколько лет назад Фафхрд был нищим и бритым
учеником Бвадреса, единственного жреца Иссека Кувшинного, а сам он -
правой рукой рэкетира по имени Пульг, взимавшего дань с каждого жреца и
его паствы.
Очнулся от воспоминаний Мышелов уже у реки Хлал, а самом конце улицы
Богов, где у всех храмов двери из чистого золота, шпили чуть ли не
упираются в небо, а облачения жрецов сверкают радугой драгоценных камней.
Вокруг него кипела почти столь же богато разодетая толпа; внезапно в
просвете между людскими фигурами Мышелов увидел зеленый бархатный капюшон,
под ним - черные волосы, собранные в высокую прическу и покрытые
серебристой сеткой, а еще ниже - веселое и вместе с тем грустное лицо
Фрикс, взгляд черных глаз которой был устремлен прямо на него. Из ее руки
на дорогу, которая была здесь вымощена керамическими плитками,
скрепленными медными полосами, бесшумно упал какой-то бесформенный
светло-коричневый комочек. Девушка тут же повернулась и затерялась в
толпе. Мышелов бросился вслед за ней, подхватив по пути комочек
пергамента, однако путь ему преградили два аристократа со своими
прихлебателями и какой-то купец в раззолоченной одежде, и когда он
протиснулся между ними, стараясь укоротить свой разогретый вином норов,
чтобы не доводить дело до рукопашной, нигде не было видно ни бархатного
платья с зеленым капюшоном, ни женщины, хоть отдаленно напоминающей Фрикс.
Разгладив обрывок пергамента, Мышелов прочитал при свете низкого
уличного фонаря с роговым колпаком:
"Будь, как герой, терпелив и отважен.
Тогда исполнение желаний твоих
с лихвой превзойдет ожидания,
и будут заклятия сняты.
Хисвет".
Мышелов поднял взгляд и обнаружил, что уже миновал последний,
сверкающий и парящий храм ланкмарских богов и стоит перед темным
приземистым святилищем и молчаливой колокольней истинных богов Ланкмара,
этих древних божеств, этих коричневых скелетов в черных тогах, которым
ланкмарцы никогда не поклоняются - они просто боятся и почитают их больше
всех других богов и дьяволов Невона, вместе взятых.
При этом зрелище волнение, вызванное запиской Хисвет, мгновенно
улетучилось, и Мышелов, миновав последний уличный фонарь, приблизился к
низкому темному храму. В его разогретом спиртным мозгу беспорядочно
крутились обрывки сведений, которые он когда-либо слышал об истинных богах
Ланкмара. Им не нужны были ни жрецы, ни богатство, ни даже поклонники. Им
было достаточно этого тусклого храма - до тех пор, пока их не тревожили.
Это казалось весьма странным и даже зловещим в мире, где все другие боги,
включая и ланкмарских, казалось, стремились иметь как можно больше
поклонников, богатств и рекламы. Истинные боги Ланкмара выходили наружу,
лишь когда городу грозила близкая беда - да и то не всякий раз, - чтобы
спасти город, покарать, но не его врагов, а его жителей, а потом поскорее
удалиться в свой угрюмый храм, на свои тронутые тленом ложа.
На крыше этого святилища и в тени вокруг него крыс не было.
Вздрогнув, Мышелов повернулся к нему спиной; напротив, стиснутый
неясными башнями зернохранилищ, на фоне далеких радужных минаретов дворца
Глипкерио, казавшихся в лунном свете нарисованными пастелью, стоял узкий и
темный дом торговца зерном Хисвина. Свет горел лишь в одном окошке на
верхнем этаже.
Неистовое желание, пробужденное в Мышелове запиской Хисвет, вспыхнуло
с новой силой: его так и подмывало забраться в это окно по совершенно
гладкой, лишенной каких бы то ни было украшений стене, однако, несмотря на
выпитое, здравый смысл одержал верх. Ведь, в конце концов, Хисвет написала
сперва "терпелив", а потом уж "отважен".
Со вздохом пожав плечами, он вернулся на ярко освещенную часть улицы
Богов, отдал почти все оставшиеся деньги жеманной и увешанной
драгоценностями девушке-рабыне за маленькую хрустальную бутылочку редкого
белого бренди, стоявшую на лотке, который висел у нее на животе, прямо под
обнаженной грудью, и, одним глотком выпив обжигающую ледяную жидкость,
почувствовал в себе достаточно смелости, чтобы углубиться в зияющую тьму
улицы Монахинь. Мышелов намеревался дойти до площади за улицей Мыслителей
и через Ремесленническую добраться до Грошовой, где помещался дом Джоха.
На борту "Каракатицы", свернувшись клубочком в "вороньем гнезде",
черный котенок дергался и постанывал во сне, словно его одолевали кошмары,
достойные взрослого кота или даже тигра.
10
На рассвете Фафхрд, украв ягненка, въехал в поле пшеницы немного
севернее Илтхмара, чтобы позавтракать самому и накормить кобылицу.
Внушительные куски мяса, нанизанные на толстую зеленую ветку и зажаренные,
вернее, хорошо высушенные на небольшом костерке, были восхитительны,
однако жующая кобыла угрюмо и не особенно одобрительно разглядывала своего
нового хозяина, как будто хотела сказать: "Я, конечно, поем этого зерна,
хотя кормежка эта мягкая, водянистая и ненажористая по сравнению с жестким
мингольским зерном, на котором меня вскормили и сделали выносливой и
отважной, какой всегда становишься, если хорошенько хрустеть зубами".
Едва они покончили с завтраком, как им пришлось срочно смываться от
возмущенных пастухов и фермеров, которые с криками уже бежали к ним по
зеленой ниве. Камень, брошенный фермером, в послужном списке у которого
явно была не одна дюжина волков с размозженными головами, просвистел прямо
над головой Фафхрда. Не ввязываясь в схватку. Северянин галопом ускакал от
них, после чего пустил кобылу иноходью, чтобы поразмыслить, как ему лучше
пробраться через Илтхмар: впереди уже виднелись его приземистые башни,
казавшиеся золотыми в лучах только что взошедшего солнца, а объездной
дороги вокруг города не было.
Илтхмар, стоявший на берегу Внутреннего моря немного к югу от Зыбучих
Земель, которые тянулись на запад, в сторону Ланкмара, был скверным,
коварным и златолюбивым городом. Он располагался на самом перепутье и был
примерно одинаково удален от пустынных Восточных Земель, лесистой Земли
Восьми Городов и степей, где кочевали безжалостные минголы вместе со своим
шатровым стойбищем. Благодаря столь выгодному местоположению, он всегда
стремился обманом или силой взимать пошлину со всех проезжих. Его
сухопутных пиратов и морских разбойников, делившихся добычей с двуличными
баронами-правителями, боялись повсеместно, однако могущественные державы
не могли позволить какой-либо одной из них завладеть столь важным
стратегическим пунктом, поэтому Илтхмар сохранял независимость посредника,
хотя и весьма жуликоватого и ненадежного.
Поскольку город являлся как бы перекрестком, где сходились пути
путешественников, а значит, и собирались сплетни со всего Невона, Нингобль
Семиокий и выбрал своей резиденцией запутанную волшебную пещеру,
располагавшуюся у подножия небольшой горной гряды к югу от Илтхмара.
Следов мингольского набега Фафхрд не увидел, и это ему не очень
понравилось. Пробраться через встревоженный Илтхмар было бы гораздо проще,
чем через Илтхмар, делающий вид, что лениво греется на солнышке, но на
самом деле высматривающий, с кого бы чего урвать. Северянин пожалел, что
не взял с собой Крешкру, как собирался прежде. Ее жуткого вида костяк мог
бы послужить пропуском более надежным, чем даже охранная грамота от Царя
Востока со знаменитой Бегемотовой печатью, оттиснутой на востоке с
крупинками золота. В новую женщину никогда нельзя влюбляться до
умопомрачения, но и сбегать от нее тоже нельзя - иначе останешься в
дураках! Кроме того, Фафхрд жалел, что оставил ей лук - теперь ему
хотелось бы иметь даже два.
Однако неприятности начались, когда он уже на три четверти пересек
замусоренный город с его полными клопов постоялыми дворами и приветливыми
с виду тавернами, где всяким простакам подают отдающее смолой вино,
зачастую приправленное опиумом. Внимание Фафхрда явно отвлек большой и
яркий караван, отправляющийся домой, в Восточные Земли. Единственным
украшением окружавших Северянина жалких домов были бесчисленные
изображения илтхмарского крысоподобного божества.
И двумя кварталами спустя начались неприятности в виде семи
исшрамленных, рябых головорезов в черных сапогах, узких черных штанах и
куртках, черных плащах с отброшенными назад капюшонами и в черных же
облегающих шапочках. Еще миг назад улица казалась пустынной, а тут Фафхрд
обнаружил, что все семеро обступили его, угрожая мерзкими зазубренными
мечами и прочим оружием и требуя, чтобы он спешился.
Один из головорезов схватил кобылицу под уздцы у самого мундштука.
Это была явная ошибка. Лошадь мгновенно встала на дыбы и с точностью
заправского дуэлянта угодила ему подкованным копытом прямо по черепу.
Фафхрд, выхватив Серый Прутик, косым ударом полоснул по глотке ближайшего
к нему черного разбойника. Опустившись на передние копыта, кобыла
взбрыкнула задними и превратила в кашу внутренности какого-то не слишком
благородного типа, который уже нацелил свой дротик Фафхрду в спину. После
этого всадник с лошадью припустили таким аллюром, что южную границу города
они пролетели мимо стражи илтхмарского барона прежде, чем эти чуть более
приличного вида разбойники в железных кирасах успели их остановить.
Проскакав с пол-лиги, Фафхрд обернулся. Пока погони видно не было, но
это ничего не значило. Северянин прекрасно знал илтхмарских головорезов.
Эти люди так просто от задуманного не отступались. Воспламененные жаждой
мести и добычи, четверо разбойников в черном очень скоро пустятся по его
следу. И на сей раз у них будут с собой луки или по крайней мере дротики в
достаточном количестве, и прибегнут они к ним, оставаясь на почтительном
расстоянии. Фафхрд принялся обшаривать взглядом поднимавшийся перед ним
склон в поисках извилистой, почти неразличимой тропки, которая вела к
подземному жилищу Нингобля.
На заседании Чрезвычайного Совета Глипкерио Кистомерсес сидел как на
иголках. В этот Совет входили все члены Внутреннего и Военного Советов
плюс еще несколько знатных персон, включая и Хисвина, который пока молчал,
настороженно зыркая по сторонам своими черными глазками. Но остальные, для
пущего красноречия взмахивая крыльями тог, только и делали, что говорили,
говорили, говорили - и все о крысах, крысах, крысах!
Орясина-сюзерен, который сидя не казался высоким, поскольку имел
непропорционально длинные ноги, уже давно прятал руки под столом, чтобы
никто не видел, как сплетаются и расплетаются его пальцы, словно нервные
белые змеи, однако, по-видимому, из-за этого лицо его начало подергиваться
в тике, и венок из нарциссов каждый тринадцатый вздох слетал ему на глаза
- Глипкерио специально сосчитал и нашел эту цифру явно зловещей.
Кроме того, пообедать ему удалось лишь наспех и - что еще хуже - с
самого завтрака у него на глазах не отстегали кнутом и даже не отхлестали
по щекам ни одного пажа или служанку, и поэтому нервы сюзерена, гораздо
более тонкие, чем у обычных людей, благодаря его высокому происхождению и
длине конечностей, находились просто в плачевном состоянии. Он вспомнил,
что еще вчера послал одну жеманную служаночку к Саманде, чтобы та ее
наказала, однако его властная экономка до сих пор не сообщила о времени
экзекуции. Глипкерио прекрасно знал о пытке отсрочкой наказания, но в
данном случае она превратилась в пытку отсрочкой наслаждения - для него.
"Этой мерзкой толстухе явно не хватает воображения! Почему, ну почему, -
думал Глипкерио, - он способен успокоиться, только когда наблюдает за
бичеванием? Как несправедлива к нему судьба!"
Какой-то идиот в черной тоге начал перечислять девять доводов за то,
чтобы нанять всех жрецов илтхмарского крысоподобного божества, дабы те
прибыли в Ланкмар и прочитали умилостивительные молитвы. Беспокойство и
нетерпение Глипкерио дошли до такой степени, что его уже начали раздражать
цветистые комплименты в его адрес, которыми каждый оратор предварял свое
выступление, а когда говоривший умолкал дольше, чем на миг, чтобы
перевести дух либо для пущей убедительности, сюзерен быстро произносил
наугад "да" или "нет" в надежде, что это ускорит дело, однако получалось
как раз наоборот. Среди тех, кто еще не выступал, находился и Олегний
Мингологубец, по праву считавшийся самым утомительным, многословным и
самовлюбленным из всех членов Совета.
К сюзерену неслышно приблизился паж и встал на колени, почтительно
протягивая грязный кусочек пергамента, сложенный вдвое и запечатанный
свечным салом. Мельком глянув на большой, с толстыми завитушками отпечаток
большого пальца на сале, который принадлежал явно Саманде, Глипкерио
схватил пергамент, распечатал его и пробежал взглядом черные каракули.
"Она будет высечена раскаленной добела проволокой ровно в три. Не
вздумай опоздать, сюзеренчик, ждать тебя я не стану".
Глипкерио вскочил; теперь его заботило лишь одно: как бы не опоздать
на экзекуцию, ведь два часа пробило уже давно.
Размахивая сложенной запиской - а может, это так сильно дергалась его
рука, - Глипкерио выпалил одним духом, с вызовом оглядывая Совет:
- Важные новости о моем секретном оружии! Я должен немедленно
уединиться с пославшим эту записку!
Не дожидаясь ответа и дернув напоследок щекой так, что венок из
нарциссов слетел ему на нос, ланкмарский сюзерен бросился вон из залы
Совета через арку из пурпурного дерева с серебряным орнаментом.
Не разжимая тонких губ, Хисвин коротко поклонился Совету и,
соскользнув с кресла, поспешил вслед за Глипкерио, да так быстро, что
создавалось впечатление, будто под черной тогой у него не ноги, а колеса.
Догнав сюзерена в коридоре, Хисвин крепко схватил его за локоть,
находившийся где-то на уровне его собственной головы, накрытой черной
шапочкой, убедился, что их никто не подслушивает, и тихо, но значительно
проговорил:
- Возрадуйся, о могучий ум, мозг всего Ланкмара! Медлительная планета
наконец-таки заняла нужное место, встретилась с остальным звездным флотом,
и сегодня же вечером я произнесу заклинание, которое избавит твой город от
крыс!
- Что такое? Ах да, очень хорошо, - отозвался Глипкерио, пытаясь
освободиться от крепкой хватки Хисвина и одновременно поправляя желтый
венок, дабы тот занял достойную позицию на его узком черепе в белокурых
кудряшках. - Но сейчас я должен спешить к...
- С поркой она может подождать, - с неприкрытым презрением прошипел
Хисвин. - Я говорю, что сегодня вечером, ровно в двенадцать, я произнесу
заклинание, которое избавит Ланкмар от крыс и спасет твой трон, а ты
обязательно потеряешь его еще до рассвета, если этой ночью мы не
расправимся с мерзкими грызунами.
- Но в том-то и дело, что она не станет ждать! - в невероятном
возбуждении воскликнул Глипкерио. - Уже двенадцать, ты сказал? Но этого не
может быть! Еще не пробило даже три - ведь правда?
- О мудрейший и терпеливейший повелитель времени и вод пространства,
- привстав на цыпочки, подобострастно забормотал Хисвин, после чего впился
ногтями в руку сюзерена и медленно, с нажимом на каждом слове, проговорил:
- Я сказал в двенадцать ночи. Мои демонические лазутчики уверяют, что
сегодня вечером крысы утихнут, дабы убаюкать бдительность горожан, а в
полночь перейдут в решающее наступление. Чтобы они все находились на
улицах, когда я произнесу с самого высокого минарета этого дворца свое
губительное заклинание, ты должен за час до этого отправить всех солдат и
стражей порядка в южные казармы. Скажи главнокомандующему Олегнию, что для
укрепления боевого духа он должен выступить перед ними с обращением, - на
это старый дурак непременно клюнет... Ты... ты понимаешь меня... о
повелитель?
- Да понимаю, понимаю! - нетерпеливо воскликнул Глипкерио, морщась от
боли, которую причинял ему Хисвин; покамест сюзерен не сердился, а думал
лишь о том, как бы поскорей избавиться от собеседника. - Сегодня в
одиннадцать вечера... убрать с улиц всех солдат и стражу... речь
Олегния... А теперь, прошу тебя, Хисвин, мне надо спешить, чтобы не
опоздать...
- ...на бичевание служанки, - бесстрастно закончил фразу Хисвин. - За
четверть часа до полуночи ты должен ждать меня в Голубых палатах, откуда я
взберусь на Голубой минарет, чтобы произнести заклинание. Ты должен быть
там лично вместе со всеми своими пажами, которые понесут в народ
утешительные вести. Проследи, чтобы у них были жезлы - символы их
полномочий. Для твоего спокойствия я приведу свою дочь со служанкой, а
также своих рабов-минголов - на случай, если не хватит пажей. Так что
приготовь жезлы и для них. И кроме того...
- Ну разумеется, дорогой Хисвин, - отчаянно заблекотал Глипкерио. - Я
очень благодарен... Фрикс и Хисвет - это чудесно... Я все помню... за
четверть часа до полуночи... Голубые палаты... пажи, жезлы... жезлы для
минголов. А теперь мне надо спешить...
- И кроме того, - неумолимо продолжал Хисвин, сжимая пальцы, словно
челюсти капкана, - берегись Серого Мышелова! Скажи страже, чтоб смотрела в
оба! А теперь... приятного тебе бичевания, - как бы мимоходом добавил он,
выпуская руку Глипкерио из своих цепких пальцев с острыми ногтями.
Потирая оставленные ими вмятины и еще не сообразив, что его
отпустили, Глипкерио продолжал бормотать:
- Ах да, Мышелов - это скверно! Но все остальное... прекрасно! Очень
благодарен тебе, Хисвин! А теперь я должен спешить... - И Глипкерио
бросился прочь, делая неимоверно длинные шаги.
- ...чтобы полюбоваться на служанку, - не удержался Хисвин.
Последние слова словно бы вонзились Глипкерио между лопаток: он
остановился и задорно проговорил:
- Чтобы заняться делом неизмеримой важности! У меня есть свое
секретное оружие; ты, старик, да и другие волшебники не имеют к нему
отношения!
С этими словами он бросился по коридору, чуть ли не разрывая тогу
своими длиннющими ногами.
Сложив рупором костлявые ладони и приставив их к морщинистым губам,
Хисвин сладеньким голосом прокричал ему вдогонку:
- Надеюсь, это твое дело усладит тебе зрение очаровательными
конвульсиями, а слух утешит воплями, о мой отважный сюзерен!
У обрамленных опаловой плиткой ворот во дворец Серый Мышелов
предъявил стражникам свой перстень гонца. Теперь он не очень-то надеялся,
что пропуск сработает. У Хисвина было двое суток, чтобы настроить против
него скудоумного Глина. И верно: за предъявлением пропуска последовали
косые взгляды и ожидание, достаточно долгое для того, чтобы Мышелов сумел
в полной мере прочувствовать свое похмелье и поклясться, что никогда не
будет столько пить и тем более смешивать. Кроме того, он успел изумиться
собственной глупости, а также везению, благодаря которому ему удалось,
несмотря на хмель, в целости и сохранности вернуться по темным и
наводненным грызунами улицам к Джоху и не напороться при этом на еще одну
крысиную засаду. Что ж, по крайней мере он нашел в доме черную бутылочку
Шильбы, устоял перед искушением выпить ее содержимое в пьяном виде и,
кроме того, получил столь ободряющую и волную...
