Говард Лавкрафт. Тень над Иннсмаутом
страница №3
...ному состоянию.Однако, стоило мне легонько потрясти его за плечо, как он с неожиданной
живостью повернулся ко мне и снова принялся бормотать что-то почти
невразумительное. — Ну как, не поверили мне, да? Хе-хе-хе, но тогда
скажите, молодой человек, зачем капитан Обед и двадцать его парней взяли за
правило плавать глухими ночами к рифу Дьявола и хором распевать там свои
песни, да так громко, что при соответствующем ветре их можно было даже в
городе. услышать? Ну, что вы мне на это ответите? И еще скажите, зачем он
всегда бросал в воду какие-то тяжелые предметы, причем по другую сторону
рифов, на глубине, где подводная их часть обрывается в бездну, да такую, что
еще никому не удавалось до дна достать? Скажите, что он сделал с той
свинцовой штуковиной, которую ему дал Валакеа? Ну как, юноша? И что они там
выкрикивали, когда собирались в канун мая и еще перед днем всех святых, а? И
почему новые церковные пасторы — в прошлом матросы — носят свои диковинные
наряды и надевают на голову всякие золотые украшения вроде тех, что привозил
капитан Обед? Ну как, можете вы на все это мне ответить?
Сейчас его водянистые глаза смотрели на. меня почти враждебно, пылая
маниакальным блеском, а грязная седая борода даже поблескивала, словно
наэлектризованная, Старый Зэдок, похоже, заметил, как я невольно отпрянул
назад, потому что тут же зловеще захихикал, — Э-хе-хе-хе! Ну как, начинаете
соображать? Может, хотели бы оказаться на моем месте в те дни, когда я по
ночам глазел на море, стоя на крыше своего дома? И потом, скажу я вам,
маленькие дети всегда любят подслушивать, так что я был в курсе всего, о чем
судачили в те времена, что говорили про капитана Обеда и тех парней, которые
плавали на риф! Хе-хе-хе! А что вы скажете насчет той ночи, когда я тайком
взял старую отцовскую подзорную трубу, принес ее на крышу и увидел через
нее, что весь риф усеян какими-то блестящими существами, которые, как только
взошла луна, сразу же попрыгали в воду? Обед с парнями только еще плыли на
лодке, а те твари уже соскочили в воду, причем с другой, глубоководной
стороны рифа, и назад больше не вернулись... Что бы вы сказали, если бы сами
оказались на месте щенка, видевшего все эти фигуры, которые вовсе и не были
человеческими фигурами?.. Ну, как вам это?.. Хе-хе-хе...
У старика определенно начиналась истерика, а меня всего вдруг начало
колотить от непонятно откуда нахлынувшей тревоги. Потом он опустил свою
искривленную лапу мне на плечо, и я понял, что он тоже отчаянно дрожит,
причем отнюдь не от безудержного веселья. — А представьте себе, что однажды
ночью вы видите, как Обед отправился к рифу на своей лодке, груженой чем-то
большим и тяжелым, а на следующий день все узнают, что из одного дома пропал
молодой парень. Хей! Видел ли кто хотя бы раз после этого Хирама Джилмена,
или Ника Пирса, или Луэлли Уэйта, или Адонирама Саусвика, или Генри
Гаррисона? Хе~хе, хе, хе... Существа эти изъяснялись при помощи знаков,
которые подавали своими руками... а руки у них, похоже, ловкие были...
Ну так вот, сэр, именно тогда-то Обед и стал снова подниматься на ноги.
Люди видели на трех его дочерях такие украшения, которых у них в жизни не
было, да и дымок стал куриться над его фабрикой. И другие парни тоже зажили
припеваючи — рыбы в гавани стало хоть пруд пруди, и видели бы вы, какие
пароходы с грузом мы снаряжали перед их отправкой в Эркхам, Ньюбэрипорт и
Бостон. Именно тогда Обед снова восстановил старую железную дорогу.
Несколько рыбаков из Кингспорта прослышали про невиданные уловы здешних
парней и наведались сюда на своем шлюпе, да только все они куда-то пропали,
так что никто их с тех пор не видел. Вот тогда-то наши парни и организовали
этот самый "Тайный орден Дэгона", прикупив для него здание старой масонской
ложи... Хе,хе,хе,хе! Мэтт Элиот был масоном и возражал против того, чтобы
дом продавали им, но вскоре и он куда-то исчез.
Помните, я говорил, что поначалу Обед ничего не хотел менять в жизни
островитян- канаков? Думаю, что сначала у него и в мыслях не было заниматься
каким-то скрещиванием с этим племенем, не надо ему было выращивать людей,
которые будут уходить под воду ради бессмертной жизни. Все, что ему
требовалось, это золото, за которое он готов был платить большую цену, и те,
другие, тоже вроде бы некоторое время этим ограничивались...
В сорок шестом в городе, однако, начали кое над чем задумываться.
Слишком часто стали пропадать люди, очень уж дикие стали читаться проповеди
на воскресных сборищах и чересчур много разговоров пошло об этом самом рифе.
Кажется, и я тоже приложил к этому свою руку-- рассказал члену городского
управления о том, что видел с крыши своего дома. Как-то однажды они — то
есть Обед и его парни — организовали на рифе что-то вроде сходки, и до меня
донеслась какая-то пальба, которая велась между несколькими лодками. На
следующий день Обед и еще 'тридцать два его человека оказались в тюрьме, а
все вокруг гадали и толковали, в чем там дело и какое обвинение им могут
предъявить. О, Боже, если бы хоть кто-нибудь смог заглянуть вперед... хотя
бы на несколько недель, в течение которых никто не исчезал и никого не
сбрасывали в море.
Зэдок все больше выказывал признаки страха и утомления, а потому я дал
ему возможность немного передохнуть, хотя между делом с тревогой поглядывал
на часы. Приближалось время прилива и усилившийся шелест волн, казалось,
отчасти привел его в чувство. Лично я был даже рад этому приливу, поскольку
надеялся, что на большой воде не столь резко будет ощущаться омерзительный
рыбный запах. Между тем я снова стал внимательно вслушиваться в его шепот.
— В ту ужасную ночь... я увидел их. Я снова был у себя на крыше...
скопления их... чуть ли не настоящие толпы покрывали своими телами
поверхность всего рифа, а потом поплыли через гавань в сторону устья
Мэнаксета... Боже, что творилось в ту ночь на улицах Иннсмаута... они
колотили в наши двери, но отец не открывал... Толпы мертвецов и умирающих...
выстрелы и вопли... крики на старой площади и центральной площади в Нью-Черч
Грин — ворота тюрьмы нараспашку... какое-то воззвание... измена... все это
назвали чумой, когда люди вошли внутрь и обнаружили, что половина наших
парней отсутствует... никто не спасся, только те, что были с Обедом, и еще
эти существа, или кто там они были... а потом все успокоилось, хотя больше
своего отца я никогда не видел...
Старик тяжело дышал, лоб его покрылся обильной испариной, рука,
сжимавшая мое плечо, напряглась. — Наутро все прояснилось — но после них
остались следы... Обед взял все под свой контроль и сказал, что намерен
многое изменить... сказал, что остальные тоже будут молиться с ними в
назначенный час, а в некоторых домах появятся, как он сказал, гости... им
хотелось смешаться с нашими людьми, как они поступили с канаками, и никто не
мог остановить их. Далеко зашел этот Обед... словно совсем взбесился.
Говорил, что они принесут нам все — рыбу, сокровища, но и мы дадим им все,
чего они пожелают...
Внешне как будто ничего не изменилось, только нам приходилось вести
себя с этими чужаками совсем смирно, если, конечно, жизнь была дорога.
Всем нам пришлось принести присягу на верность Ордену Дэгона, а потом
пришел черед второй и третьей клятв, которые кое-кто из нас тоже произнесли.
За все это они могли оказать какую-нибудь услугу, или наградить чем-нибудь
особым — золотом или вроде того, а сопротивляться им было бесполезно — их
ведь там, под водой, целые полчища. Обычно они не поднимались на поверхность
и не трогали людей, но если что-то понуждало их к этому, то тогда сладу с
ними не было никакого, Мы не дарили им резных амулетов, как это делали
туземцы из южною моря, но и не знали, что им надо, потому как канаки не
раскрывали ни перед кем своих секретов.
От нас требовалось только регулярно приносить им кого- нибудь в жертву,
снабжать всякими дикими безделушками да еще давать приют в юроде — вот
тогда они готовы были оставить нас в покое. И еще они терпеть не могли
посторонних, чужаков, чтобы слухи о них не просочились за пределы города --
новому человеку прежде надо было помолиться за них. Так все мы и оказались в
этом "Ордене Дэгона" — зато дети никогда не умирали, а просто возвращались
назад к матери Гидре и отцу Дэгону, от которых мы все когда-то произошли...
Йа! Йа! Цтулху фхтагн! Ф'нглуи мгл`Фнафх Цтулху Р'лия вга-нагл фхтага.'.
Старый Зэдок быстро впадал в состояние полного бреда, тогда как я
продолжал сидеть, затаив дыхание. Несчастный старик — до каких галлюцинаций
довел его хмель, а плюс ко всему это окружающее запустение, развал и хаос,
сокрушившие столь богатый на выдумку разум! Вскоре он застонал и по ею
изборожденным глубокими морщинами щекам заструились слезы, терявшиеся в
густой бороде. — Боже, что же довелось мне повидать с той поры, когда я был
пятнадцатилетним мальчишкой. Мене, мене, текел, упарсин! Как исчезали люди,
как они накладывали на себя руки — когда слухи об этом достигали Эркхама,
Ипсвича, или других городов, там считали, что мы здесь все с ума посходили,
вот как вы сейчас считаете, что я тоже помешался... Но Боже мой, что мне
довелось повидать за свою жизнь! Меня бы уже давно прикончили за все то, что
я знаю, только я успел произнести вторую клятву Дэгона, а потому меня нельзя
трогать, если только их суд не признает, что я сознательно рассказал о том,
что знаю... но третью клятву я не произнесу — я скорее умру, чем сделаю
это...
А потом, примерно когда Гражданская война началась, стали подрастать
дети, которые родились после того сорок шестого года, да, некоторые из
них... Я тогда сильно перепугался и никогда больше после той ужасной ночи не
подсматривал за ними, и больше никогда их не видел — на всю жизнь тогда
насмотрелся. Нет, ни разу больше не видел, ни одного. А потом я пошел на
войну, и если бы у меня хватило тогда ума, то ни за что бы не вернулся в эти
места, уехал бы потом куда глаза глядят, только подальше отсюда. Но парни
написал и мне, что дела идут в общем-то неплохо, Это, наверное, потому, что
после шестьдесят третьего в городе постоянно находились правительственные
войска. А как война закончилась, снова настали черные времена. Люди стали
разбегаться — мельницы не работали, магазины закрывались, судоходство
прекратилось, гавань словно задыхалась — железная дорога тоже остановилась.
Но они...они никогда не переставали плавать вверх и вниз по реке, туда-сюда,
постоянно прибывая со своего проклятого, сатанинского рифа — и с каждым
днем все больше окон заколачивалось, а из домов, в которых вроде бы никто не
должен жить, раздавались какие-то звуки...
Люди из других мест часто рассказывают про нас всякие истории — да и
вы тоже, как послушаешь ваши вопросы, видать, наслышаны. Говорят обо всяких
странных вещах, которые им вроде бы то там, то здесь мерещатся, или об
украшениях, которые непонятно откуда взялись и неясно из чего сделаны. Но
всякий раз никто не говорит ничего конкретного. Никто ничему не верит. Все
эти золотые драгоценности называют пиратским кладом, говорят, что люди в
Иннсмауте больные, или вообще не в себе. А те, кто живет здесь, тоже
стараются пореже встречаться с незнакомцами и чужаками, побыстрее
выпроводить их отсюда, советуют поменьше совать нос куда не следует,
особенно в вечернее время. Собаки всегда лаяли на них, лошади отказывались
везти, хотя когда машины появились, все опять стало нормально.
В сорок шестом капитан Обед взял себе новую жену, которую никто в
городе ни разу не видел. Поговаривали, что он вроде бы сам-то не хотел, да
ОНИ заставили, а потом прижил от нее троих детей: двое еще молодыми куда-то
исчезли а третья — девушка — внешне совсем нормальная, как все, даже в
Европу ездила учиться. Обед потом обманным путем выдал ее за одного парня из
Эркхама — тот ни о чем даже не догадался. Но на большой земле с
иннсмаутскими парнями никто не желает сейчас иметь дело. Барнаба Марш,
который сейчас заправляет делами фабрики, является внуком Обеда и его первой
жены, но отец его — Онесифор, старший сын Обеда — тоже женился на одной из
них, причем с тех пор ее никто даже в глаза не видел.
Сейчас для Барнабы как раз настало время превращения. Веки на глазах
сомкнуть уже не может, да и весь меняется. Говорят, одежду он пока носит, но
скоро спустится под Воду. Может, уже и так пробовал — они иногда это
делают, для разминки, что ли, а уж потом спускаются окончательно. На людях
его не видели уже восемь, а то и все десять лет. Не знаю, как с ним живет
его бедная жена — она сама родом из Ипсвича, а его лет пятьдесят назад чуть
не линчевали, когда он пытался за ней ухаживать. Сам Обед умер в семьдесят
восьмом, да и от следующего за ним поколения тоже в живых никого не осталось
— дети от первой жены умерли, а остальные... Бог знает... Рокот приливных
волн становился все громче, и по мере, усиления прилива настроение старика
постепенно менялось от сентиментальной слезливости к настороженности и даже
страху. Время от времени он делал паузы в своем рассказе и все так же
оглядывался через плечо, или бросал взгляды в сторону рифа, и, несмотря на
всю абсурдность его рассказа, я не мог избавиться от ощущения, что также
разделяю его настороженность. Вскоре голос его зазвучал громче, как-то
пронзительнее, словно он пытался за счет напряжения голосовых связок хоть
немного приободрить себя. — Ну, а вы-то сами что ничего не скажете? Как вам
самому-то живется в таком городе, где все гниет и разваливается, за
заколоченными дверьми кто-то копошится, кряхтит, свистит, ползает по темным
подвалам и чердакам, а вам самому то и дело хочется оглянуться? А? Как
нравится каждую ночь слышать какое-то завывание, что доносится со стороны
зала "Ордена Дэгона", и догадываться, какие звуки примешиваются к этому вою?
По душе ли слышать все эти песнопения, что долетают в канун мая и в день
всех святых со стороны нашего ужасного мыса? Как вам все это? Или считаете,
что старик совсем спятил, а? Так вот, скажу вам, молодой человек, что все
это еще не самое худшее!
Сейчас Зэдок уже почти срывался на крик, причем безумные интонации его
голоса начинали всерьез пугать меня. — И не надо таращиться на меня такими
глазами — я сказал Обеду Маршу, что он попадет в ад и навсегда там
останется! Хе-хе... В аду, вот и все! И до меня ему не добраться — я ничего
такого не сделал и никому ни о чем не рассказал...
А вы, молодой человек?.. Ну ладно, если раньше никому не рассказывал,
то вам сейчас расскажу! А вы сидите спокойно
и слушайте, да, слушай меня, сынок, — я об этом еще никому не
рассказывал... Я сказал, что после той ночи никогда больше за ними не
подглядывал — но я все равно кое-что разузнал! Хочешь узнать, что такое
настоящий кошмар, а? Ну так вот, самый настоящий кошмар, это не то, что эти
морские дьяволы уже сделали, а что они еще только собираются сделать! Они
годами приводили в город своих тварей, которых поднимали с самых морских
глубин — в последнее время, правда, стали чуть реже это делать. Дома, что
стоят к северу от реки между Уотер- и Мэйн-стрит, просто кишат ими — самими
дьяволами и теми, которых они приволокли с собой; и когда они будут
готовы... сказал, когда они подготовятся..! Ты слышишь меня?! Говорю тебе, я
знаю, что это за твари — я видел их однажды ночью, когда... иех-аххх-ах
е'яххх... Вопль старика прозвучал настолько неожиданно и был наполнен таким
нечеловеческим страхом, что я едва не свалился в обморок. Его глаза,
устремленные мимо меня в сторону зловонного моря, были готовы буквально
вылезти из орбит, тогда как на лице запечатлелся ужас, достойный персонажа
греческой трагедии. Костлявая рука старика с чудовищной силой впилась мне в
плечо, но сам он даже не пошевелился, когда я также повернулся, желая
посмотреть, что же такое он там разглядел.
Мне показалось, что я не вижу ничего особенного. Разве что полоса
приливной волны в одном месте оказалась чуть уже и словно внезапно
подернулась мелкой рябью, тогда как окружавшие ее волны были одинаково
ровными и гладкими. Но теперь уже сам Зэдок лихорадочно затряс меня — я
повернулся, чтобы увидеть, в какую маску трагического ужаса превратилось его
лицо, а сквозь подрагивающий шепот наконец прорвался и настоящий голос: --
Уходи отсюда'. Уходи скорее! Они увидели нас — уходи и спасай свою жизнь!
Не теряй ни минуты — теперь они уже знают... Беги, скорее, уноси ноги из
этого города...
Еще одна тяжелая волна выплеснулась на осыпающийся остов некогда
существовавшего здесь причала, и тотчас же приглушенный шепот старика
перерос в новый нечеловеческий, леденящий кровь вопль: "Й-яаахххх!...
яхаааааа!..."
Прежде, чем я успел хотя бы немного прийти в себя, он ' ослабил хватку,
снял с моего плеча свою ладонь и ошалело бросился в сторону улиц, чуть
забирая к северу, чтобы обогнуть развалины старой складской стены.
Я снова посмотрел на море, но теперь там уже точно ничего не было;
затем поднялся, вышел на Уотер-стрит и глянул вдоль нее в северном
направлении, хотя там, похоже, уже простыл и след Зэдока Аллена.
IV
Едва ли мне удастся описать то настроение, которое произвел на меня
этот эпизод — мучительный, жалкий, но одновременно безумный, какой-то
гротескный, вселяющий ощущение непередаваемого ужаса. Паренек из бакалейной
лавки предупреждал меня, что может произойти нечто подобное, и все же
реальность превзошла все мои ожидания, вызвав в душе чувство полнейшего
смятения и глубокой тревоги. Какой бы наивной ни казалась мне услышанная
история, явная искренность тона и неподдельный страх Зэдока передались и
мне, вызвав все более усиливающееся беспокойство, слившееся воедино с моим
прежним отвращением и к этому городу, и к зависшей над ним мрачной тени
порока и гибели.
Возможно, позже мне удастся тщательно просеять все полученные сведения
и отобрать среди них крупицы истины, отделив их от наслоений исторических
аллегорий, хотя тогда мне хотелось лишь одного — по крайней мере на время
выкинуть все это из головы. К счастью, срок назначенного отъезда приближался
с отрадной неотвратимостью — мои часы показывали пятнадцать минут восьмою,
— а потому я постарался настроить свои мысли на самый что ни на есть
нейтральный и практический лад, и быстро зашагал по пустынным улицам в
направлении гостиницы, чтобы забрать свой багаж и сесть на долгожданный
автобус, который должен был отправиться ровно в восемь.
Несмотря на то, что золотистый свет усталого летнею солнца придавал
древним крышам и осыпающимся дымоходам оттенок некоей романтической прелести
и даже умиротворенности, я почему-то то и дело робко оглядывался через
плечо. Что и говорить, я горел желанием как можно скорее покинуть этот
пропахший зловонием и окутанный страхом Иннсмаут, и очень рассчитывал на то,
что в юроде все же отыщется еще какой-нибудь автобус помимо тою, которым
управлял зловещего вида парень по фамилии Сарджент. Впрочем, несмотря на всю
свою спешку, я все же изредка оглядывался по сторонам и замечал, что
буквально с каждою тихого угла окружавших меня улиц открывался вид на
какую-нибудь примечательную архитектурную деталь, тем более, что по
приблизительным подсчетам, мне вполне должно было хватить получаса, чтобы
преодолеть расстояние, отделявшее меня от гостиницы.
Изучая предоставленную мне бакалейщиком импровизированную схему города
и стараясь отыскать маршрут, которым мне до этого еще не доводилось
воспользоваться, я вместо уже знакомой мне Марш-стрит решил добраться до
городской площади по другой улице. Уже на подходе к ней я заметил несколько
разрозненных групп каких-то людей, которые, как мне показалось, о чем-то
тайком перешептывались друг с другом, а затем, достигнув площади, увидел,
что у дверей Джилмэн-хауза собралась довольно внушительная толпа праздной на
вид публики. Пока я получал свой багаж, они, казалось, не сводили с меня
своих выпученных, водянистых, немигающих глаз, а потому я искренне, хотя во
многом и безосновательно понадеялся на то, что они не окажутся моими
спутниками в предстоящем путешествии.
Где-то незадолго до восьми показался грохочущий автобус, в салоне
которого сидело три пассажира. Когда он остановился, один из парней с
подчеркнуто грозным видом подошел к спустившемуся на тротуар водителю и
пробормотал ему несколько неразборчивых слов. Затем Сарджент выволок из
салона пакеты с почтой и газетами и прошел в фойе гостиницы, тогда как
пассажиры — та же троица, которую я имел возможность наблюдать утром в
Ньюбэрипорте, — прошаркала к тротуару и обменялась несколькими гортанными
словами со стоявшими там бездельниками, причем то, что мне удалось услышать
из их реплик, никак не походило на английский язык. Я поднялся в салон и
занял то же самое место, на котором ехал сюда, однако еще до того как мне
удалось как следует устроиться, вновь появился Сарджент, принявшийся что-то
бормотать своим хрипловатым, надтреснутым и в целом довольно мерзким
голосом.
Как вскоре выяснилось, мне чертовски не повезло. По его словам, что-то
случилось с двигателем — пока ехал из Ньюбэрипорта, все, вроде бы, было в
порядке, а сейчас вот взял и забарахлил, так что ехать на таком автобусе в
Эркхам никак нельзя. Увы, до конца дня починить его не удастся, а кроме него
в городе сейчас нет никакого свободного транспорта, на котором можно было не
то, чтобы до Эркхама добраться, а и вообще куда-то уехать из Иннсмаута.
Сарджент еще некоторое время выражал свое сожаление, однако мне не
оставалось ничего иного, как заночевать в заведении Джилмэна, Как знать,
может мне удастся договориться о приемлемой цене за номер, однако это и в
самом деле оставалось единственным, что я мог сделать в сложившейся
ситуации.
Охваченный горькой тоской от столь неожиданного крушения всех моих
планов, и отчаянно ненавидя саму мысль о том, что придется провести ночь в
этом затхлом, полутемном городе, я спустился из автобуса и вновь вошел в
вестибюль гостиницы, где мрачноватый и довольно странный ночной клерк сказал
мне, что я могу остановиться в номере 428.
Располагался он на предпоследнем этаже, по его словам, был довольно
просторным, цена была вполне подходящей, всего один доллар в сутки.
Подавляя в себе все воспоминания о том, что мне довелось услышать в
Ньюбэрипорте об этой гостинице, я расписался в., книге гостей, уплатил
доллар и позволил портье отнести свой чемодан. После этого я и сам поплелся
вслед за угрюмым служителем наверх, преодолев три пролета поскрипывающих
лестничных ступеней и пройдя по запыленным коридорам, в которых, как мне
показалось, не было заметно ни малейших признаков жизни, Предназначавшаяся
мне комната оказалась довольно мрачной, с самой простой, дешевой мебелью и
двумя окнами, выходившими на довольно темный, окаймленный невысокой
кирпичной стеной внутренний двор. Чуть выше проступала панорама тянувшихся в
западном направлении ветхих крыш, а за ними в отдалении маячили просторы
заболоченной сельской местности. В дальнем конце коридора располагалась
ванна — гнетущее, чуть ли не античных времен помещение с древним мраморным
умывальником, жестяным обогревателем, тусклой электрической лампочкой и
заплесневелыми деревянными панелями, едва прикрывавшими водопроводные трубы.
Поскольку было еще довольно светло, я снова вышел на площадь и
огляделся в поисках места, где можно было бы поужинать, по-прежнему ловя на
себе крайне недружелюбные взгляды праздных зевак. С учетом того, что лавка
знакомого бакалейщика была уже закрыта, мне пришлось воспользоваться
услугами того самого ресторана, который был отвергнут мною поначалу.
Согбенный, узкоголовый мужчина со ставшими уже почти для меня привычными
выпученными, немигающими глазами да плосконосая девица с неимоверно толстыми
и неуклюжими руками взялись за мое обслуживание. К своему немалому
облегчению я обнаружил, что основная часть продуктов, которыми пользовались
в этом заведении, представляла из себя консервы и расфасованные пакеты.
С меня хватило миски овощного супа с крэкерами, сразу после чего я
вернулся в свою унылую комнату, предварительно купив у по-прежнему угрюмою
портье лежавшие на рахитичной стойке вечернюю газету и какой-то засиженный
мухами журнал.
Когда стало смеркаться, я включил чахлую электрическую лампочку,
висевшую над изголовьем дешевой металлической кровати, и попытался
продолжить начатое ранее чтение. Мне хотелось чем угодно занять свой мозг,
поскольку я отчетливо понимал, что не испытаю никакого удовольствия, если
стану и дальше терзать себя мыслями обо всех уродствах . этого древнего,
изъеденного следами порчи города, тем паче, что я все еще находился в его
полной власти. Безумная история, которую мне довелось услышать из уст
престарелого пьяницы, отнюдь не сулила приятных сновидений, а потому я
решил, что чем реже буду вспоминать его дикие, водянистые глаза,, тем будет
лучше.
Помимо этого я решил не особенно сосредоточивать свое внимание на том,
что неизвестный мне фабричный инспектор рассказал кассиру железнодорожного
вокзала в Ньюбэрипорте о Джилмэн-хаузе и призрачных голосах его ночных
постояльцев. Было бы гораздо лучше и спокойнее также вытеснить из своего
сознания образ того человека в тиаре, которого я заметил в черном дверном
проеме местной церкви — лицо это переполняло меня таким ужасом, что новые
воспоминания о нем причинили бы моему рассудку лишние и совершенно ненужные
страдания. Возможно., мне действительно удалось бы отвлечься от столь
безрадостных дум, не будь окружавшая меня обстановка гостиничного номера
столь ' неприглядной и затхлой. Именно эта могильная заплесневелость в
сочетании с всепроникающим, зловонным и, казалось, пропитавшим весь город
рыбьим запахом, вновь и вновь подталкивала мой утомленный рассудок к мыслям
о смерти и разложении.
Другое обстоятельство, которое вызвало у меня немалое беспокойство,
заключалось в том, что на внутренней стороне двери моей комнаты не было
никакой защелки или задвижки. Первоначально таковая существовала, о чем
отчетливо свидетельствовали оставшиеся следы от шурупов, однако сравнительно
недавно запоры почему-то были сняты. Скорее всего, по причине их поломки --
в столь ветхом строении буквально на каждом углу встречались какие-то
дефекты и неисправности, Несколько раздосадованный данным обстоятельством, я
принялся осматривать комнату и вскоре, к своему немалому удивлению,
обнаружил лежавшую на шкафу для белья дверную задвижку, причем, судя по
расположению отверстий на ней и на двери, мне показалось что это была именно
та, недавно снятая. Чтобы хотя бы немного отвлечься от мрачных раздумий и
переживаний, я принялся прилаживать задвижку на прежнее место, для чего
воспользовался портативным и весьма удобным набором инструментов, в который
входила и отвертка, и с которым я никогда не расставался во время своих
поездок. Задвижка и в самом деле встала точно на свое прежнее место, и я
облегченно вздохнул, когда обнаружил, что смогу перед сном относительно
надежно запереть дверь. Дело было даже не в том, что я имел какие-то
реальные опасения на этот счет — просто, находясь в заведениях подобного
типа и класса, всегда приятно иметь перед глазами хоть какой-то атрибут,
любой, пусть даже самый примитивный символ безопасности. На двух боковых
дверях, соединявших мой номер с соседними, задвижки были на месте, но я все
же позаботился о том, чтобы как следует подвинтить удерживающие их шурупы.
Раздеваться я все же не осмелился, а просто снял плащ, галстук и обувь,
и вознамерился читать до тех пор, пока сон окончательно не сморит меня.
Вынув из чемодана карманный фонарь, я переложил его в карман брюк, чтобы
иметь возможность взглянуть на часы, если неожиданно проснусь посреди ночи.
Сон, однако, никак не приходил. Когда я прекратил анализировать свои мысли,
то к собственному неудовольствию обнаружил, что словно непроизвольно к
чему-то прислушиваюсь — совершенно непонятному и одновременно жутковатому.
Похоже, рассказ того инспектора все же оказал на меня более тревожное
впечатление, нежели мне казалось прежде. Я снова попытался, было, читать, но
вскоре обнаружил, что не способен воспринять и строчки.
Спустя некоторое время мне показалось, что я и в самом деле слышу
доносящееся из коридора размеренное поскрипывание ступеней и половиц, как
если бы по ним кто-то шел, и невольно удивился тому, что именно в столь
поздний час комнаты гостиницы вдруг стали заполняться постояльцами. Голосов,
правда, слышно не было, и до меня внезапно дошло, что пол поскрипывает
как-то необычно, словно передвигающийся по нему человек — или даже
несколько людей — стараются ступать как можно более тихо, буквально
крадучись. Мне это определенно не понравилось и я всерьез засомневался,
стоит ли в подобной ситуации вообще стараться заснуть. Как я. уже успел
убедиться, город был населен поистине странными типами, а кроме того здесь,
насколько мне было известно, уже отмечались случаи загадочного исчезновения
людей. Не была ли эта гостиница вообще именно тем заведением подобного рода,
где человека могут запросто убить, хотя бы ради денег? (По мне, правда, едва
ли можно было сказать, что я купаюсь в роскоши и набит деньгами), Или,
может, местные жители подобным диковатым способом выражают свою неприязнь к
почему-то привлекшим их внимание приезжим? Не могли ли мои сегодняшние
прогулки, сопровождавшиеся регулярным заглядыванием в самодельную карту,
привлечь их повышенное внимание к моей скромной персоне? Я поймал себя на
мысли о том, что и в самом деле, похоже, пребываю в довольно нервозном
состоянии, если даже не сколько случайных поскрипываний половиц в коридоре
наводят меня на подобные мысли, — и все же с сожалением подумал о том, что
невооружен.
Наконец я почувствовал как бремя усталости, в котором, однако, не было
и намека на сонливость, стало слишком тяжелым, а потому запер наружную дверь
на ключ, потом на недавно установленную задвижку, выключил свет и улегся на
жесткую, неровную кровать, предварительно, как и задумал, сняв галстук и
башмаки. В ночной тишине каждый слабый шорох казался чуть ли не
оглушительным, а кроме того мое сознание буквально утопало в потоках
хаотичных и весьма малоприятных мыслей. Я уже начал сожалеть о том, что
выключил свет, однако чувство безмерной усталости не позволяло мне снова
встать и подойти к выключателю. После довольно долгого и отчаянно
томительного ожидания я вновь расслышал поскрипывание ступеней лестницы и
половиц в коридоре, сменившееся мягким, но чертовски знакомым звуком,
явившимся как бы зловещим завершением всех моих тревожных ожиданий. У меня
не было и тени сомнений в том, что кто-то пытается — осторожно, робко,
неслышно — отпереть дверь ключом.
Возможно, мои ощущения от осознания данного знака явной угрозы
оказались не столь обостренными, как того можно было бы в подобной ситуации
ожидать, но произошло это по той простой причине, что своими предыдущими
смутными страхами я уже отчасти подготовил нервы к подобному потрясению.
Вроде бы без особого на то основания, я все это время был, можно сказать,
начеку, что явно дало мне некоторое преимущество в новых и пока не до конца
понятных мне условиях сгущающейся опасности. И все же я не мог не признать,
что переход от размытого и неконкретного предчувствия беды к реальному
восприятию ее конкретных признаков оказал на меня поистине шокирующее
воздействие, мощным ударом обрушившись на мой утомленный рассудок. Мне
как-то даже в голову не пришло, что подобное шуршание могло быть всего лишь
результатом самой банальной человеческой ошибки, и все, о чем я мог подумать
в те минуты, сводилось лишь к чьей-то зловещей целеустремленности, а потому
я застыл, скованный смертельной неподвижностью, и тревожно ожидая, какой же
следующий шаг предпримет мой невидимый и непрошенный гость.
Спустя некоторое время осторожное шуршание стихло и я услышал, как
кто-то отпер дверь в смежную, расположенную с северной стороны от меня
комнату, после чего испытанию на прочность подверглась уже дверь,
соединявшая эту комнату с моей. Убедившись в безуспешности своих попыток --
задвижка, к счастью, выдержала, — загадочный субъект, поскрипывая
половицами, покинул помещение. Вскоре все эта последовательность действий и
звуков повторилась, но уже со стороны южной от меня комнаты: вновь мягкий
скрежет ключа или отмычки в замке, подергивание ручки двери и негромкое
поскрипывание удаляющихся шагов. На сей раз слух подсказал мне, что
таинственный взломщик уда- . лился по коридору в сторону лестницы и стал
спускаться по ней: он, очевидно, понял, что все его усилия так и останутся
тщетными, а потому оставил — по крайней мере, на некоторое время — свои
попытки, определенно вознамерившись обдумать сложившуюся ситуацию.
Та готовность, с которой я уже через несколько мгновений приступил к
разработке конкретного плана действий, свидетельствовала о том, что
внутренне я давно был готов подобной надвигающейся угрозе, и в течение ряда
часов подсознательно готовился к возможному бегству. Я сразу же смекнул, что
не следует дожидаться повторения коварным незнакомцем попыток проникнуть ко
мне в комнату или, тем более, уповать на то, что мне каким-то образом
удастся противостоять подобному вторжению, а вместо этого надо как можно
скорее уносить ноги. Первое, что я должен был сейчас сделать, это по
возможности живым покинуть гостиницу, причем не по лестнице и через
вестибюль, а каким-то иным путем.
Неслышно встав с кровати, я зажег фонарь и прошел к настенному
выключателю висевшей над кроватью лампы, чтобы в тусклых лучах ее света
распихать по карманам самые необходимые мне вещи для последующего бегства
налегке.
Послышался щелчок, однако ничего не произошло — электричество, похоже,
было отключено, Я сразу понял, что в действие был пущен какой-то
направленный' против меня зловещий и достаточно широкомасштабный план, хотя
суть его по-прежнему ускользала от моего понимания. Я все так же стоял и
щелкал бесполезным теперь выключателем, когда мой слух вновь различил
доносившееся откуда-то снизу негромкое, приглушенное поскрипывание и, как
мне показалось, чьи-то голоса. Спустя несколько секунд я,. однако, понял,
что глубокие, низкие звуки едва ли были натуральными человеческими голосами,
поскольку хриплое, грубое тявканье и совершенно нечленораздельное бульканье
не имели никакого отношения к нормальной человеческой речи. В тот же момент
мне вновь на память пришло то, что сказал тот фабричный инспектор о звуках,
доносившихся до него в ночи, когда он также находился в этой
полуразвалившейся, омерзительной гостинице.
Воспользовавшись фонарем, я сунул в карманы кое-какие личные вещи,
нацепил шляпу и на цыпочках прошел к окну, чтобы оценить свои шансы к
бегству именно таким путем. Вопреки существовавшим официальным предписаниям,
пожарной лестницы с этой стороны гостиницы не было, а потому под окнами моей
комнаты на четвертом этаже простиралось лишь мощеное булыжником пространство
внутреннего двора. Справа и слева к гостинице примыкали какие-то древние и
столь же ветхие кирпичные постройки явно нежилого назначения; их покатые
крыши отстояли на относительно небольшом, во всяком случае, вполне доступном
для прыжка расстоянии. Чтобы достичь кромки любой из этих построек, мне,
однако, нужно было находиться в комнате отстоящей от моей собственной на
пару номеров вправо или влево, и мой рассудок сразу же приступил к
проработке вариантов того, каким образом я смог бы осуществить необходимое
перемещение..
О том, чтобы выйти в коридор, естественно, не могло быть и речи; мало
того, что внизу сразу услышали бы звук моих шагов, но могло вообще
получиться так, что дверь в нужную мне комнату окажется заперта. Таким
образом, своей цели я мог бы достичь — если ее вообще можно было достичь,
лишь проходя через относительно менее прочные внутренние двери, соединяющие
комнаты друг с другом, сокрушая при этом замки и задвижки силой своего
корпуса и плеч, которым предстояло действовать наподобие тарана. Подобный
план действий показался мне вполне приемлемым с учетом шаткости и
непрочности всех здешних конструкций и запоров, хотя я и отдавал себе отчет
в том, что подобную операцию не удастся провести совершенно бесшумно.
Основной мой расчет делался на стремительность продвижения, а также на то,
что преследователи не успеют разгадать мой замысел и отрезать пути к
бегству, раньше меня открыв отмычкой дверь нужной мне комнаты. Свою
собственную дверь я предварительно забаррикадировал изнутри при помощи
небольшого комода, который передвигал медленными шажками, стараясь
производить как можно меньше шума,
При этом я осознавал, что реальные шансы к спасению у меня весьма
невелики, а потому, в общем-то, был готов к любой неприятности. В сущности,
даже если мне удалось бы достичь крыш тех строений, это все равно не
гарантировало успеха, поскольку после этого надо было еще спуститься на
землю покинуть сам город. Правда, на руку мне играло то обстоятельство, что
соседние дома явно пустовали и пребывали в состоянии крайней разрухи, причем
на каждом 'их этаже в изобилии зияли черные оконные проемы.
Вспомнив структуру карты, нарисованной молодым бакалейщиком, я смекнул,
что наиболее предпочтительным путем к бегству будет маршрут, пролегающий в
южном направлении, а потому решил начать с двери, которая вела именно в
южную соседнюю комнату. Еще несколько секунд ушло на выяснение того факта,
что открывалась она, к сожалению, на меня, а когда я отпер свой засов и
обнаружил, что с другой стороны его дублирует точно такой же, причем
запертый, то и вовсе убедился в ее абсолютной непригодности в качестве
полигона для опробования моей физической силы. Мысленно вычеркнув из своего
сознания данное направление к бегству, я, тем не менее, стал осторожно
придвигать к этой двери кровать, поскольку не исключал, что прорываться ко
мне могут также и отсюда.
Северная дверь открывалась, к счастью, от меня, а потому я решил --
даже убедившись в том, что она также заперта на задвижку с противоположной
стороны, — что мне предстоит именно на ней испытать свое счастье. Если бы
мне удалось достичь крыш зданий на Пэйн-стрит и благополучно спуститься на
землю, то, возможно, я смог бы проскользнуть через внутренний двор и
соседние или, противоположные строения, и оказаться на одной из соседних
улиц. В любом случае, я намеревался первым делом достичь Вашинггон-стрит, а
затем как можно скорее покинуть район городской площади. При этом мне, по
возможности, следовало избегать Пэйн-стрит, поскольку именно на ней
находилась пожарная станция, которая могла быть открыта даже ночью.
Перебирая в мозгу все эти мысли, я окидывал взглядом раскинувшееся подо
мной унылое и жалкое море прогнивших крыш, в данный момент освещенных лучами
почти полной луны. Справа от меня панораму пересекал чернеющий разрез устья
реки, к которому словно приклеились постройки опустевшей фабрики и бывшей
железнодорожной станции. А еще дальше простирались бездействующее полотно
железной дороги и шоссе на Роули, которые тянулись через равнинную
болотистую местность, усеянную островками более сухой и возвышенной,
поросшей чахлым кустарником земли. Располагавшийся слева от меня участок
территории, изрезанный притоками реки, казался ближе, а узкая дорога на
Ипсвич белесо поблескивала в лучах лунного света. Со моей стороны гостиницы
не была видна местность, простиравшаяся к югу, в направлении Эркхама, хотя
именно туда я и намеревался в дальнейшем двигаться.
Я все еще пребывал в состоянии бесплодных раздумий над тем, когда
именно мне предпринять атаку на северную дверь, и как это лучше всего
сделать, чтобы получилось не особенно шумно, когда неожиданно заметил, что
глухое бормотание доносившееся откуда-то снизу, сменилось новым и более
громким поскрипыванием половиц, Сквозь фрамугу входной двери внутрь комнаты
проникли слабые, подрагивающие лучи света, а пол коридора протяжно застонал
под воздействием громоздкой перемещающейся тяжести. Приглушенные голоса с
каждой секундой звучали все более отчетливо, и вскоре сменились довольно
решительным стуком в дверь.
На какое-то мгновение я затаил дыхание и замер на месте, Казалось,
минула целая вечность, но мои ноздри тут же подсказали мне, что вездесущий и
тошнотворный рыбный запах как-то внезапно окреп, словно сгустился, обретя
особую резкость и отчетливость. скоре стук повторился — на сей раз это были
уже более громкие и продолжительные удары. Я понял, что настало время
действовать, быстро отодвинул засов северной двери и всем телом обрушился на
нее. Во входную дверь, между тем, уже отчаянно барабанили, и я искренне
надеялся на то, что эти звуки заглушат производимый мною грохот. Однажды
начав свои попытки взломать дверь, я уже не мог остановиться, сокрушая
тонкую перегородку и совершено не обращая внимания на боль в левом плече и
сотрясение всего тела. Прочность этой двери превзошла мои ожидания, однако я
настойчиво продолжал свои попытки. Барабанный грохот во входную дверь между
тем все усиливался.
Наконец моя преграда не выдержала, хотя и произошло это с таким
оглушительным шумом, что снаружи его просто не могли не услышать. В тот же
момент под сокрушительными ударами заколыхалась и дверь моей комнаты, — и в
тот же момент в замочных скважинах входных дверей в соседние со мной комнаты
зловеще заскрежетали ключи. Ворвавшись в смежное помещение, я первым делом
устремился к входной двери и успел защелкнуть задвижку прежде, чем
находившиеся в коридоре существа успели отпереть замок; однако даже сделав
это, я не мог не расслышать, как наружный замок уже третьей двери — той
самой, из окна которой я и намеревался совершить прыжок на простиравшиеся
внизу крыши домов — также пытаются отпереть ключом.
На какое-то мгновение меня охватило полное отчаяние, поскольку
очутиться в замкнутом помещении, вообще лишенном окон — а именно такой и
оказалась моя нынешняя обитель — представлялось мне полнейшим поражением.
Меня захлестнула волна почти безумного, непередаваемого страха, но в тот же
момент взгляд упал на освещенные лучом фонаря следы, оставленные на пыльном
полу тем самым таинственным взломщиком, который не так давно пытался
проникнуть отсюда в мою комнату. Вслед за этим я, все еще не избавившись от
ощущения охватившей меня безнадежности, машинально рванулся к
противоположной соединительной двери, чтобы обрушиться на нее, сокрушить так
же, как и ее предшественницу и — если только задвижка на входной двери в
нее, как и на двери в эту, вторую комнату, окажется цела — успеть
запереться изнутри, прежде чем ее успеют открыть ключом из коридора.
Судьбе было вольно дать мне небольшую передышку, поскольку
соединительная дверь передо мной была не только не заперта, но и вообще
распахнута настежь. Через какую-то секунду я влетел в третью комнату и тут
же подпер плечом и бедром входную дверь, которая как раз начала, было,
слегка приоткрываться вовнутрь. Мое неожиданное сопротивление явно застигло
взломщика врасплох — он резко отпрянул, так что я смог без труда вставить
задвижку в полагавшееся ей место на косяке двери. Остановившись и пытаясь
хотя бы немного отдышаться, я услышал, что удары по двум соседним дверям
несколько ослабли, зато послышались возбужденные голоса со стороны той
боковой двери, которую я подпер каркасом кровати. Я понял, что мои
преследователи все же ворвались в южную комнату и теперь энергично пытались
взломать соединительную дверь между нею и моим временным жилищем. Однако
одновременно с этим я вновь услышал характерный звук поворачиваемого ключа,
причем доносился он уже со стороны входной двери следующей, расположенной к
северу от меня комнаты, и тут же понял, что именно отсюда исходит наиболее
реальная угроза.
Северная соединительная дверь была широко распахнута, но у меня не было
времени проверять положение задвижки у входа, поскольку в замке его уже
также начал поворачиваться ключ. Все, что мне оставалось сделать, это
захлопнуть обе соединительные двери справа и слева от меня, и придвинуть к
ним уже знакомые предметы — к одной комод, а к другой каркас кровати. В
дополнение ко всем этим мерам я подтянул ко входной двери массивный
мраморный умывальник. Разумеется, я отчетливо осознавал всю ненадежность
подобного рода укреплений и все же надеялся на то, что они хотя бы недолго
продержатся и, таким образом, я получу возможность выбраться в окно и
спуститься на крыши зданий, выходивших на Пэйн-стрит. Однако даже в столь
отчаянный момент самый жуткий страх у меня в душе вызывали отнюдь не
сомнения в надежности моих временных бастионов — нет, меня буквально
начинало колотить при одной лишь мысли о том, что за все это время никто из
моих преследователей не произнес и даже не пробормотал на фоне непрерывного,
запыхавшегося сопения, ворчания и приглушенного, завывающего гавканья ни
одного членораздельного слова.
Передвинув мебель и бросившись к окну, я услышал еще более
встревоживший меня гомон, устремившийся по коридору в направлении северной
от меня комнаты, и одновременно заметил, что звуки ударов с южной стороны
стихли. Стало ясно, что основная часть моих противников решила
сконцентрировать усилия на весьма хилой и непрочной соединительной
перегородке, взломав которую, он" получили бы доступ непосредственно ко мне.
Лунный свет за окном довольно ярко освещал кромку домов, и, мельком взглянув
на них, я понял, что покатая и какая-то осклизлая поверхность крыш, на одну
из которых мне предстояло приземлиться, делала мой прыжок довольно-таки
рискованным мероприятием,
Прикинув складывающуюся обстановку, я остановил свой выбор на том окне,
которое располагалось южнее, и намеревался опуститься на внутренний скат
крыши, после чего докарабкаться до ближайшего слухового окна. Разумеется, я
отдавал себе полный отчет в том, что даже оказавшись внутри одной из ветхих
кирпичных структур, мне все равно не избежать преследования; и все же я
надеялся на успех, намереваясь затеряться в бесчисленных зияющих дверных
проемах домов и затемненных внутренних дворах, после чего в конце концов
добраться до Вашинггон-стрит и выскользнуть из города в южном направлении.
Удары по северной соединительной двери сопровождались ужасающим
грохотом, и я увидел, что тонкая деревянная панель начала трескаться
Несомненно, преследователи раздобыли и принесли какой-то массивный предмет и
стали действовать им наподобие тарана. Как ни странно, "кроватная" подпорка
пока держалась, так что у меня появилась, по крайней мере, возможность
испробовать свой шанс на спасение.
Лишь подойдя к окну вплотную, я обнаружил, что оно задрапировано
тяжелыми бархатными шторами, цеплявшимися за перекладину вшитыми в них
бронзовыми кольцами, и что ставни с наружной стороны снабжены массивной,
выступающей наружу защелкой. Стремясь максимально обезопасить себя перед
лицом предстоящего довольно опасного прыжка, я резко подергал за торы и они,
а вместе с ними и сама перекладина, свалились на пол; после этого я зацепил
два кольца за выступ защелки и выбросил ткань наружу. Тяжелые складки
опустились на прилегающую крышу, после чего я убедился, что и кольца, и
задвижка вполне выдержат вес моего тела. Таким образом, цепляясь за шторы
как за своего рода импровизированную веревочную лестницу, я стал спускаться
вниз, оставляя позади омерзительное и наполненное всевозможными гадостями
заведение, именовавшееся Джилмэн-хаузом.
Благополучно ступив на расшатанные шиферные пластины покатой крыши, я
довольно быстро, и даже ни разу не поскользнувшись, достиг ближайшего
зияющего черного проема слухового окна. Глянув на окно гостиницы, которое
покинул несколько секунд назад, я заметил, что оно оставалось по-прежнему
неосвещенным и пустым, тогда как где-то в отдалении к северу, за
рассыпающимися дымоходами виднелись зловеще поблескивающие огни зала "Ордена
Дэгона", а также бывших баптистской и методистской церквей, образы которых
тотчас же отчетливо и грозно всплыли в моем сознании. Во внутреннем дворе
подо мной, казалось, не было ни души, а потому я продолжал питать робкую
надежду улизнуть отсюда еще до тою, как будет объявлена общая тревога.
Посветив фонарем в проем слухового окна, я не обнаружил под ним ступеней;
впрочем, высота была небольшой, а потому я ухватился за его край и стал
сползать вдоль кирпичной кладки стены, после чего, 'разжав руки, приземлился
на запыленный и захламленный сгнившими ящиками и бочками пол.
Помещение, в котором я оказался, имело довольно мерзкий вид, однако мне
было уже не до впечатлений и эмоций, а потому я быстро устремился к
лестничному пролету, на который наткнулся луч моего фонаря, успев при этом
все же мельком глянуть на наручные часы — они показывали два часа ночи.
Ступени отчаянно скрипели, но в целом казались достаточно надежными, а
потому я опрометью бросился вниз и, миновав второй этаж, оборудованный под
подобие амбара или сарая, оказался на полу первого. Там царило полнейшее
запустение и потому каждому моему шагу вторило гулкое эхо. Наконец я достиг
нижнею холла, в дальнем конце которою увидел едва различимый светящийся
прямоугольник, который, как я смекнул, был призван обозначать выходящий на
Пэйн-стрит дверной проем. Направившись, однако, в противоположную сторону, я
установил, что задняя дверь также открыта, тут же бросился к ней и,
перелетев через пять к...
