Даниэл Киз. Цветы для Элджернона
страница №11
...те.— Эта стерва? О, я знаю, как назвать ее в следующий раз! Пусть только
начнет, и я напишу не только в попечительский совет! Я выцарапаю глаза этой
грязной шлюхе! Чарли, что ты так извиваешься? Иди в туалет. Иди сам. Ты
знаешь, куда идти.
— Разве ты не видишь — ему хочется, чтобы ты пошла с ним. Ему
страшно!
— Отстань! Он прекрасно сходит и один. В книге написано, что это
придаст ему уверенности и создаст чувство достижения цели.
Но ужас, который вызывает у Чарли холодная, облицованная белым кафелем
комнатка, превозмогает все. Он боится идти туда один. Он протягивает к маме
руки и всхлипывает:
— Ту... туа...
Она бьет его по рукам.
— Хватит, — говорит строго. — Ты уже большой мальчик. Иди прямо в
туалет и сними штанишки, как я тебя учила. Предупреждаю — если обделаешься,
накажу.
Я почти чувствую корежащие его спазмы, а эти двое стоят над ним и ждут,
что же он будет делать. Всхлипывания становятся все тише и тише, и внезапно
он теряет всякий контроль над своим телом. Он закрывает лицо руками и
пачкает себя.
Облегчение и страх. Сейчас она будет бить его. Вот она уже наклоняется
к нему, крича, что он плохой мальчик, и Чарли ищет спасения у отца.
...И вдруг я вспоминаю, что ее зовут Роза, а егоМатт. Странно, что я
забыл, как зовут маму и папу. Ведь я помню, как звали сестру. Не помню,
когда я в последний раз думал про них. Мне хочется увидеть лицо Матта,
понять, о чем он думает в этот момент. Когда она начала бить меня, он
повернулся и ушел на улицу.
Если бы я только мог разглядеть их лица!
ОТЧЕТ No 11
1 мая. Почему я до сих пор не замечал, как хороша Алиса Кинниан? У нее
нежные карие глаза и волнистые каштановые волосы до плеч. Когда она
улыбается, ее полные губы складываются колечком.
Мы сходили в кино, а потом поужинали. В первом фильме я мало что понял,
потому что все время думал о том, что вот наконец она сидит рядом. Дважды ее
обнаженная рука касалась моей, и оба раза я отдергивал ее в страхе, что она
рассердится. Потом я заметал, как впереди нас парень положил руку на плечо
своей девушки, и мне тоже захотелось обнять мисс Кинниан. Подумать только,
до чего я дошел...
Не надо торопиться: Подниму рук на спинку кресла: Потом дюйм за дюймом:
вот рука рядом с ее плечом: и как бы случайно:
Я не посмел.
Я ухитрился всего лишь разместить локоть поручне ее кресла, но руке тут
же пришлось покинуть завоеванное место — мне срочно потребовалось вытереть
пот с лица. А один раз она случайно коснулась меня ногой.
В конце концов это стало невыносимо, и я принудил себя не думать о ней.
Первый фильм был про войну, но я застал только самый его конец: один солдат
возвращается в Европу и женится на женщине спасшей ему жизнь. Вторая картина
заинтересовала меня. Психологический фильм про мужчину и женщину, которые
вроде бы любят друг друга, а на самом деле подталкивают себя к гибели. Все
идет к тому, что муж прикончит жену, но в последний момент ей снится кошмар,
она что то кричит во сне, и муж начинает вспоминать свое детство. Его
озаряет, что всю свою ненависть он должен направить на злую гувернантку,
которая постоянно пугала его жуткими историями, оставив тем самым трещину в
его драгоценном "я". Взволнованный до глубины души своим открытием, муж
вскрикивает от радости, да так, что жена просыпается. Он обнимает ее и все
проблемы решены. Дешевка! Наверно, я как-нибудь проявил свой праведный гнев
— Алиса вдруг спросила, что со мной.
— Бесстыдное вранье,--объяснил я, когда мы выходили в фойе. — Такого
не бывает.
— Конечно, не бывает, — сказала она и рассмеялась. — Кино — мир
притворщиков.
— Это не ответ!-- продолжал настаивать я. — Даже в выдуманном мире
должны существовать свои правила. Отдельные части должны складываться в
единое целое. Такие фильмы — ложь. Сценаристу или продюсеру захотелось
вставить туда нечто такое, чему там не место, и сразу начинает казаться, что
все идет вкривь и вкось.
Мы вышли на залитый яркими огнями Таймссквер. Алиса задумчиво
посмотрела на меня.
— Как быстро ты меняешься:
— Я растерян. Я больше не знаю, что я знаю.
— Пусть это не тревожит тебя. Ты начинаешь випеть и понимать мир. --
Она взмахнула рукой, включая в этот жест сверкающий вокруг нас неон. Мы
свернули на Седьмую авеню. --Ты начинаешь догадываться, что скрыто за
фасадом вещей... А отдельные части должны подходить друг к другу, тут я
согласна с тобой.
— Ну что ты. У меня совсем нет чувства, что я совершил великое
открытие. Я не понимаю себя самого и никак не могу разобраться в своем
прошлом. Я не знаю даже, где мои родители, как они выглядят. Когда я вижу их
во сне или вспоминаю, то их лица расплываются. А мне так хочется увидеть
отраженные в них чувства! Я никогда не пойму, что происходит со мной, пока
не увижу их лиц. — Чарли, успокойся. — На нас оборачивались. Алиса взяла
меня под руку и притянула к себе. — Потерпи. Не забывай, что за несколько
недель ты сделал то, на что у других уходит вся жизнь. Скоро ты начнешь
находить связи между отдельными явлениями и поймешь, что разные на первый
взгляд области знания на самом деле составляют единое целое. Ты как бы
взбираешься по огромной лестнице все выше, и видишь вокруг себя все больше
Когда мы зашли в кафе на Пятьдесят четвертой улице и взяли подносы, она
оживленно заговорила:
— Обычные люди могут увидеть совсем немного. Не в их в части изменить
себя или подняться выше определенного уровня, но ты — гений. Каждый день
будет открывать тебе новые миры, о существовании которых ты раньше и не
подозревал.
Люди в очереди оборачивались поглазеть на новоявленного гения, и мне
пришлось слегка подтолкнуть ее, чтобы заставить говорить потише.
— Я только надеюсь, — прошептала она, — что это не пойдет тебе во
вред.
Я не сразу нашелся, что ответить на это. Мы взяли еду со стойки,
расплатились и сели за столик. Ели мы молча, и, в конце концов, молчание
начало действовать мне на нервы. Я понимал, чего она боится, и решил
обратить все в шутку.
— А с чего ты взяла, что операция может повредить мне. Вряд ли я стану
хуже, чем раньше. Посмотри на Элджернона. Пока хорошо ему, будет хорошо и
мне.
Она молча рисовала ножом круги на куске масла, и эти размеренные
движения на какое-то мгновение загипнотизировали меня.
— А еще, — сказал я, — мне удалось кое-что подслушать. Профессор
Немур и доктор Штраус поспорили, и Немур сказал, что он уверен в
благополучном исходе.
— Будем надеяться,-- сказала она — Ты и представить себе не можешь,
как я боялась за тебя. — Она заметила, что я уставился на ее нож, и
осторожно положила его рядом с тарелкой.
Я собрался с духом и произнес:
— Я пошел на это только ради тебя. Алиса улыбнулась, и я задрожал от
счастья. Тогда-то я и заметил, что у нее нежные карие глаза. Внезапно она
опустила взгляд и покраснела.
— Спасибо, Чарли,--сказала она и взяла меня за руку.
Такого я еще в своей жизни не слышал. Я наклонился к ней и,
зажмурившись от страха, произнес:
— Ты мне очень правишься. — Она кивнула головой и чуть-чуть
улыбнулась, одними губами: — Больше чем нравишься. Я хочу сказать: Я не
знаю, что хочу сказать!
Я сознавал, что сижу весь красный, не зная куда смотреть и что делать с
руками. Я уронил вилку, полез доставать ее и опрокинул стакан воды прямо ей
на платье. Внезапно опять я стал тупым и неуклюжим и, когда захотел
извиниться, обнаружил, что язык у меня слишком большой и не помещается во
рту.
— Ничего страшного,-- попробовала Алиса успокоить меня. — Это всего
лишь вода.
В такси по дороге домой мы долго молчали, а потом она положила сумочку,
поправила мне галстук и выровняла платок в наградном кармане.
— Ты очень взволнован, Чарли. — Я чувствую себя смешным. — Я
расстроила тебя своими разговорами, смутила тебя. — Это не так. Меня
тревожит, что я не всегда могу высказать то, что чувствую. — Чувства --
новость для тебя. Не все нужно: высказывать.
Я придвинулся ближе к ней и хотел взять ее за руку, но она отдернула
ее.
— Не надо, Чарли. Мне кажется, это не то, что тебе сейчас требуется. Я
виновата перед тобой, и неизвестно еще, чем все кончится.
И снова я почувствовал, что туп и смешон одновременно. Я разозлился на
себя, отодвинулся от Алисы и уставился в окно. Я ненавидел ее, как никого
раньще,-- за легкие ответы на трудные вопросы и материнское воркование. Мне
захотетось влепить ей пощечину, заставить ползать перед собой на коленях, а
потом захотелось обнять ее и поцеловать.
— Чарли, прости меня. — Забудем об этом. — Но ты должен разобраться
в том, что происходит. — Конечно-конечно, но давай все-таки не будем
говорить об этом.
Когда такси подъехало к ее дому, я уже чувствовал себя самым несчастным
человеком на свете.
— Пойми,-- сказала Алиса,-- это моя ошибка. Мне никуда нельзя было
ходить с тобой. — Да, теперь я вижу. — Я хочу сказать. Нам нельзя строить
наши отношения на эмоциональной основе. Тебе так много нужно сделать. У меня
нет права врываться в твою жизнь. — Это ж моя забота, не так ли? — Это не
только твое личное дело, Чарли. У тебя появились обязательства, не перед
Немуром и Штраусом, а перед теми миллионами, которые пойдут по твоим следам.
Чем больше она говорила об этом, тем хуже мне становилось. Вечер,
проведенный с нею, высветил всю мою неловкость, полное незнание того, как
вести себя в подобных случаях. В ее глазах я был всего лишь неловким
подростком, и она постаралась избавиться от меня как можно изящнее.
Мы остановились у дверей ее квартиры. Алиса улыбнулась, и мне
показалось даже, что она хочет пригласить меня к себе. Но она только
прошептала:
— Спокойной ночи, Чарли. Спасибо за чудесный вечер.
Мне захотелось поцеловать ее на прощанье. Я уже Думал об этом раньше.
Всегда ли женщина ждет, что ее поцелуют? В известных мне романах и фильмах
инициатива всегда исходила от мужчины. Вчера я твердо решил, что поцелую ее.
А вдруг она не позволит?
Я шагнул к ней, но Алиса оказалась проворнее меня.
— Давай лучше пожелаем друг другу спокойной ночи, Чарли. Нельзя так
сразу. Пока нельзя.
Прежде чем я смог спросить, что означает это "пока", она переступила
порог квартиры.
— Спокойной ночи. И спасибо еще раз.. Спасибо.
Дверь захлопнулась.
В тот момент я был зол на себя, на нее, на весь мир, но когда добрался
домой, то понял, что она права. Не знаю, нравлюсь ли я ей или она всего лишь
старается быть доброй. Что может Алиса найти во мне?
Да, я неловок, но только оттого, что никогда прежде не оказывался в
подобных обстоятельствах. Откуда человек узнает, как ему вести себя с другим
человеком? Откуда мужчина узнает, как вести себя с женщиной?
От книг мало толку. В следующий раз обязательно поцелую ее.
3 мая. Среди всего прочего меня тревожит то, что, вспоминая свое
прошлое, я никогда не могу с уверенностью сказать, происходило ли что-нибудь
на самом деле или мне кажется, что происходило именно так, или я вообще все
придумал. Я похож на человека, который проспал полжизни, а теперь пытается
узнать кем он был, пока спал.
Ночью мне снились кошмары, и я кое-что запомнил.
Ослепленный клубами пыли, я бегу по длинному коридору. Я бегу вперед,
потом поворачиваюсь и бегу назад. Мне страшно, потому что в моем кармане
чтото спрятано. Я не знаю, что это такое и откуда оно взялось, но сознаю,
что это хотят у меня отнять.
Вдруг падает стена, в проломе появляется рыжеволосая девушка и
протягивает ко мне руки. Ее лицо — бледная маска. Она обнимает, целует и
утешает меня, мне хочется крепко прижать ее к себе, но я боюсь. Она не
отпускает меня и мне становится все страшнее, потому что я знаю, что никогда
не должен прикасаться к женщине. Я начинаю ощущать, как что-то бурлит и
дрожит во мне. Становится тепло Я поднимаю глаза и вижу в ее руке
окровавленный нож. Я убегаю. В моих карманах пусто. Я обшариваю карманы, но
не знаю, ни что именно я потерял, ни почему я вообще прятал это.
Когда я проснулся и вспомнил про Алису, меня охватила такая же паника,
как и во сне. Чего же я боюсь? Наверно, это как-то связано с ножом.
Я сварил кофе и выкурил сигарету. Мне еще никогда не снилось ничего
подобного, и я совершенно уверен, что сновидение уходит корнями во вчерашний
вечер. Я начинаю думать об Алисе по-другому.
Свободные ассоциации — все еще слишком мучительный процесс. Очень
трудно отучиться контролировать свои мысли : Распахни свой мозг и дай чему
угодно вливаться в него: Образы булькают, как пузыри в стакане: в ванне: там
купается женщина: девочка: Норма принимает ванн: Я подсматриваю в замочную
скважину: Она встает, чтобы вытереться, и я вижу, что ее тело отличается от
моего. Чего-то не хватает.
Бегу по коридору... Кто-то гонится за мной: не человек: всего лишь
огромный сверкающий кухонный нож: Я в ужасе и хочу закричать, но голоса нет,
горло мое перерезано, и из него льется кровь.
— Мама, Чарли подглядывает за мной!
Почему она другая? Что случилось с ней:? Кровь: реки крови :
Три слепых мышонка три слепых мышонка, Как они бегут! Как они бегут!
Они бегут за фермерской женой, Отрезавшей им хвостики кухонным ножом. Ты
когда-нибудь видал такое? Три: слепых: мышонка:
Чарли один рано утром на кухне. Все еще спят, и он развлекается со
своей ниткой. Вот он неловко поворачивается, и от рубашки отлетает пуговица.
Она катится по линолеуму с замысловатым рисунком, катится к ванной, и Чарли
теряет ее из виду. Где пуговица? Поиски приводят Чарли в ванную. Там стоит
ящик с грязным бельем, и ему нравится вынимать оттуда вещи и глядеть на них
— одежда отца, матери... вещи Нормы. Однажды, когда он надел их и
притворился Нормой, мама здорово отшлепала его. Ему попадается белье Нормы
со следами крови. Он потрясен. Что с ней случилось? Наверно, тот, кто ранил
ее, охотится сейчас за ним...
Почему это воспоминание не выветрилось из моей памяти, как большинство
остальных? Почему оно приводит меня в ужас? Как оно связано с моими
чувствами к Алисе?
Теперь-то я начинаю понимать, почему меня научили держаться подальше от
женщин. Нельзя было так говорить с Алисой. У меня нет права думать о
женщинах — пока нет.
Почему все твердят мне, что я становлюсь человеком? Я был человеком
всегда, даже до того, как меня коснулся нож хирурга.
Я — человек. Я должен любить.
8 мая. Даже теперь, когда я разобрался в том, что творится за спиной
мистера Доннера, мне трудно в это поверить. Первый раз я заметил неладное
два дня назад. Джимпи за стойкой заворачивал праздничный пирог нашему
постоянному клиенту. Такой пирог стоит 3 доллара 95 центов. Джимпи звякнул
кассой, и в ее окошечке выскочили цифры 2,95. Я открыл было рот, чтобы
поправить его, но вдруг в зеркале, висевшем за стойкой, увидел, как
покупатель весело подмигнул, а Джимпи улыбнулся ему в ответ. Покупатель взял
сдачу, и я заметил блеск большой серебряной монеты, оставшейся в ладони
Джимпи, и быстрое движение, которым он опустил полдоллара себе в карман.
— Чарли, — спросила вошедшая женщина,-- эклеры еще остались?
— Сейчас посмотрю.
Это позволило мне поразмыслить над тем, чему я стал невольным
свидетелем. Конечно, Джимпи не ошибся. Он нарочно недобил клиенту доллар, и
они прекрасно поняли друг друга. Каждый получил половину.
Не зная, что делать, я бессильно прислонился к стене. Джимпи работал у
Доннера пятнадцать лет. Доннер всегда относился к своим служащим, как к
близким друзьям, и не раз приглашал семью Джимпи к себе на ужин. Когда ему
нужно было отлучиться, Доннер оставлял его вместо себя, а еще я слышал, что
он давал Джимпи деньги на оплату больничных счетов жены.
Немыслимо красть у такого человека. Тут должно быть какое-то другое
объяснение. Например, Джимпи случайно ошибся, а полдоллара — всего лишь
чаевые. Или мистер Доннер разрешил делать скидку постоянным клиентам. Да
пусть будет что угодно, только бы Джимпи не оказался вором. Ведь он всегда
был так добр ко мне.
Я ничего не хотел знать. Я принес эклеры и принялся раскладывать по
прилавку булочки. На окошечко кассы я больше не взглянул.
Но... вошла маленькая рыжеволосая женщина — она всегда щиплет меня за
щеку и шутит, что скоро найдет мне подружку,-- и я вспомнил, что она почти
всегда приходит, когда Доннер завтракает, а Джимпи стоит за стойкой. Он
частенько посылал меня относить заказы ей на дом. Я невольно подсчитал
стоимость ее покупки: 4 доллара 53 цента, и отвернулся, чтобы не видеть,
сколько пробьет ей Джимпи. Я горел желанием знать правду, но вместе с тем
боялся ее.
— Два пятьдесят три, миссис Уилер,--донесся до меня голос Джимпи.
Звон кассы. Звон сдачи. Стук по прилавку.
— Благодарю вас, миссис Уилер.
Я обернулся как раз в тот момент, когда его рука была в кармане, и
услышал приглушенный звон монет.
Сколько раз при передаче заказов он использовал меня как посредника? С
кем делил разницу? И неужели все эти годы я помогал ему красть?
Я не мог оторвать глаз от хлопочущего за стойкой Джимпи. Он был в
прекрасном настроении, возбужден, из-под его белого колпака на лицо струился
пот. Но вот он поймал мой взгляд, нахмурился и отвернулся. Мне захотелось
ударить его. Зайти за стойку и врезать ему как следует. Не помню, чтобы
раньше у меня возникало такое желание...
В тишине своей комнаты я выплеснул чувства на бумагу. Не помогло. Как
вспомню, что Джимпи обкрадывает мистера Доннера, мною овладевает желание
что-нибудь сломать, разбить, размозжить. Хорошо, что я не способен к
насилию. За свою жизнь я ни разу никого не ударил.
Нужно на что-то решиться. Сказать мистеру Доннеру, что человек,
которому он доверяет, как самому себе,-- вор? Джимпи от всего откажется, а я
ничего не смогу доказать. А как сам мистер Доннер воспримет такую новость?
Не знаю, что делать.
9 мая. Ночью не сомкнул глаз. Слишком многим я обязан мистеру Доннеру,
чтобы спокойно стоять в сторонке и смотреть, как его обкрадывают. Промолчав,
я стану соучастником Джимпи. Но имею ли я право доносить на него? Больше
всего меня беспокоит то, что это именно я помогал ему обделывать свои
грязные делишки. Пока я ничего не понимал, с меня и спроса не было, но
теперь молчание делает меня таким же преступником, как и Джимпи.
Да, Джимпи работает вместе со мной. Трое детей. А если Доннер выгонит
его? Вряд ли со своей деревянной ногой он найдет другую работу.
Какое мне до этого дело?
Ирония в том, что никакие, пусть даже самые обширные знания не помогут
мне решить эту маленькую задачку.
10 мая. Рассказал обо всем професору Немуру. Он заявил, что меня это не
касается, и совершенно ни к чему впутываться в дело, которое впоследствии
может оказаться весьма неприятным. Тот факт, что меня использовали как
посредника, не произвел на него никакого впечатления. Если в то время я не
соображал, что происходит, сказал он, значит, мое дело — сторона. Ты, мол,
виноват не больше, чем нож, когда он ранит, или машина, когда сбивает
человека.
— Не сравнивайте меня с бессловесной железякой! Я — человек.
На мгновение он смутился, потом рассмеялся.
— Естественно, Чарли. Но я говорю о том, что было до операции.
Довольный, напыщенный — мне захотелось дать по физиономии и ему.
— Я был личностью и до операции. Если вы забыли...
— Конечно-конечно, Чарли. Но пойми меня правильно... Все было
по-другому... — Тут он вспомнил, что нужно проверить чьи-то истории болезни
и сбежал.
Доктор Штраус Обычно он во время наших психотерапевтических сеансов
молчит, но, когда я упомянул о своих переживаниях, сказал, что мой долг --
рассказать все мистеру Доннеру.
Чем больше я думаю об этом, тем сложнее все кажется. Кто-то должен
распутать этот узел, и единственный, на кого я могу положиться, — Алиса.
В половине одиннадцатого я наконец решился. Набирая ее номер, я трижды
вешал трубку и только в четвертый раз заставил себя дождаться ответа.
Сначала она и слышать не хотела о новой встрече со мной. Но я не
сдавался:
— Ты мне нужна, ты всегда давала хорошие советы. — И пока она еще
колебалась, добавил: — Ты должна помочь мне! Ты сама сказала, что
чувствуешь ответственность за меня. Если бы не ты, я никогда не влез бы в
эту историю. Ты просто не можешь отмахнуться от меня!
Наверно, она что-то уловила в моем голосе, потому что согласилась
встретиться со мной в том самом кафе, где мы ужинали. Я повесил трубку и
уставился на телефон. Почему мне так важно знать, что она думает, что
чувствует она? В течение года единственным моим желанием было порадовать ее.
Не потому ли я и согласился на операцию?
У кафе я долго вышагивал взад и вперед, пока стоявший поодаль
полицейский не начал подозрительно поглядывать на меня. Я зашел внутрь и
взял чашку кофе. К счастью, столик, за которым мы сидели в прошлый раз,
оказался свободным...
Алиса сразу заметила меня и помахала рукой, но, прежде чем подойти,
задержалась у стойки и тоже взяла кофе. Она улыбнулась, и я сразу сообразил,
что причина этого — знакомый столик. Романтическое совпадение.
— Конечно, уже поздно,-- начал извиняться я, — но, клянусь, мне очень
нужно поговорить с тобой. Я чуть не рехнулся...
Прихлебывая кофе, она молча выслушала мой рассказ о том, как я уличил
Джимпи, о моих собственных чувствах и противоречивых советах, что я получил,
а потом задумчиво сказала:
— Чарли, ты поражаешь меня. Ты так вырос в последнее время, а
нерешителен как дитя. Я не могу решать за тебя. Если не хочешь остаться
ребенком навеки, нельзя ждать подсказок от других. Ты должен найти решение в
себе самом — почувствовать, что будет правильно. Научись доверять себе.
Мое раздражение достигло крайней точки и вдруг: до меня дошло, что она
имеет в виду.
— Так что же, по-твоему, я сам должен... Она кивнула.
— Кое-что я уже понял. Кажется мне, что Штраус и Немур оба неправы.
Она внимательно смотрела на меня.
— С тобой что-то происходит, Чарли. Какое у тебя сейчас лицо!
— Ты права! Происходит! Передо мной висела дымовая завеса, а ты разок
дунула — и ее не стало. Простейшая идея. Доверяй себе. Раньше мне ничего
подобного и в голову прийти не могло.
— Чарли, ты просто молодец!
Я поймал ее руку и крепко вцепился в нее.
— Это ты. Ты коснулась моих глаз и подарила мне свет.
Алиса залилась краской и высвободила руку.
— В прошлый раз я сказал, что ты нравишься мне. Нужно было быть
решительнее и сказать, что я люблю тебя.
— Не надо, Чарли. Подожди. — Ждать!? Тогда ты сказала то же самое.
Чего ждать?
— Ш-ш-ш... И все-таки подожди. Заканчивай учебу и посмотри, куда она
тебя приведет. Ты меняешься слишком быстро.
— Ну и что? Мои чувства к тебе никогда не изменятся. Если я и поумнею,
то полюблю тебя еще больше.
— Не в том дело... Случилось так, что я — первая женщина на твоем
пути. Именно как женщина. Я была твоим учителем, то есть человеком, к
которому обращаются за помощью и советом, и было бы странно, если бы ты не
влюбился в меня. Посмотри на других женщин. Дай себе время.
— Ты хочешь сказать, что дети обязательно влюбляются в своих учителей,
а эмоционально я еще ребенок?
— Не играй словами. Для меня ты совсем не ребенок.
— Эмоционально отсталый взрослый?
— Нет!
— Так что же я такое?
— Не дави на меня, Чарли. Я не знаю. Через несколько месяцев, а может
и недель ты станешь другим человеком. Может случиться, что тогда мы уже не
сможем общаться на интеллектуальном уровне, а когда ты повзрослеешь
эмоционально, просто не захочешь видеть меня. Чарли, мне нужно подумать и о
себе. Поживем — увидим. Запасемся терпением.
Конечно, в ее словах был определенный смысл, но я просто не мог
позволить себе вникнуть в него.
— Прошлый раз...-- выдавил я.-- Ты представить себе не можешь, как я
ждал этого... Я чуть не сошел с ума, пытаясь понять, как себя вести и что
говорить, как произвести впечатление. Меня ужасала мысль, что я могу
чем-нибудь рассердить тебя.
— Я совсем не сердилась. Наоборот.
— Когда я увижу тебя снова?
— У меня нет права привязывать тебя к себе.
— Разве ты не видишь, что я уже привязан?!-- закричал я, но, заметив,
что из-за соседних столиков на нас смотрят, понизил задрожавший от гнева
голос.-- Я — личность, человек, мужчина, я не могу ограничивать себя
книгами, кассетами и электронными лабиринтами. Вот ты сказала: "Посмотри на
других женщин". А как, если я не знаю никаких других женщин? Все вокруг
кричит о тебе. Я смотрю на страницу в книге и вижу на ней твое лицо — не
размытое пятно из далекого прошлого, а настоящее, живое лицо. Я прикасаюсь к
нему, и оно исчезает... Тогда мне хочется разорвать книгу в клочья и
вышвырнуть в окно!
— Чарли, прошу тебя...
— Когда я увижу тебя снова?
— Завтра, в лаборатории.
— Ты же знаешь, что я не это имею в виду. К чертулабораторию. К черту
университет. Наедине.
Я чувствовал, что ей хочется согласиться — моя настойчивость явно
оказалась для нее сюрпризом. Я и сам был весьма удивлен, но знал, что не
оставлю Алису в покое, пока не добьюсь своего. От страха У меня перехватило
горло, ладони вспотели. Чего я больше боялся? Ее "да" пли ее "нет"? Если бы
она не ответила еще минуту, со мной случился бы обморок от напряжения.
— Хорошо, Чарли. Пусть не в лаборатории, но и не с глазу на глаз. Нам
пока не следует оставаться наедине.
— Где угодно, — выдохнул я. — Мне хочется быть с тобой и не думать
про тесты, статистику, вопросы, ответы...
Алиса на секунду задумалась.
— В Центральном парке дают бесплатные весенние концерты. На будущей
неделе можешь пригласить меня туда.
Когда мы подошли к ее дому, она повернулась и быстро поцеловала меня.
— Спокойной ночи, Чарли. Я рада, что ты позвонил мне. Увидимся завтра,
в лаборатории.
Она исчезла за дверью, а я стоял и смотрел на свет в ее окне, пока он
не погас.
Никаких вопросов. Все ясно. Я ее люблю.
11 мая. Поразмышляв и помучавшись, я понял, что Алиса права --нужно
больше доверять собственной интуиции. Сегодня я внимательно наблюдал за
Джимпи и трижды заметил, как он кладет в карман часть выручки. Причем
проделывал он это только с постоянными, проверенными клиентами, и мне пришло
в голову, что их вина ничуть не меньше — без их со гласия Джимпи не удалось
бы воровать так легко. Но почему именно он должен стать козлом отпущения?
Эта мысль и заставила меня пойти на компромисс с самим собой. Наверно,
решение не было идеальным, но оно было моим собственным и при сложившихся
обстоятельствах показалось мне наилучшим. Я предупрежу Джимпи, дам ему
понять, что знаю все.
Я застал его в душевой. Увидев меня, он вздрогнул и отпрянул назад. Не
мешкая, я приступил к делу.
— Мне нужно посоветоваться с тобой. У одного моего друга возникли
трудности — он случайно узнал, что один из его знакомых обкрадывает своего
хозяина, и не знает, что ему делать. Ему не хочется доносить и портить тому
парню жизнь, но мой друг очень любит хозяина и не может молча смотреть на
это безобразие. Джимпи уставился на меня.
— Ну и что же этот твой друг собирается делать?
— Вот это как раз самое трудное... Ему ужасно не хочется ничего
делать. Сам посуди, если воровство прекратится, то какой смысл болтать о
нем? Он просто забудет об этом, как будто ничего не случилось.
— Твой друг слишком любит совать нос в чужие дела, — проворчал
Джимпи, отстегивая деревянную ногу.-- На такие вещи нужно закрывать глаза.
Неужели он не знает, кто его настоящие друзья? Босс — это босс, а рабочие
должны держаться вместе.
— Моему другу так не кажется.
— Это не его дело.
— Если он промолчит, часть вины ляжет и на него. А вот если обман
прекратится сам собой, тогда и говорить будет не о чем. В противном случае
он расскажет хозяину все. Как ты считаешь, согласится вор с такими
условиями?
Я видел, что Джимпи стоит огромных трудов сдержать себя. Ему ужасно
хотелось врезать мне как следует, но он только бессильно сжимал кулаки.
— Скажи своему другу, что у того парня просто нет другого выхода.
— Вот и отлично. Мой друг очень обрадуется. Джимпи отвернулся,
помолчал, потом нерешительно посмотрел на меня.
— Этот друг... Он не захочет войти в долю?
— Нет. Его единственное желание — чтобы все это поскорее кончилось.
Глаза Джимпи злобно вспыхнули.
— Ты еще пожалеешь, что впутался в это дело. А я-то всегда стоял за
тебя... Пора мне навестить психиатра... — И он упрыгал прочь.
Может быть, и стоило рассказать об этом Доннеру. Скорее всего, Джимпи
пришлось бы расстаться с пекарней. Не знаю... Я свое дело сделал. Но сколько
таких Джимпи процветают еще на белом свете!
15 мая. Учеба продвигается успешно. Университетская библиотека стала
мне вторым домом. Для меня выделили отдельный кабинет. За секунду я успеваю
прочесть целую страницу, и когда я пролистываю книги, вокруг обязательно
собирается толпа любопытных студентов.
Сейчас меня больше всего интересуют этимология древних языков, новейшие
работы по вариационному исчислению и история Индии. Просто удивительно --
между несопоставимыми на первый взгляд понятиями существуют, оказывается,
глубокие связи. Я вышел на следующий уровень, и потоки из разных областей
знания сблизились, словно текут из одного источника.
Споры студентов о религии и политике кажутся мне теперь детским
лепетом. Я больше не получаю удовольствия от обмена идеями на таком
примитивном уровне. Люди почему-то обижаются, если сказать, что они не
понимают, например, всей сложности какойлибо проблемы, не могут постичь всей
ее глубины. Жизнь наверху тоже не слишком сладка.
Барт познакомил меня в кафетерии с одним профессором экономики,
известным своими работами по влиянию экономических факторов на банковские
учетные ставки. Мне давно хотелось обсудить кое-что с серьезным экономистом.
Например, меня весьма интересует нравственная сторона применения
экономической блокады как оружия в мирное время. Я спросил, что он думает о
предложении некоторых сенаторов перейти к политике эмбарго и военно-морской
блокады отдельных, малых стран по примеру первой и второй мировых войн.
Он молча выслушал меня, глядя в пространство. Мне показалось, что он
обдумывает ответ, но через несколько минут он прочистил горло и отрицательно
покачал головой. Такие вопросы, пояснил он, лежат вне его компетенции. Его
интересуют учетные ставки, а не военная экономика. Мне следует побеседовать
с доктором Весси, опубликовавшим однажды статью о мировых экономических
связях в период второй мировой войны. Не успел я и рта раскрыть, как он
схватил мою руку и с жаром потряс ее. Он был счастлив познакомиться со мной,
но ему некогда — нужно успеть подготовиться к лекции. Только я его и видел.
То же самое случилось, когда я попробовал поговорить о Чосере со
специалистом по американской литературе, расспросить востоковеда об островах
Тробриан и обсудить с психологом, экспертом по делам молодежи, связь
автоматизации производства с безработицей. Все они просто-напросто боялись
обнаружить узость своих знаний и всегда находили. способ улизнуть от меня.
Окружающие кажутся мне теперь совсем другими. Каким же глупцом надо
было быть, чтобы всех профессоров чохом причислять к гигантам мысли! Мало
того, что все они лишь самые обычные люди, они еще и одержимы страхом, что
остальной мир поймет это. Алиса — тоже человек, а не богиня. Завтра вечером
я веду ее на концерт.
17 мая. Почти утро, а я не могу уснуть. Пытаюсь разобраться в том, что
произошло вчера.
Вечер начался довольно удачно. Когда мы пришли, вся лужайка оказалась
занятой, и нам с Алисой пришлось пробираться среди растянувшихся на траве
парочек, пока мы не отыскали свободное место под деревом. О человеческом
присутствии вокруг свидетельствовали лишь протестующий женский смех и редкие
огоньки сигарет.
— Останемся здесь,-- решила Алиса.-- Вовсе необязательно сидеть
посреди оркестра.
— Что они играют?-- спросил я.
— "Море" Дебюсси. Нравится?
— Я еще плохо разбираюсь в такой музыке. Нужно поразмыслить о ней.
— Не надо, — прошептала она,-- старайся почувствовать ее, пусть она
захлестнет тебя.
Она легла на траву и повернула голову туда, откуда доносилась музыка.
Не знаю, чего она ждала от меня. Как далеко все это было от чистых линий
науки и процесса систематического накопления знаний! Я твердил себе, что
вспотевшие ладони, тяжесть в груди, желание обнять ее — всего лишь
биохимические реакции. Я даже проследил всю цепь раздражитель — реакция,
чтобы понять, что привело меня в столь нервозное состояние. Однако
дальнейшие действия представлялись мне расплывчатыми и неопределенными.
Обнять ее или нет? Желает она этого или нет? Рассердится она или нет? Я
сознавал, что веду себя как мальчишка, и это раздражало меня.
— Вот...-- выдавил я из себя.-- Устраивайся поудобнее. Положи голову
мне на плечо.-- Она позволила обнять себя, но даже не взглянула в мою
сторону. Казалось, она настолько захвачена музыкой, что перестала
воспринимать окружающее. Так хочется ей этого или она просто терпит меня? Я
положил руку ей на талию. Алиса вздрогнула, но не оторвала глаз от оркестра.
Она притворялась, что занята только музыкой. Это освобождало ее от решения
вопроса: отвечать мне или не стоит? Слушая музыку, она могла делать вид,
будто не замечает моей близости: пожалуйста, пользуйся моим телом, только
душу не трогай. Довольно грубо я взял ее за подбородок и повернул лицом к
себе.
— Почему ты не смотришь на меня? Притворяешься, что я не существую?
— Нет, Чарли,-- прошептала она,-- я притворяюсь что не существует
меня:
Я притянул ее к себе. Она вздрогнула и напряглась Тут это и случилось
— в ушах зашумело электрическая пила: далеко-далеко: Потом холод: по рукам
и ногам побежали мурашки : онемели пальцы: Вдруг я почувствовал на себе
чей-то взгляд.
: Резкое переключение восприятия. Из какой-то точки в темноте, совсем
рядом, я увидел нас самих в объятиях друг друга.
Я посмотрел по сторонам и заметил юнца лет пятнадцати, притаившегося за
деревом.
— В чем дело?-- выдохнула Алиса. — В чем дело?-- повторила она.
Я вскочил, и он исчез в темноте.
— Ты видела?
— Нет,-- ответила она, разглаживая юбку нервними движениями. — Я
никого не заметила.
— Он стоял вот здесь. Подсматривал. Совсем близко.
— Чарли, куда ты?
— Он не мог убежать далеко.
— Успокойся, Чарли. Это ничего не значит.
Для нее, может, и не значит.
Спотыкаясь о чьи то ноги, я бросился в темноту, но, конечно, никого не
нашел.
Чем больше я думал о нем, тем сильнее становилось тошнотворное
ощущение, за которым обычно следует обморок. Я постарался взять себя в руки
и вернулся к Алисе.
— Догнал?
— Нет, но он был здесь. Я видел его! Она как-то странно посмотрела на
меня:
— Тебе плохо?
— Какое-то жужжание в голове: Скоро пройдет.
— Пойдем отсюда.
Пока мы добирались до ее дома, у меня не выходил из головы этот парень
и то, что на секунду я увидел нас его глазами.
— Хочешь зайти ко мне? Я сварю кофе. Конечно, я хотел, но что-то
удержало меня.
— Лучше не надо Мне нужно еще кое над чем поработать.
— Чарли, неужели я сказала или сделала чтонибудь не так?
— Не в этом дело. Тот парень. Он совсем выбил меня из колеи.
Алиса стояла вплотную ко мне и ждала поцелуя. Я обнял ее, но тут же все
началось снова. Если я не убегу сию же минуту, то хлопнусь в обморок прямо
на ступеньках.
— Чарли, ты совсем больной.
— Ты видела его, Алиса? Только не обманывай меня:
Она покачала головой.
— Нет. Было слишком темно. Но я уверена :
— Мне пора идти. Я позвоню тебе. — И не дав ей прийти в себя, я
выскочил из подъезда.
Я почти уверен, что все случившееся было не чем иным, как
галлюцинацией. Доктор Штраус полагает, что эмоционально я еще не вышел из
того возраста, когда близость к женщине или мысли о сексе вызывают не только
волнение и панику, но даже галлюцинации. Необычайно быстрое умственное
развитие обмануло меня, заставило поверить, что я могу жить нормальной
эмоциональной жизнью. Нельзя не признать, что последние события достаточно
ясно показали мою неподготовленность к полноценному общению с женщиной типа
Алисы Кинниан.
20 мая. Меня выгнали из пекарни. Понимаю, что глупо цепляться за
прошлое, но что то родное было в ее стенах из белого кирпича, обожженных
жаром печей : Она была мне домом.
За что они так ненавидят меня?
Мне не в чем винить Доннера. Он должен думать о своем предприятии, о
других рабочих. И все же: Он был мне больше чем отцом.
Он вызвал меня к себе в кабинет, усадил в единственное кресло, стоявшее
рядом с его древним столом, и, глядя в сторону, сказал:
— Мне нужно, поговорить с тобой, Чарли. Ни к чему откладывать... Твой
дядя Герман был моим лучшим другом, и я обещал ему, что как бы ни шли мои
дела, у тебя всегда будет работа, доллар в кармане и крыша над головой...
— Это мой дом и...
— ...и я относился к тебе, как к собственному сыну, отдавшему жизнь за
эту страну. А когда Герман умер — сколько тебе было? семнадцать? — я
поклялся... Я сказал себе: Артур Доннер, пока ты владеешь этой пекарней, ты
не бросишь Чарли на произвол судьбы. У него будет постель и кусок хлеба.
Когда тебя хотели забрать в Уоррен, я объяснил, что ты будешь работать у
меня, и я сам присмотрю за тобой. Ты не провел в Уоррене ни дня. Я дал тебе
комнату... Как, по-твоему, сдержал я свое слово?
Я кивнул, но по тому, как он теребил в руках какие-то бумажки, было
видно, насколько тяжело ему говорить мне все это.
— Я старался... Я никогда не работал плохо...
— Знаю, Чарли. Но сейчас я говорю не о работе. Что-то произошло с
тобой, и я не понимаю, что именно. И не только я... Все говорят только о
тебе. Им страшно, Чарли... Я вынужден просить тебя уйти.
Я хотел перебить его, но он покачал головой.
— Вчера вечером ко мне пришла целая делегация... Чарли, пойми, я не
могу допустить, чтобы моя пекарня прогорела!
Он смотрел на свои руки, на скомканный листок бумаги в них, словно
надеясь найти там то, чего раньше не было.
— Прости меня, Чарли.
— Куда же мне идти?
Он посмотрел на меня, в первый раз за время разговора.
— Ты прекрасно знаешь, что эта работа тебе больше не нужна.
— Мистер Доннер, я не знаю никакой другой.
— Давай рассмотрим этот вопрос. Ты уже не тот Чарли, каким был
семнадцать лет назад, и даже четыре месяца назад. Ты не объяснил мне, что
случилось с тобой. Согласен, это твое дело. Может быть, случилось чудо. Ты
стал блестящим молодым человеком, а работать на миксере и разносить заказы
— неподходящее занятие для блестящего молодого человека.
Несомненно, он был прав, но что-то во мне упорно сопротивлялось его
решению.
— Позвольте мне остаться, мистер Доннер. Вы же обещали дяде Герману,
что у меня будет работа. Она все еще нужна мне, мистер Доннер.
— Нет, Чарли, не нужна. Если бы это было так, я послал бы всех их к
черту и стоял бы за тебя. Но они боятся тебя до полусмерти! Я не могу
забывать и о своей семье.
— А если они передумают? Я поговорю с ними. — Разговор зашел совсем
не туда, куда хотелось мистеру Доннеру, но я уже не мог остановиться.-- Они
поймут,-- умолял я.
— Ну, ладно,-- вздохнул он наконец.-- Попробуй, но предупреждаю: ты
услышишь мало приятного.
— Когда я вышел из кабинета, Фрэнк Рэйли и Джо Карп как раз проходили
мимо, и я сразу понял, что Доннер не преувеличивал. Видеть меня было для них
слишком большим испытанием.
Фрэнк взял поднос с булочками, и когда я окликнул его, оба обернулись.
— Видишь, Чарли, я занят. Потом.
— Нет, сейчас. Вы избегаете меня. Почему? Фрэнк, болтун, бабник и
жулик, внимательно посмотрел на меня и поставил поднос на стол.
— Почему? Я скажу тебе, почему. Потому что ты стал большой шишкой,
всезнайкой, умником! Ты теперь вундеркинд, яйцеголовый. Всегда с книжкой, и
знаешь ответы на все вопросы. Ну и что? Думаешь, ты лучше нас? 0'кей,
проваливай.
— Что я тебе сделал?
— Что ты сделал? Слышишь, Джо? Я скажу тебе, что ты сделал, мистер
Гордон. Ты выпендривался со своими предложениями, и теперь мы, все
остальные, выглядим бездельниками. Но я скажу тебе еще коечто. Для меня ты
все тот же кретин, каким был всю жизнь. Может, я и не понимаю всяких
мудреных слов и названий твоих книг, но это не значит, что я хуже тебя.
— Ага,-- кивнул Джо, поворачиваясь, чтобы подчеркнуть этот вывод для
появившегося откуда ни возьмись Джимпи.
— Я не прошу вас быть моими друзьями,-- сказал я.-- Не имейте со мной
никаких дел. Только оставьте мне работу. Мистер Доннер сказал, что это
зависит от вас.
Джимпи пронзил меня взглядом, с отвращение сплюнул и злобно прошипел:
— Однако крепкие же у тебя нервы! Убирайся к черту!-- Он повернулся и
тяжело захромал прочь.
Вот так. Все было прекрасно, пока они могли смеяться надо мной и
чувствовать себя умниками за мой счет, но теперь они оказались ниже кретина,
над которым вдоволь поиздевались в свое время. Удивительным ростом своих
способностей я заставил их "я" сильно уменьшиться в размерах и вытащил на
свет Божий все их недостатки. Я предал их, и за это они возненавидели меня.
Фанни Бирден оказалась единственной, кто не желал моего увольнения, и,
несмотря на сильное давление, так и не подписалась под их требованием.
— Но это совсем не означает,-- сказала она мне, — что я не замечаю,
как сильно ты изменился, Чарли Ты стал совсем другим! Не знаю, не знаю... Ты
был простым, хорошим, надежным человеком, не слишком головастым, зато
честным. Что ты сделал с собой, чтобы вот так, сразу, поумнеть? Это
неправильно.
— Что может быть плохого в том, что человек хочет стать разумнее,
получить знания, понять мир и самого себя?
— Почитай повнимательнее Библию и поймешь, что человек не должен
превосходить назначенного ему Господом. Чарли, если ты не сделал ничего
такого: с дьяволом, например, или еще чего .., то, может, еще не поздно
отказаться от всего этого? Оставайся таким, каким был раньше.
— Нет, Фанни, все пути уже отрезаны. Я не сделал ничего плохого. Я
похож на слепого от рождения, которому позволили увидеть свет. Это не может
быть грехом! Таких, как я, скоро будут миллионы. Такое чудо подвластно
науке.
Она посмотрела на жениха и невесту, украшавших свадебный пирог, и едва
шевеля губами, прошептала:
— Когда Адам и Ева отведали плод с древа познания, то увидели, что они
наги, узнали похоть и стыд. Это был грех. После этого врата рая навсегда
закрылись для них. — Если бы они не поддались уговорам змея, нам не
пришлось бы стареть, страдать и умирать.
Больше мне нечего было сказать ни ей, ни другим. Никто не смотрел мне в
глаза. Раньше меня презирали за невежество и тупость, теперь ненавидят за ум
и знания. Господи, да чего же им нужно от меня?
Разум вбил клин между мной и всеми, кого я знал и любил, выгнал меня из
дома. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким. Интересно, что
случится, если Элджернона посадить в клетку с другими мышами? Возненавидят
ли они его?
25 мая. Я открыл, как человек может начать презирать самою себя. Это
происходит, когда он сознает, что поступает неправильно, но не может
остановиться. Ноги сами привели меня к Алисе. Она удивилась, но впустила
меня.
— Ты совсем промок. Даже с носа капает.
— Дождь. Хорошо для цветов.
— Заходи. Сейчас принесу полотенце, а то схватишь воспаление легких.
— Мне больше некуда идти. Можно побыть у тебя?
— Кофе закипает... Вытрись, а потом поговорим. Пока она ходила на
кухню, я огляделся. Что-то сразу же обеспокоило меня. Кругом чистота.
Фарфоровые статуэтки на подоконнике стояли строго в ряд и все смотрели в
одну сторону. Подушки аккуратно разложены на софе. Журналы поровну
распределены по двум столикам так, чтобы видны были их названия: на одном --
"Репортер", "Сатердей ревью", "НьюЙоркер", на другом — "Мадемуазель", "Хаус
бьютифул" и "Ридерс дайджест".
На дальней от софы стене висела репродукция Пикассо "Мать и дитя", а
напротив нее — изображение бравого придворного эпохи Возрождения, в маске и
с мечом в руке, обороняющего от неведомой опасности перепуганную розовощекую
деву... Словно Алиса никак не могла решить, кто она и в каком мире
предпочитает жить.
— Что-то тебя давно не видно в лаборатории,-- окликнула Алиса меня из
кухни.-- Профессор волнуется.
— Мне стыдно смотреть в глаза людям. Вроде бы стыдиться и нечего, но я
уже несколько дней не работаю, и от этого внутри какая-то пустота — мне не
хватает пекарни, печей, друзей... Две ночи подряд мне снилось, что я тону.
Она поставила поднос точно на середину кофейного столика — салфетки
свернуты треугольничками, пирожные разложены идеальным кругом.
— Не принимай этого так близко к сердцу, Чарли. Ведь не ты же виноват,
что так получилось.
— Пробовал, не помогает. Все эти люди... они были моей семьей. Меня
будто вышвырнули из родного дома.
— А тебе не кажется, что это — символическое повторение детских
впечатлений? Родители тоже отвергли тебя... отдали...
— Боже мой! Ну зачем вешать на все чистые аккуратные ярлычки? До этого
проклятого эксперимента я считал их друзьями! А сейчас мне страшно...
— У тебя есть друзья.
— Это не одно и то же.
— Страх — совершенно естественная реакция.
— Не совсем. Страшно мне бывало и раньше. Я боялся ослушаться Нормы,
боялся переходить Хауэлл-стрит — там была одна компания, которая буквально
терроризировала меня. Я боялся учительницу, миссис Либби,-- она связывала
мне руки, чтобы я не играл предметами на парте. Но все это было реально — я
знал причину страха, знал, чего именно я боюсь. Теперь все по-другому...
— Возьми себя в руки.
— Ты не сможешь понять меня.
— Чарли, рано или поздно, но это должно было случиться. Ты словно
прыгаешь первый раз с вышки, и мысль о том, что, спасительная доска вот-вот
уйдет из-под ног, ужасает тебя. Мистер Доннер хорошо относился к тебе, и все
эти годы у тебя была крыша над головой. Просто удар оказался для тебя
слишком сильным.
— Я все прекрасно понимаю, но от этого не легче. У меня нет больше сил
сидеть одному в своей комнате. Я бесцельно брожу по улицам, пока не
заблужусь... и обнаруживаю, что вернулся к пекарне. А вчера вечером я
прошагал от Вашингтон-сквер до Центрального парка и уснул там. Какого черта
мне нужно? Чего я ищу?
Чем больше я говорил, тем грустнее становилась Алиса.
_ Чарли, а я... могу я тебе чем-нибудь помочь?
— Не знаю... Я как зверь, которого выпустили из чудесной безопасной
клетки.
Она села рядом со мной.
— Тебя толкают вперед слишком ревностно. Ты не знаешь, как жить
дальше. Хочешь стать взрослым, а внутри остаешься маленьким мальчиком. Ты
один, и тебе страшно.
Алиса положила мою голову себе на плечо, и в эту секунду я понял, что
нужен ей. Как и она мне.
— Чарли,-- прошептала она,-- о чем бы ты не думал... не бойся меня.
...Однажды, разнося заказы, Чарли едва не хлопнулся в обморок, когда
женщина средних лет, только что из ванной, решила развлечься тем, что
распахнула перед ним халат. Ты видел раньше голую женщину? Знаешь, что нужно
делать? Чарли так смешался и так жалобно застонал, что она перепугалась,
туго запахнула халат, дала ему четвертак и приказала забыть все, что он
видел. Я только проверяла тебя... чтобы посмотреть, хороший ли ты мальчик.
— Я стараюсь быть хорошим мальчиком,-- ответил ей Чарли,-- и никогда
не смотрю на женщин, потому что мама всегда била меня за это...
Вот мать Чарли, зашедшаяся в крике, с ремнем в руке, и отец, пытающийся
удержать ее.
— Хватит, Роза! Ты убьешь его! Уйди!-- Мать рвется из его рук, чтобы
еще раз ударить извивающегося на полу сына.
— Ты только посмотри на него! — кричит Роза. — Он не может научиться
читать и писать, но умеет подглядывать за девочками! Я выбью из него эту
грязь!
— Он не виноват, что у него эрекция. Это нормально. Он же ничего не
сделал.
— Ему даже думать нельзя о девочках! К сестре приходит подруга, а ему
лезут в голову грязные мысли! Я проучу его на всю жизнь! Слышишь? Только
прикоснись к какой-нибудь девочке, и я засажу тебя в клетку, как животное,
навсегда! Ты слышишь меня?..
Да, я слышу тебя, мамочка. А может быть, я уже свободен? Может, страх и
тошнота уже не море, в котором тонут, а всего лишь лужа, криво отражающая
прошлое? Я свободен?
Наверно, я не поддался бы панике, если бы смог прикоснуться к Алисе
чуть пораньше, прежде чем прошлое поглотило меня... прежде чем я вспомнил...
Я успел сказать: — Ты сама... сама... Обними меня!..
Прежде чем я осознал, что происходит, Алиса уже целовала и прижимала
меня к себе так крепко, как никто раньше. Но в это самое мгновение,
единственное в моей жизни, все началось снова — шум в ушах, холод, тошнота.
Я отвернулся.
Алиса стала успокаивать меня, говорить, что это не имеет значения, что
мне не в чем винить себя. От стыда я заплакал. Так, плача, я и уснул в ее
объятиях, а приснились мне бравый рыцарь и розовощекая дева. Только во сне
не он, а она держала в руке поднятый меч.
ОТЧЕТ No 12
...
