Дин Кунц. Единственный выживший
страница №11
...не Нина, и тогда...- Это может быть и не Нина, - согласился Джо как можно спокойнее, хотя
в душе он уже ненавидел Барбару за это упрямое, не знающее милосердия и
пощады стремление настоять на своем. Вместе с тем Джо понимал, что она
искренне озабочена его состоянием и что горькое лекарство, которое Барбара
так настойчиво пыталась заставить его проглотить, должно было, по ее мнению,
спасти его от полного уничтожения и распада в момент, когда все надежды,
взлелеянные им вопреки логике и здравому смыслу, в конце концов рухнут. - Я
готов к тому, что это может быть не Нина, - твердо сказал Джо и посмотрел на
Барбару. - Ну, теперь вы довольны? Уверяю вас, если дело обернется именно
так, то я справлюсь и с этим.
- Ты так говоришь, но это неправда.
- Это правда! - ответил Джо, бросая на собеседницу свирепый взгляд
исподлобья.
- Может быть, какая-нибудь крошечная частица твоего сердца
действительно понимает, что это может оказаться не Нина, но твое сердце
сейчас отчаянно стучит, трепещет и переполняется убежденностью, что это
именно твоя дочь, и никто иной.
Джо и в самом деле чувствовал, как его глаза начинают лихорадочно
блестеть уже не в ожидании - в предвкушении чудесного воссоединения.
Глаза Барбары были, напротив, полны глубокой, почти бесконечной печали
и сострадания, и это привело Джо в такую ярость, что он едва не ударил ее.
x x x
Мерси была занята тем, что катала небольшие шарики из смешанного с
арахисовым маслом теста. Должно быть, сквозь стекло двери она видела, каким
напряженным и эмоциональным был разговор между Джо и Барбарой, и в ее
глазах, кроме разгоревшегося с новой силой любопытства, светилось еще и
беспокойство. Возможно, она даже уловила несколько слов - дверь была
достаточно тонкой.
Но это не помешало Мерси оставаться доброй самаритянкой. Иисус,
Симон-Петр и Андрей по-прежнему взирали на нее с августовской картинки в
календаре, и она была полна желания помочь каждому, кто попал в беду.
- Девочка не сама назвала свое имя, - сказала Мерси. - Это Рейчел
представила ее. За все время, пока они были здесь, бедное дитя едва ли
сказало два словечка. Она была ни жива ни мертва от усталости и ужасно
хотела спать, а тут еще эта неприятность с машиной... Должно быть, бедняжка
совсем растерялась... Нет, девочка нисколько не пострадала, не волнуйтесь.
На ней не было ни царапинки, вот только личико стало совсем белым, что твой
свечной воск, да и глазки смотрели так, словно она видела сны наяву, и
снился ей какой-то волшебный мир... Это было очень похоже на транс или
гипноз, который по телевизору показывают, и я сначала забеспокоилась, но
Рейчел сказала, что все в порядке. Она все-таки доктор, эта Рейчел, вот я и
решила, что ей виднее, и перестала волноваться. И правда, маленькая куколка
проспала в машине всю дорогу до Пуэбло, так что к концу поездки она,
наверное, уже совсем оправилась.
Скатав из теста очередной шарик, Мерси положила его на противень и
слегка прижала большим пальцем. В образовавшуюся впадину она положила три
размоченные изюминки.
- Рейчел рассказывала мне, что ездила в Колорадо-Спрингс на выходные,
чтобы повидать родных, а девочку взяла с собой, потому что ее отец и мать
отправились в небольшое путешествие по случаю годовщины свадьбы. Во всяком
случае, я так поняла, - добавила Мерси извиняющимся тоном и, взяв с полки
плотный пакет из промасленной бумаги, стала укладывать туда готовые румяные
печенья, остывавшие на большом блюде. - Ничего странного нет... - сказала
она неожиданно и тут же пояснила: - Я имею в виду, что черный доктор и белый
доктор вместе держат практику. И что черная женщина разъезжает с белым
ребенком - тоже. В наших краях это никакая не редкость. Я думаю, все это
означает, что мир наконец-то становится не таким жестоким и более терпимым.
Наполнив пакет, она дважды перегнула его горловину и вручила Барбаре.
- Спасибо, Мерси.
Мерси кивнула и несколько церемонно обратилась к Джо:
- Мне очень жаль, что я не сумела помочь вам, сэр.
- Вы очень нам помогли, - заверил ее Джо. - Огромное вам спасибо. И за
печенье тоже.
Мерси слегка смутилась и посмотрела в кухонное окно, которое выходило
не на задворки, а находилось на боковой стене дома. Сквозь залитое водой
стекло была видна одна из многочисленных конюшен.
- Даже одно печенье может подбодрить человека, правда? - спросила она.
- Но мне бы очень хотелось, чтобы сегодня я могла сделать для Джеффа что-то
большее, чем торчать на кухне и возиться с тестом и противнями. Он очень
любит эту кобылу.
Бросив взгляд на религиозный календарь, Джо осмелился наконец задать
вопрос, который вот уже некоторое время вертелся у него на языке.
- Скажите, Мерси, как вам удается не утратить веры? Как?! Ведь вы
живете в мире, где столько жестокости и несправедливости, где самолеты
падают с небес, а любимые лошади вдруг умирают ни с того ни с сего?
Вопрос, заданный с неожиданной для него самого горячностью, казалось,
нисколько не смутил и не обидел Мерси.
- Не знаю, - просто ответила она, слегка пожимая плечами. - Вы правы:
иногда действительно приходится нелегко. Когда-то я сильно горевала, что мы
с Джеффом не можем иметь детей: у меня был выкидыш за выкидышем, и ничто не
помогало... ну а потом я просто сдалась. Даже сейчас такое порой накатывает,
что хочется завыть на луну, но чаще просто лежишь и не можешь уснуть, и все
думаешь, думаешь... И вот недавно мне пришло в голову, что в жизни есть не
только печаль, но и радость, потому что этот мир - просто место, которое мы
проходим на пути к чему-то лучшему. Если каждый из нас может жить вечно, то
все, что происходит с нами здесь и сейчас, не должно иметь большого
значения.
Джо был слегка разочарован ее словами. Он надеялся на более интересный
ответ - на откровение, на озарение, на сермяжную правду, на что-то, во что
он и сам мог бы поверить.
- Больная лошадь имеет для Джеффа огромное значение, - сказал он. - И
для вас тоже, потому что она так много значит для него. Как же так, Мерси?..
Взяв из кастрюли еще один кусок теста, быстро превратившийся под ее
ловкими руками в бледную, как зимняя луна, крошечную планету, Мерси
улыбнулась его словам, словно он был неразумным ребенком.
- Если бы я знала ответ, Джо, то я была бы не Мерси Илинг, а была бы я
самим Господом Богом. Но, поверьте, если бы кто и предложил мне эту
должность, я бы отказалась.
- Почему? - поинтересовался Джо.
- Да потому что Богу бывает еще грустнее, чем нам, особенно когда Он
смотрит на нас, на детей своих неразумных. Он-то знает, на что мы способны,
но что Он видит? Он видит, как мы тратим себя на пустяки, видит, как мы
жестоки друг к другу, видит нашу ложь, ненависть, зависть, жадность и
сребролюбие. Мы видим только те мерзости, которые творятся с нами и вокруг
нас, но Он-то видит все сразу. И поверьте, Джо, оттуда, откуда Он взирает на
нас, открывается очень печальная картина!
Она положила маленький шарик на противень и, прижав его пальцем,
украсила сверху крупной изюминкой, а Джо вдруг подумал, какое это
удовольствие для будущего печенья: ждать пока тебя поджарят и съедят, чтобы
и ты мог поднять кому-то настроение.
x x x
Многоместный "Чероки" ветеринара, с задним откидным бортом, все еще
стоял на подъездной дорожке перед "Эксплорером" Барбары. На заднем сиденье
машины врача лежала поджарая веймарская гончая. Услышав, как Джо и Барбара
хлопнули дверцами, пес приподнял благородную, серебристо-серую голову и
пристально поглядел на них сквозь заднее стекло джипа.
К тому времени, когда Барбара вставила в замок ключ зажигания и
запустила мотор, влажный воздух в салоне уже успел пропитаться запахами их
промокшей одежды и хрустящих бисквитов с арахисовым маслом, а остывшее
лобовое стекло почти сразу запотело от их дыхания.
- Если это Нина, твоя Нина, - сказала Барбара, дожидаясь, пока
двигатель прогреется и обдует стекло горячим воздухом, - тогда где же она
была весь этот год?
- С Розой Такер.
- Тогда почему Роза не сообщила тебе, что твоя дочь жива? К чему такая
жестокость?
- Это не жестокость. Вы сами ответили на этот вопрос, когда мы
разговаривали на заднем крыльце.
- Почему-то мне кажется, Джо, что ты прислушиваешься ко мне только
тогда, когда это совпадает с твоими желаниями.
- Я думаю, - медленно сказал Джо, - что теперь, поскольку Нина спаслась
вместе с Розой Такер - спаслась благодаря Розе Такер, - ее враги не прочь
заполучить и Нину тоже. Если бы она отослала девочку ко мне, Нина тоже стала
бы объектом охоты. С Розой она в большей безопасности.
Жемчужно-серая пленка конденсата медленно отступала к краям ветрового
стекла, и Барбара включила "дворники".
Гончая ветеринара, не вставая со своей мягкой лежанки на заднем
сиденье, продолжала внимательно наблюдать за ними из джипа. Время от времени
глаза собаки вспыхивали янтарно-желтым огнем.
- Роза продолжает оберегать ее от преследователей, - повторит Джо. -
Вот почему я должен узнать о рейсе 353 абсолютно все, чтобы предать
гласности обстоятельства его гибели. Когда все откроется и те подонки,
которые это организовали, окажутся на пути в тюрьму или в газовую камеру,
тогда Розе Такер больше ничего не будет угрожать и Нина... вернется ко мне.
- Если это твоя Нина, - напомнила ему Барбара.
- Если это она, - согласятся Джо.
Провожаемые подозрительным взглядом собаки, они развернулись в конце
подъездной дорожки, обогнув клумбу синих и лиловых дельфиниумов, и медленно
двинулись к выезду с ранчо.
- Может быть, стоило попросить Мерси, чтобы она помогла нам найти дом в
Пуэбло, где она высадила Розу Такер и девочку? - спросила Барбара.
- Бесполезно, - отозвался Джо. - Я почти уверен, что там мы ничего не
узнаем. Роза даже не входила в этот дом. Как только Мерси отъехала, она тут
же направилась в противоположную сторону. Думаю, Роза воспользовалась
любезностью Мерси, чтобы добраться до ближайшего достаточно крупного
городка, где она могла бы, не привлекая к себе внимания, сесть на поезд или
арендовать машину. Возможно, Роза даже позвонила в Лос-Анджелес своим
друзьям, которым она могла доверять. Кстати, сколько человек живет в Пуэбло?
- Откуда я знаю? Тысяч сто.
- Ну что ж, это достаточно большой город. Главное, из него можно
выбраться сразу несколькими способами. Возможно, они даже рискнули снова
воспользоваться самолетом.
Проезжая мимо конюшен, Джо увидел трех мужчин в черных дождевиках с
надвинутыми капюшонами, которые как раз выходили из стойла. Это были Джефф
Илинг, Нед и ветеринар. Обе створки голландской двери они оставили
открытыми, но никакая лошадь не вышла из бокса следом за ними. Все трое
сильно сутулились и наклоняли головы, словно монахи на молитве, однако не
нужно было быть ясновидящим, чтобы догадаться, что дождь здесь ни при чем.
Тяжесть поражения - вот что пригибало их к земле.
Джо хорошо представлял себе, что за этим последует. Ветеринар, а может
быть, сам Джефф Илинг позвонит на живодерню и попросит забрать свою любимую
кобылу, чтобы там ее "оприходовали" в соответствии с существующим порядком,
а сегодняшний день станет еще одним летним днем в истории ранчо "Мелочи
жизни", который его обитатели никогда не смогут забыть. Впрочем, Джо
искренне верил, что ни годы, ни тяжелый труд и отсутствие детей не смогли
заставить Джеффа и Мерси отдалиться друг от друга, и был уверен, что сегодня
вечером они снова будут искать друг у друга утешения и поддержки.
Тучи оставались все такими же угрюмыми и плотными, и темнота даже не
думала рассеиваться. Перед тем как вырулить на шоссе, Барбара включила фары
и их серебристые лучи пронзили дождливый мрак, словно блестящие фленшерные
ножи.
x x x
Лужи на игровой площадке, возле которой Джо оставил свой "Форд",
образовали уже целую систему неглубоких озер, которые, наполняясь, сливались
друг с другом, постепенно завоевывая все большее пространство. В промытом
сером свете, поднимавшемся от рябившей под дождем воды, качающиеся брусья,
кольца и качели казались Джо совсем не похожими на гимнастические снаряды, а
напоминали некий новый Стоунхендж - капище Нового Века, еще более мрачное и
загадочное, чем сложенные из многотонных каменных плит доисторические
дольмены равнины Солсбери.
Но, куда бы он ни посмотрел, окружающий мир казался ему совсем не
таким, в каком Джо прожил всю свою жизнь. Перемены начались вчера, в тот
самый день, когда он отправился на кладбище, и с тех пор все окружающее
продолжало меняться со все возрастающей скоростью, как будто Земля, жившая
по эйнштейновским законам, вдруг столкнулась с другой вселенной, где все
законы, управляющие поведением энергии и материи, были совершенно иными,
способными поставить в тупик самых талантливых математиков и физиков.
Джо не мог не признать, что новая, окружившая его реальность была
гораздо прекрасней той, которую она сменила, но вместе с тем она внушала ему
почти мистический страх. Он знал, что перемена эта была по большей части
субъективной, однако это вовсе не значило, что он мог по своему желанию
отменить ее или заставить события повернуть вспять. Теперь - особенно после
того, как он на собственном опыте убедился, что под самой гладкой, самой
плоской поверхностью может скрываться таинственная, никем не измеренная
пропасть, - Джо был уверен только в одном: ничто из того, что предшествует
смерти, не может быть скучным и простым.
Барбара остановила свой "Эксплорер" возле его арендованного "Форда", в
двух кварталах от своего дома.
- Ну что ж, - сказала она, - пожалуй, здесь мы расстанемся.
- Спасибо, Барбара, вы так рисковали из-за меня...
- Пусть тебя это не беспокоит, Джо, слышишь? Я сама так решила.
- Если бы не ваше мужество, Барбара, у меня не было бы ни малейшего
шанса разобраться в этой... в этом преступлении. Вы вывели меня на дорогу и
указали направление.
- На дорогу к чему? - с легким беспокойством спросила она.
- Не знаю. Может быть - к Нине.
Барбара покачала головой. Она выглядела очень печальной, усталой и
испуганной. Потом она провела рукой по лицу, и выражение усталости куда-то
пропало, остались только страх и печаль.
- Выслушай меня, Джо, и запомни, что я скажу. И куда бы ты отсюда ни
поехал, пусть мой голос постоянно звучит у тебя в голове. Я знаю, что
надоела тебе до чертиков, но все равно я повторю еще раз то, что говорила
неоднократно на протяжении последних двух часов. Даже если после катастрофы
каким-то волшебным образом уцелели два человека, то очень маловероятно, что
одним из них была твоя Нина. Не стоит взваливать на себя ответственность за
весь мир, и не надо самому себе подрезать сухожилия.
Джо кивнул.
- Обещай мне, - требовательно сказала Барбара.
- Обещаю.
- Ее нет, Джо...
- Может быть.
- Будь к этому готов.
- Постараюсь.
- А теперь тебе пора идти.
Джо открыл дверцу и вышел в дождь.
- Желаю удачи, - сказала Барбара.
- Спасибо.
Он захлопнул дверцу, и Барбара тут же отъехала.
Он уже отпирал свой "Форд", когда впереди скрипнули тормоза. Подняв
голову, Джо увидел, что "Эксплорер" возвращается задним ходом. Его красные
задние огни горести на мокрой мостовой.
Распахнув дверцу, Барбара выскочила из машины и, шагнув к нему, крепко
обняла.
- Ты замечательный человек, Джо Карпентер.
Джо обнял ее в ответ, но слова не шли на ум, и он промолчал. Потом Джо
вспомнилось, как сильно ему хотелось ударить ее там, на крыльце, когда она
продолжала упрямо настаивать на том, что Нина скорее всего умерла. Теперь
ему было стыдно за себя, за свою неожиданную ненависть, а столь откровенное
проявление дружеских чувств смутило его еще и потому, что, когда он впервые
нажимал на звонок у дверей дома Барбары, он не мог и предположить, что ее
поддержка и дружеское участие будут значить для него так много - гораздо
больше, чем он мог ожидать.
- Любопытно, как это получилось, - сказала Барбара. - Я узнала тебя
всего несколько часов назад, а провожаю словно родного сына.
С этими словами она вернулась в машину и захлопнула дверцу.
Джо забрался в свой "Форд" и, глядя в зеркало заднего вида, следил за
тем, как удаляются задние огни "Эксплорера". Наконец Барбара свернула на
свою подъездную дорожку и исчезла в гараже.
Мокрые стволы берез на противоположной стороне улицы ярко белели в
дождливой темноте, а густой мрак в промежутке между ними напоминал открытые
врата в неведомое и опасное будущее.
x x x
Джо торопился в Денвер и гнал машину, не обращая внимания на
ограничение скорости. Одежда его промокла насквозь, и он попеременно включал
то "печку", то кондиционер, надеясь просохнуть до приезда в аэропорт.
Ни холода, ни жары он не чувствовал - надежда отыскать Нину полностью
владела им.
Несмотря на данное Барбаре обещание, он продолжал считать, что его дочь
жива, и это было единственной вещью в новой, измененной реальности, которая
казалась ему абсолютно правильной. Нина жива, Нина где-то поблизости, и
скоро он увидит ее. Она была его маленьким солнцем, ласкавшим тело и
согревавшим душу; она была везде, и, хотя Джо не мог видеть ее саму - как не
видны ультрафиолет или инфракрасные лучи, - он замечал, как присутствие Нины
освещает весь мир, согревает его и заставляет оживать.
Это новое чувство нисколько не напоминало зловещие ощущения, которые
частенько заставляли Джо бросаться в погоню за призраками. Тлевшая в его
душе надежда превратилась в нечто осязаемое и больше не проскальзывала между
пальцами, как дым или туман.
Джо был почти счастлив - точнее, ближе к счастью, чем когда бы то ни
было на протяжении года, однако каждый раз, когда его сердце слишком
переполнялось радостью, острое чувство вины ставило все на свои места. Даже
если он найдет Нину - когда он ее найдет, как позволил себе думать Джо, - ни
Крисси, ни Мишель ему уже не вернуть. Они были потеряны для него навсегда, и
Джо казалось непростительным эгоизмом радоваться тому, что ему удалось
вернуть себе одного близкого человека из троих.
Вместе с тем желание знать правду, которое и привело Джо в Колорадо,
нисколько не ослабело и почти равнялось лихорадочно-жгучему стремлению
разыскать свою младшую дочь, которое теперь бушевало в груди Джо с силой,
намного превосходящей обычное безумие и обычную одержимость.
В аэропорту Денвера Джо вернул арендованный автомобиль, оплатил счет, а
в обмен получил подписанную им залоговую квитанцию на кредитную карточку. До
рейса оставалось еще пятьдесят минут.
Прохаживаясь по залу ожидания, Джо понял, что умирает от голода. Ничего
удивительного в этом не было, поскольку, если не считать пары печений и
чашки кофе, которыми угостила их Мерси Илинг, он ничего не ел со вчерашнего
вечера, когда по пути в дом Норы Ваданс сжевал на ходу два чизбургера и -
несколько позднее - шоколадный батончик.
В аэропорту было несколько кафе, и Джо направился к ближайшему из них.
Там он заказал двойной сандвич, тарелку картошки фри по-французски и бутылку
пива.
Никогда еще ветчина не казалась ему такой вкусной. Расправившись с
бутербродом, Джо облизал с пальцев майонез и приступил к хрустящей картошке
с маринованным укропом, из которого брызгали во все стороны крошечные
капельки пахучего сока. Пожалуй, впервые с того, прошлого августа Джо не
просто поглощал пищу, а наслаждался ею.
Джо подошел к посадочным воротам, имея в запасе двадцать минут, но тут
его внезапно затошнило с такой силой, что он почти бегом бросился к мужскому
туалету. Когда он ворвался внутрь и заперся в кабинке, тошнота странным
образом прошла, и, вместо того, чтобы скорчиться над унитазом, Джо
привалился спиной к запертой дверце и заплакал.
Он не плакал уже несколько месяцев, и ему было непонятно, что заставило
его так горько рыдать именно сейчас. Может быть, он плакал от предчувствия
счастья и скорой встречи с Ниной, а может быть, потому, что боялся никогда
не найти ее или потерять во второй раз. Не исключено, что он заново
оплакивал потерю Мишель и Крисси, или же на него так сильно подействовало
то, что он узнал о судьбе рейса 353 и его пассажиров.
Скорее всего на него обрушилось все сразу.
Джо понял, что теряет контроль над своими чувствами и эмоции
захлестывают его, и приложил все усилия, чтобы совладать с ними. Не много же
от него будет толку, если он позволит себе так стремительно переходить от
эйфории к отчаянию!
С покрасневшими от слез глазами, но уже вполне владея собой, Джо
поднялся на борт самолета, следующего рейсом до Лос-Анджелеса в тот самый
момент, когда пассажиров в последний раз попросили занять свои места.
Когда "Боинг-737" оторвался от взлетной полосы, сердце Джо застучало
так громко, что ему показалось, что сейчас его услышат все пассажиры в
салоне. Непроизвольно он вцепился руками в подлокотники кресла, ибо в
какое-то мгновение ему показалось, что он сейчас упадет головой вперед -
упадет и больше не поднимется. Когда головокружение прошло, Джо понял, в чем
дело: он отчаянно боялся подниматься в воздух. Во время полета в Денвер он
ни капли не трусил, но сейчас его охватил самый настоящий, первобытный ужас,
и объяснение этому могло быть только одно. Случись что с самолетом по пути
на восток, и Джо только приветствовал бы свою смерть - так велики были его
отчаяние и чувство вины перед погибшей семьей, но сейчас, когда "Боинг" взял
курс на запад, он не мог позволить себе погибнуть даже в силу нелепой
случайности. Теперь у него появилась цель, ради которой он должен был,
обязан был жить.
К счастью, страх и острое чувство опасности скоро притупились, но, даже
когда самолет набрал расчетную высоту и выровнялся, Джо продолжал
нервничать. Он слишком хорошо представлял себе, как один пилот
поворачивается к другому и спрашивает: "Мы записываем?.."
x x x
Как Джо ни старался, ему так и не удалось выбросить из головы последние
слова Делроя Блейна, поэтому он вытащил из внутреннего кармана куртки три
сложенных листка бумаги и развернул их на коленях. Он надеялся, что,
просмотрев их еще раз, сможет увидеть что-то такое, чего ни он, ни Барбара
не заметили. Кроме того, Джо казалось, что ему удастся быстрее оправиться со
страхом, если он сумеет чем-то занять свой мозг. Правда, стенограмма
последнего разговора погибших летчиков вряд ли для этого подходила, но
ничего лучшего у Джо все равно не было.
Рейс, которым летел Джо, был не из самых популярных, и салон самолета
был заполнен примерно на две трети. Рядом с Джо, сидевшим возле самого окна,
было свободное место, обеспечивавшее ему необходимое уединение, и, попросив
стюардессу принести ему ручку и блокнот, он начал заново перечитывать
расшифровку.
Бегло проглядев запись, Джо начал читать расшифровку внимательнее,
выписывая слова Блейна в блокнот, чтобы не отвлекаться ни на панические
реплики Санторелли, ни на сделанные Барбарой пометки, касающиеся пауз и
других звуков. Он надеялся, что очищенный от посторонних наслоений монолог
командира экипажа поможет ему увидеть новые нюансы, которые в диалоге просто
не бросались в глаза.
Когда работа была закончена, Джо убрал расшифровку в карман и стал
читать то, что у него получилось.
- Одного из них зовут доктор Луис Блом.
- Второго зовут доктор Кейт Рамлок.
- Мы записываем?
- Они делают мне больно.
- Они мучают меня.
- Заставь их перестать делать мне больно!
- Мы записываем?
- Мы записываем?..
- Заставь их прекратить, иначе, когда у меня будет возможность... когда
у меня будет возможность, я их всех убью. Всех! Я хочу это сделать и сделаю!
Я убью всех и буду только рад.
- Вот потеха!
- Ух ты!!!
- Уа-а-а-а-а! Вот и мы! Вот и мы, доктор Рамлок и доктор Блом!
У-у-у-у!!!
- Уа-а-а-а-а! Мы записываем?..
- Мы записываем?
- Ух ты! О-па!
- О да-а...
- Ух ты-ы!!!
- Гляди! Ща ка-ак...
- Здорово!
Ничего нового Джо так и не увидел, однако некоторые особенности
странного монолога Блейна, которые он подметил раньше, стали в этом
сокращенном варианте более очевидными. Несомненно, командир экипажа говорил
голосом взрослого человека, однако содержание его реплик казалось почти
детским.
- Они делают мне больно. Они мучают меня. Скажи им, пусть перестанут.
Скажи им!
Пожалуй, ни один взрослый, прося помощи или жалуясь на своих
мучителей, не стал бы так строить фразы и пользоваться подобным набором
слов.
Его самая длинная реплика, его угроза всех поубивать и радоваться этому
тоже была детской, особенно в сочетании с последовавшим: "Вот потеха!"
- Уа-а-а-а-а! Вот и мы!..У-у-у-у!!! Ух ты-ы!!! О-па!
Блейн воспринимал грозящее ему гибелью падение самолета точь-в-точь
как мальчишка, оказавшийся на мчащейся вниз тележке "американских горок".
Барбара утверждала, что в голосе капитана не было страха, и Джо видел, что и
в словах его страха было не больше.
- Гляди! Ща ка-ак...
Эти слова были произнесены за три с половиной секунды до удара о
землю, так что Блейн наверняка видел, как, словно черный мак, раскрывается
под ними ночной ландшафт. В последнем его восклицании тоже не было ужаса -
одно лишь восхищение и восторг.
- Здорово!..
Джо разглядыбал это последнее слово до тех пор, пока его самого не
отпустила дрожь страха и он смог размышлять о нем более или менее
хладнокровно.
- Здорово!..
До самого конца Блейн реагировал на происходящее как мальчишка,
попавший в парк развлечений. По всему было видно, что о пассажирах и об
экипаже он заботится не больше, чем жестокий и беспечный подросток,
сжигающий на спичке паука или муху.
- Здорово!..
Но даже самый беззаботный и беспечный подросток - настолько
эгоистичный, насколько только может быть очень молодой и незрелый человек, -
должен был в конце концов испугаться. Хотя бы за себя. Даже самый решительно
настроенный самоубийца, прыгнув с балкона высотного здания, обязательно
вскрикивает от ужаса или запоздалого сожаления, падая вниз, к мостовой. Но
капитан Блейн, наблюдая надвигающееся на него небытие, не проявлял ни
малейших признаков беспокойства; напротив, ему это явно нравилось, словно он
достоверно и точно знал, что лично ему ничего не грозит.
- Здорово!..
Делрой Блейн - образцовый семьянин, верный муж и отец, верующий
мормон. Сострадательный, добрый, справедливый, невозмутимый. Здоровый как
бык. Счастливый как черт знает кто. Человек, добившийся в жизни всего, чего
хотел.
Анализ на алкоголь и наркотики тоже ничего не дал.
Что же все-таки случилось?
- Здорово!..
Джо охватил внезапный приступ бессильного гнева. Он не был направлен
против капитана Блейна, который, вне всякого сомнения, тоже оказался
жертвой, хотя поначалу Джо в этом сомневался. Нет, это был беспричинный и
яростный гнев, который Джо порой испытывал в детстве и юности, гнев, не
направленный ни на кого конкретно, и поэтому опасный, как перегретый пар в
котле, в котором засорились все клапаны.
Джо не глядя сунул блокнот в карман куртки.
Руки его сами собой сжались в кулаки, и разжать их было уже невозможно.
Джо хотелось одного: бить и крушить - безразлично кого или что - до тех пор,
пока противник не рухнет бездыханным. Бить, покуда из разбитых пальцев не
потечет кровь. Или пока он сам не упадет замертво.
Эти приступы слепой ярости всегда напоминали Джо о его отце.
x x x
Фрэнк Карпентер не был ни скандалистом, ни домашним тираном. Напротив.
Голос он повышал только тогда, когда с его губ срывалось радостное или
удивленное восклицание. По натуре он был человеком добрым, отзывчивым и
оптимистичным, что было довольно странно, если учесть, каким жестоким и
незаслуженным испытаниям подвергла его судьба.
В силу именно этого обстоятельства Джо постоянно был в ярости из-за
него.
Он совершенно не помнил того времени, когда его отец не был безногим
калекой.
Левую ногу Фрэнк потерял, когда в его автомобиль на полном ходу
врезался пьяный девятнадцатилетний подонок. Джо было тогда всего три года.
Фрэнк и Донна, мать Джо, поженились, не имея за душой ничего, кроме
скромной зарплаты и поношенной рабочей одежды. Чтобы сэкономить хоть немного
денег, они застраховали свой автомобиль только на случай, если ими будет
причинен какой-нибудь ущерб другому лицу. У пьяного водителя грузовика не
было никаких доходов, поэтому за увечье Фрэнка они не получили никакой
компенсации.
Ногу отцу Джо ампутировали чуть выше колена. В те времена еще не
существовало легких и удобных протезов, а искусственная нога, способная
сгибаться в колене, стоила очень дорого. Фрэнку пришлось обходиться
костылями, но он не унывал и вскоре научился так ловко управляться с ними,
что частенько шутил насчет участия в марафонском пробеге.
Джо никогда не стыдился отцовского увечья. Для него он был не жалким
одноногим человеком со смешной подпрыгивающей походкой, а неистощимым
рассказчиком сказок и историй, которые Джо обожал слушать на ночь,
неутомимым игроком в "дядюшку Уиггли" и другие замечательные игры и даже
терпеливым и внимательным тренером по софтболу.
Первая серьезная драка, в которую Джо ввязался из-за отца, случилась
когда, ему было шесть и он учился в первом классе начальной школы. Один из
одноклассников Джо, по имени Лес Ольнер, назвал Фрэнка "глупым старым
калекой", и Джо не вытерпел. Ольнер был не только известным задирой - он был
тяжелее и сильнее Джо, однако ни вес, ни сила, помноженные на репутацию
первого хулигана и драчуна, не помогли ему противостоять звериной ярости,
которая охватила его щуплого противника. Джо задал Лесу хорошую трепку и уже
собирался вырвать противнику глаз, чтобы он на собственной шкуре узнал,
каково это - жить с одним здоровым органом вместо положенных двух, но
подоспевшие учителя оттащили Джо прежде, чем он успел осуществить свое
намерение.
Он не раскаивался тогда и даже теперь вспоминал о своем поступке без
сожаления. Вместе с тем Джо никогда не гордился тем, что совершил. Ему было
вполне достаточно сознания своей правоты.
Донна знала, как расстроится Фрэнк, если узнает, что сын попал из-за
него в беду. Она сама придумала для Джо наказание и сама привела его в
исполнение. Вместе с Джо им удалось скрыть от Фрэнка правду.
Так было положено начало тайной жизни Джо - жизни, наполненной тихой
яростью и вспышками насилия, которые были не такими уж редкими. Джо рос в
постоянной готовности к драке; несколько позднее он уже сам начал искать,
кому следует начесать холку за непочтение к отцу, и такие люди, как правило,
в конце концов находились. Правда, при всей своей бешеной ярости Джо вел
себя достаточно предусмотрительно и всегда выбирал для выяснения отношений с
врагом время и место так, чтобы отец ни о чем не узнал.
До аварии Фрэнк работал кровельщиком, но на одной ноге по лестницам не
полазишь и по стропилам не попрыгаешь. Жить на государственное пособие по
инвалидности ему было противно, однако некоторое время он скрепя сердце
получал эти не Бог весть какие деньги, пока ему не пришло в голову
использовать свои знания и талант резчика по дереву в качестве главного
средства добывать себе хлеб насущный. Он изготовлял шкатулки, табакерки,
подставки для настольных ламп и другие замечательные вещи, покрывал их
затейливой резьбой или инкрустировал экзотическими породами дерева, а потом
отправлял в магазины, которые торговали подобными безделушками. Работы
Фрэнка распродавались достаточно хорошо, и вскоре он зарабатывал на
несколько долларов больше, чем давало ему государственное пособие по
инвалидности, от которого он немедленно отказался.
Донна работала швеей в химчистке, в перечне услуг которой был и мелкий
ремонт одежды, и, когда она возвращалась домой, волосы ее были все в мелких
кудряшках от постоянной влажности и пахли бензином, нашатырем и другими
органическими растворителями. До сих пор, когда Джо входил в такую
химчистку, ему достаточно было один раз вдохнуть воздух, чтобы вспомнить
мать, представить себе запах ее волос и словно наяву увидеть ее светло-карие
глаза, которые, как он считал в детстве, были сначала темными, но потом
обесцветились и полиняли под действием пара и химикатов.
Но беды семьи Карпентеров, как выяснилось, только начинались. Через два
года после того, как он потерял ногу, Фрэнк начал страдать от боли в
суставах пальцев, которая со временем перекинулась на запястья. Диагноз был
неутешительным - врачи определили прогрессирующий ревматический артрит.
Ревматический артрит и без того считается достаточно тяжелым
заболеванием, однако у Фрэнка он развивался с пугающей быстротой. Прошло
совсем немного времени, и болезнь поразила сначала шейные позвонки, потом
плечи, бедра и единственное оставшееся колено.
Вырезать по дереву Фрэнк больше не мог. Он по-прежнему мог рассчитывать
на пособие по инвалидности и другие социальные льготы, однако выплаты были
совсем незначительными, к тому же получение их неизменно сопровождалось
бесконечными бюрократическими проволочками и унижениями, на которые
чиновники службы социального страхования оказались непомерно щедры.
Существовала и церковная благотворительность, которая стараниями
приходского священника была более душевной и не такой унизительной. Фрэнк и
Донна были ревностными католиками, и Джо покорно ходил с ними к мессе и
причастию, хотя верующего из него так и не получилось.
Через три года после потери ноги Фрэнк оказался прикован к инвалидному
креслу.
В те времена бурно развивающаяся медицина еще не знала тех действенных
способов лечения острого ревматического артрита, какие появились в последние
время - почти через тридцать лет. Ни о бесстероидных противовоспалительных
препаратах, ни об инъекциях солей золота, ни о пенициламине тогда еще и
слыхом не слыхивали, и болезнь отца Джо стремительно превращалась в
остеопороз. Хроническое воспаление поражало костную ткань и сухожилия, в то
время как мышцы продолжали атрофироваться, а суставы распухали и мучительно
ныли. Существовавшие в то время препараты могли только замедлить, но не
остановить патологическую деформацию суставов и потерю способности
двигаться.
В тринадцать лет Джо уже ежедневно помогал отцу одеваться и купал его,
пока мать была на работе. Он не роптал; к своему несказанному удивлению, Джо
обнаружил в себе довольно-таки значительные запасы нежности и терпения,
более или менее уравновешивавшие его неостывающую злость на Бога, а эту
последнюю Джо щедро расходовал на тех своих одноклассников, которым не
посчастливилось попасть ему под горячую руку. Сам Фрэнк довольно долгое
время стеснялся того, что ему приходится полагаться на сына в таких интимных
вещах, как купание и туалет, однако даже для двоих это была нелегкая задача,
и в конце концов отец смирился с помощью. Сын и отец стали еще ближе друг
другу.
К тому времени, когда Джо исполнилось шестнадцать, у Фрэнка развился
фиброзный анкилоз. Суставы полностью утратили подвижность и распухли, на
некоторых из них образовались ревматические узлы. На правом запястье выросла
шишка размером с мяч для гольфа, а левый локоть был изуродован опухолью еще
большего размера - совсем как софтбольный мяч, который шестилетний Джо
когда-то бросал на заднем дворе.
Джо часто казалось, что только его успехи поддерживают жизнь отца, и
поэтому он старался изо всех сил и вскоре стал круглым отличником, хотя
значительную часть времени у него отнимала работа на полставки в
"Макдональдсе". Кроме учебы, он увлекался и футболом и считался лучшим
трехчетвертным школьной команды. Успех дался ему нелегко, но всего этого Джо
добился без малейшего давления со стороны отца. Им двигала одна лишь любовь.
Летом того же года Джо поступил в боксерскую школу, которую в рамках
своей благотворительной спортивной программы открыла Ассоциация молодых
христиан. Несмотря на свои шестнадцать лет, он быстро освоил основные
приемы, а тренер, которому Джо приглянулся своим бойцовским характером, даже
сказал однажды, что у него определенно есть талант к этому виду спорта.
Характер у Джо действительно был, и проявился он в первых же пробных
поединках, когда даже после того, как его противник пропускал нокаутирующий
удар и повисал на канатах, Джо продолжал работать кулаками в полную силу.
Каждый раз его приходилось буквально оттаскивать от беззащитных соперников,
для которых бокс был только спортом, одной из разновидностей активного
отдыха. Для него же это была разрядка, способ истратить, выпустить наружу
скопившиеся в душе горечь и гнев. Джо вовсе не стремился причинить боль
кому-то конкретному, но он причинял боль, и впоследствии ему запретили
выступать на ринге.
Ревматический артрит Фрэнка тем временем осложнился хроническим
перикардитом, приведшим к вирусной инфекции околосердечной сумки. Сердце не
выдержало и остановилось.
Фрэнк умер за два дня до того, как Джо исполнилось восемнадцать лет.
Вскоре после похорон отца Джо, поглотив изрядное количество пива,
пришел в церковь поздно вечером, когда внутри никого не было. Он испачкал
заранее припасенной черной краской все четырнадцать кальварий<Кальварий -
в католичестве - картины на стенах церкви, изображающие страдания Христа на
крестном пути>, опрокинул гипсовую статую Девы Марии и расколотил штук
двадцать красных стекол в красивом резном поставце, в который молящиеся
вставляли свечи.
Возможно, он нанес бы церкви еще больший ущерб, если бы не охватившее
его ощущение тщетности любых усилий. Джо не мог научить Бога ни состраданию,
ни жалости, как не мог выразить свою боль с достаточной силой, чтобы его
услышали за непроницаемой стеной, отделяющей от этого мира мир иной. Если,
конечно, загробный мир вообще существовал.
Тогда, опустившись на переднюю скамейку, он заплакал.
Впрочем, плакал Джо недолго - не более минуты, - так как ему неожиданно
пришло в голову, что заплакать в церкви - значит признаться в своем бессилии
перед Ним. Как ни смешно, но тогда Джо казалось особенно важным, чтобы никто
не заподозрил его в том, что он смирился с жестокостью законов, которые
управляют миром.
Торопясь, он покинул церковь, и никто никогда не обвинил Джо в том, что
акт вандализма в отношении церковного имущества - его рук дело. Впрочем,
никакой вины он за собой все равно не чувствовал, но, как и раньше,
поступком своим не гордился.
Некоторое время Джо вел себя как безумный, но потом пришло время
отправляться в колледж. Там он почти не выделялся, так как добрая половина
студентов, опьяненных молодостью и свободой, тоже вела себя довольно буйно.
Мать Джо умерла три года спустя в возрасте сорока семи лет. Причиной
этого был рак легких, поразивший лимфатическую систему. Донна никогда не
курила, как не курил и Фрэнк, так что виноваты в ее смерти были скорее всего
ядовитые пары бензина и других растворителей, которые она вдыхала в
химчистке на протяжении многих и многих лет. Усталость и одиночество,
несомненно, тоже сделали свое дело, так что для Донны смерть стала
избавлением от страданий.
В ночь ее смерти Джо сидел рядом с ее больничной койкой, то и дело
меняя холодные компрессы на воспаленном горячечном лбу или кладя в
пересохший от жара рот матери кусочки колотого льда, когда она просила об
этом. Донна была в сознании, однако время от времени она принималась
бессвязно бормотать что-то, вспоминая о вечеринке "Рыцарей Колумба"
<"Рыцари Колумба" - консервативная католическая общественная организация
в США> с угощением и танцами, на которую Фрэнк водил ее, когда Джо было
всего два года - за десять месяцев до аварии и ампутации. На вечере был
настоящий оркестр из восемнадцати музыкантов, которые играли настоящую
танцевальную музыку, а не модный в те времена рок-н-ролл, и они с Фрэнком,
хотя и были самоучками, прилично исполнили и фокстрот, и свинг, и ча-ча-ча -
должно быть, потому, что заранее знали каждое движение друг друга.
Господи, как беззаботно они смеялись и веселились тогда! В сетке под
потолком были подвешены десятки, нет, сотни красных и белых воздушных шаров;
каждый столик был украшен белым пластиковым подсвечником в форме лебедя, а
толстая стеариновая свеча была окружена мелкими красными хризантемами; на
десерт подавали мороженое, уложенное в сахарные мороженицы, также в форме
лебедей.
Это была настоящая ночь лебедей, и Фрэнк, медленно и плавно скользя по
начищенному паркету - точь-в-точь как величавая птица по глади пруда, крепко
прижимал Донну к себе и шептал ей на ухо, что она - самая красивая женщина
на балу и что он любит, любит ее еще больше, чем прежде.
Вращающаяся зеркальная сфера разбрасывала по стенам брызги радужного
света, воздушные шары из опущенной сетки плавно слетали вниз, а сахарный
лебедь имел привкус миндаля. Донне было двадцать восемь лет, и память об
этом вечере она пронесла через всю жизнь. И вот теперь, в свой смертный час,
она вспомнила тот вечер, как будто, кроме него, в ее жизни не было ничего
радостного или счастливого.
Похоронами матери Джо занималась та же самая церковь, которую он
осквернил три года назад. Кальварии были тщательно отреставрированы, а новая
статуя Девы Марии с одобрением взирала на ряды целеньких красных окошек в
поставце.
На следующий день после похорон Джо отвел душу в ближайшем баре, где он
учинил настоящее побоище. В драке ему сломали нос, но его противнику
досталось еще больше.
Он продолжал чудить до тех пор, пока не встретил Мишель.
В день их первого свидания, когда Джо провожал ее домой, Мишель
сказала, что в нем есть что-то необузданное, дикое. Поначалу Джо воспринял
это как комплимент, но Мишель быстро дала ему понять, что гордиться этим
могут лишь круглый идиот, подросток в период полового созревания или же
самец шимпанзе в зоопарке.
Впоследствии, действуя чаще своим собственным примером, нежели
уговорами и увещеваниями, Мишель научила его всему, что должно было
определить, сформировать его будущую жизнь, и со временем Джо многое понял.
Он понял, что любить стоит, даже несмотря на страх потерять любимого
человека. Что ненависть губит самого ненавидящего. Что счастье и печаль
зависят от выбора, который делает сам человек, я не имеют никакого отношения
к тому, как лягут брошенные рукой судьбы кости. Что мир и покой можно
обрести, только приняв то, что не в человеческих силах изменить. Что общение
с друзьями и семья делают жизнь полнокровной и что цель существования
каждого человека - это любовь, самопожертвование и забота о других.
За шесть дней до свадьбы Джо отправился в ту самую церковь, в которой
провожал в последний путь отца и мать. Подсчитав приблизительный размер
ущерба, который он нанес церковному имуществу несколько лет назад, он
украдкой затолкал в ящик для пожертвований несколько стодолларовых купюр и
быстро вышел.
Этот поступок Джо совершил вовсе не потому, что в нем пробудилась
совесть, и не потому, что он стал верующим человеком. Он сделал это ради
Мишель, которой, впрочем, он так никогда и не рассказал ни о разгроме,
который учинил здесь в юности, ни о последующем возмещении убытков.
С того момента, считал Джо, и началась его настоящая жизнь - началась,
чтобы закончиться на уединенном лугу в Колорадо.
x x x
Зато теперь он был не одинок в этом мире. Где-то ждала его Нина -
ждала, чтобы папа отыскал ее и забрал домой.
Мысль об этом была для Джо чем-то вроде целительного бальзама.
Благодаря ей он сумел даже умерить пламя бушевавшего в его груди гнева,
понимая, что сможет достичь успеха, только если будет полностью владеть
собой и своими чувствами.
Ненависть и гнев способны погубить ненавидящего.
В данном случае его самого.
Джо было отчаянно стыдно, что он так быстро забыл все то, чему в свое
время научила его Мишель. Вслед за самолетом, с ревом врезавшимся в гранит,
он тоже рухнул с небес на грешную землю - с тех самых небес, на которые
Мишель подняла его своей любовью, - и оказался по горло в трясине отчаяния,
которая засасывала его все глубже и глубже. Но его падение затронуло не
только его самого; этим он словно предал и саму Мишель, которая приложила
столько сил, чтобы сделать из него человека, и память о ней. Теперь Джо ясно
понимал это, и ощущение собственной вины обрушилось на него с такой силой,
словно он изменил Мишель с другой женщиной.
И вот теперь Нина - точная копия своей матери - подарила Джо
возможность не только спасти ее, но и обрести самого себя, вновь став таким,
каким он был до катастрофы. И Джо знал, что приложит все силы, чтобы стать
человеком, который был бы достоин быть ее отцом.
Наину-Нину мы искали, Наину-Нину потеряли...
Медленно листая свой потертый альбом дорогих образов и воспоминаний,
Джо постепенно успокаивался. Вскоре он смог расслабиться настолько, что его
сжатые в кулаки ладони разжались и спокойно легли на колени.
За оставшийся до посадки час Джо успел прочитать две распечатки из
"Пост", которые касались таинственной "Текнолоджик Инк.". Во второй из них
он наткнулся на абзац, который потряс его. Оказывается, тридцать девять
процентов уставного капитала "Текнолоджик" - самый большой пакет -
принадлежали фирме "Неллор и сын" - швейцарской холдинговой компании,
которую отличал довольно широкий спектр интересов. В частности, она
занималась фармакологией, медицинскими исследованиями, изданием медицинской
специальной литературы и издательским делом вообще, а также производством
кинофильмов и телевизионных программ.
Фирма "Неллор и сын" считалась основным детищем Гортона Неллора и его
сына Эндрю; в нее была вложена большая часть их семейного капитала,
превышавшая, по некоторым оценкам, четыре миллиарда долларов.
Сам Неллор-старший был хорошо известен Джо. Разумеется, он никогда не
был швейцарцем - он был американцем, который одним из первых понял все
выгоды оффшорных компаний. Именно Гортон Неллор основал двадцать лет назад
газету "Лос-Анджелес пост" и продолжал владеть ею по сию пору.
Некоторое время Джо как бы ощупывал новые факты, точь-в-точь как
резчик-натурист вертит в руках найденный им причудливый корень или сучок,
стараясь представить, на что он больше похож и что из него может выйти. И
точно так же, как в куске сырого дерева таится нечто, что только и ждет,
когда рука мастера отсечет все лишнее и явит миру хрупкую балетную
танцовщицу или лесное чудище, так и в этой информации скрывалось что-то
очень важное, и вся разница заключилась в том, что вместо резцов и стамесок
Джо необходимо было воспользоваться своим умом, интуицией и журналистской
смекалкой.
Гортон Неллор вкладывал свои средства достаточно широко, поэтому в том,
что он одновременно владел и газетой, и контрольным пакетом акций
"Текнолоджик", не было на первый взгляд ничего особенного. Возможно, это
было просто совпадением.
Существовала, правда, небольшая разница. Являясь владельцем газеты,
Неллор не был обычным издателем, которого интересует только доход. Через
своего сына он осуществлял контроль над редакционной политикой и содержанием
репортажей, и многие главные редакторы чувствовали твердую руку владельца на
пульсе газеты, хотя впрямую он никогда не давил.
Другое дело - "Текнолоджик". Джо почему-то казалось, что в дела этой
корпорации Неллор не особенно стремится вникать, хотя находящееся в его
собственности количество акций и давало ему такую возможность. Возможно,
отец и сын не имели даже четкого представления о повседневной деятельности
корпорации, в которую они вложили такие значительные средства. Для них
"Текнолоджик" была лишь способом выгодного помещения капитала, и до тех пор,
пока она приносила им высокие проценты, Неллоры не собирались использовать
свои права и вмешиваться в управление загадочной - и грозной - компанией.
И если все действительно обстояло именно так, как думал Джо, то сам
Гортон Неллор мог и не знать об исследованиях, которые вели Роза Такер и ее
коллеги. Следовательно, его причастность к гибели рейса 353 оставалась под
большим вопросом.
Потом Джо припомнил свой разговор с Дэном Шейверсом, обозревателем
деловой рубрики "Пост", В то, как он охарактеризовал сотрудников
"Текнолоджик". "Похоже, они считают себя чем-то вроде королей бизнеса, -
сказал Дэн, - однако на деле они ничем не лучше нас. Им тоже приходится
прислушиваться к большому боссу - к тому, Кому-Все-Должны-Подчиняться".
Прислушиваться к тому, кому все должны подчиняться... Это значит - к
Гортону Неллору. Вспоминая свою беседу с бизнес-обозревателем, Джо
догадался, что тот принял его за человека осведомленного. Увы, только теперь
Джо понял, что на самом деле означали слова Шейверса: Неллор диктовал свои
условия "Текнолоджик" точно так же, как он контролировал "Пост".
Джо даже вспомнил фразу, вскользь брошенную Лизой Пеккатоне у
Дельманов, когда она говорила о работе Розы Такер в "Текнолоджик". "Ты, я и
Роз - мы все оказались связаны друг с другом. Правду говорят, что мир
тесен!" - так, кажется, она тогда сказала, и Джо решил, что она имеет в виду
гибель рейса 353, после которой их жизни так резко изменились и так тесно
переплелись. Теперь же ему казалось, что Лиза намекала на тот факт, что все
трое работали на одного и того же человека.
Сам Джо никогда не встречал Гортона Неллора, который в последн...
