Герберт Франке. Рассказы
страница №2
...е похитили лиего?
Берри Уинтерстайн был беден, у него не было ни друзей, ни родных. Никто
никогда не принимал его всерьез, и исчезновение Берри ничего в этом смысле
не изменило. Несколько дней его искали, потом забыли о нем. Не забыл его
один я. Исчезновение Берри не выходило у меня из головы, и однажды я
отправился в дом престарелых снова. Там, услыхав мою просьбу, только
покачали головой, однако охотно разрешили мне обойти весь дом. Я осмотрел
комнату над той, где прежде жил Берри, и другую над этой, и еще одну, над
ней, и наконец попросил лестницу и взобрался на крышу. И то, что я давно
втайне подозревал, подтвердилось: маленькая черная дырочка в потолке,
появившаяся, как я думал сперва, чисто случайно, была началом узкого канала,
проходившего сквозь все потолки, а потом сквозь крышу... Более того, на
железнодорожном пути неподалеку я нашел вылетевшую из крыши плитку черепицы,
в которой тоже была дырочка.
На следующий же день я написал в Совет по научным исследованиям. Не
проработай я три четверти своей жизни государственным служащим, на заявление
мое, вероятно, едва ли бы обратили внимание... А может, это было лишь данью
уважения к ушедшему на заслуженный отдых человеку. Как бы то ни было, ученые
и инженеры впервые занялись идеями Берри Уинтерстайна всерьез. После него
осталось множество записей — планы, формулы, заметки; в них было трудно
разобраться, и их было трудно расшифровать, однако они были ключом к новым
открытиям в физике. Через несколько недель на материале записей Берри
Уинтерстайна работал уже целый исследовательский институт, а еще через
десять лет в небо поднялся первый летательный аппарат, в основе конструкции
которого лежал принцип гравитонного резонанса.
Такова история Берри Уинтерстайна, обнаружившего гениальные способности
еще в детстве. Как видите, завидовать ему не приходится. Путь, который он
для себя избрал, был нелегким, и потеряй он хоть ненадолго надежду
достигнуть цели, он никогда бы не смог этот путь пройти. Всю жизнь он был
одержим идеей полета, мечтал преодолеть силу земного тяготения — и,
надеюсь, хоть несколько мгновений он был счастлив, что наконец ему это
удалось.
Пожиратель кальция
---------------------------------------------------------------
*Пер. изд.: Franke G. W. Calciumfresser: Der grune Komet. Wilhelm
Goldmann Veriag, Munchen, 1982.
Высокоорганизованные живые существа
на Земле питаются органическими
веществами. Низшие — бактериеподобные
— организмы используют энергию
от простейших химических реакций. На
одном космическом корабле затаился
незваный гость, жаждущий кальция...
Собственно говоря, я должен был бы заметить это раньше. Ибо, сколько
себя помню, я всегда был полон желания помогать другим. Но я вспомнил об
этом только на прошлой неделе. А мои коллеги до сегодняшнего дня еще ни о
чем не догадываются...
Да и сам я узнал об этом впервые в ситуации необычной. Тогда мы
возвращались с планеты Пси-16 и проделали уже примерно добрых две трети
пути. Никто не ждал ничего плохого. А что самое плохое может случиться на
корабле? Конечно, отказ системы кондиционирования воздуха. И как раз с
нами-то это случилось!
Отремонтировать агрегат не представлялось никакой возможности. Потому
что катализатор из порошка кальция исчезал. Исчезал на наших глазах, с
каждым часом его становилось все меньше и меньше, и никто не мог сказать,
куда он улетучивался. А без кальция восстановление углекислого газа
невозможно. Запасного агрегата на корабле не было — кто мог предусмотреть
такой абсурдный случай! — и кислорода на корабле в лучшем случае хватило бы
еще дня на три.
Вилли не отрывался от термопеленгатора, но рассчитывать найти систему
планет, а тем более такую, где был бы воздух, пригодный для дыхания, не
приходилось.
Все на корабле это знали, командир от нас ничего не скрыл, — для этого
мы слишком доверяли ему, а он нам. И должен сказать, что все вели себя
отменно, каждый, не говоря ни слова, вернулся на свое рабочее место.
Неожиданно из штурманской кабины раздался крик Вилли. Все, кто был
свободен, бросились к нему.
— Там впереди что-то есть! — крикнул он. — Совсем близко!
И в самом деле, на экране между неподвижными звездами перемещался
крошечный бледный кружок. Все облегченно вздохнули, но командир не разделял
нашего оптимизма.
— Какой прок нам от этого небольшого небесного тела? — спросил он. --
На вид не больше кубического километра. Наверняка, какая-нибудь пустынная
каменная глыба.
Мы быстро сближались, можно было даже различить поверхность тела.
— Глядите-ка, — удивленно сказал Джек, — где же обычные зубцы?
Он был прав. Такие скитальцы космоса чаще всего испещрены трещинами, на
этом же трещин не было. С другой стороны, он не был похож на оплавленную
глыбу металла.
— Там маркировка! — крикнул толстяк Смоки. Его круглый живот
возбужденно заколыхался.
Этого нельзя было не заметить. Три белые стрелы показывали на центр.
Вилли направил наш корабль туда. Все напряженно вглядывались.
— Это космический корабль! — вскричал командир. — Да огромный!
Теперь и мы без труда разглядели люки и перила подъемной площадки.
Причалив к кораблю, мы помогли Вилли надеть космический скафандр, и он
вышел. Какое-то время мы видели, как он возился с люком. Наконец люк
открылся, и Вилли скрылся внутри корабля. Ждать пришлось недолго, уже через
некоторое время он появился снова и в переговорное устройство крикнул только
одно слово: "Воздух!"
Мы перешли на незнакомый космический корабль. Увиденное превзошло все
наши ожидания. И не только то, что воздух в корабле оказался пригодным для
дыхания, — мы столкнулись с роскошью, которая нам и не снилась. В корабле
было множество помещений, больших и малых, и каждое было обставлено, как
голливудская вилла: удобные шезлонги, цветные маты, встроенные шкафы,
аквариумы... Только рыбки в этих аквариумах были дохлые и растения странным
образом съежились, пожелтели и завяли. Если не считать этого, все остальное
было в полном порядке. Но корабль был пуст, мы не нашли ни одного члена
команды!
Я обратил внимание на то, что наш командир выглядит не таким уж
радостным, как можно было ожидать.
— Ну вот что, расходиться не будем, — приказал он. — Разместимся в
нескольких отсеках неподалеку от входа. Никому не удаляться без разрешения.
Мы перетащили на корабль часть продовольствия и удобно устроились. На
следующий день командир приступил к обследованию корабля. Его сопровождали,
поочередно сменяясь, два других члена экипажа.
Поначалу все шло без особых приключений. Мы открывали для себя все
новые помещения, которые ничем не отличались от ранее виденных. И тут,
казалось, все было в полном порядке, если не считать странного запустения.
На первых порах мы не придали значения тому, что сосуды превратились в
порошок, и этот порошок лежал так, что позволял судить об их прежней форме.
Зеркала потускнели, более того, стекло превратилось в непрозрачную хрупкую
массу. Почти на всех картинах краски разложились.
На второй день обхода командир нашел навигационные отсеки. Понять
систему навигации, которой пользовались прежние обитатели корабля, оказалось
не так уж трудно. Судя по всему, корабль принадлежал человекоподобным
существам, находившимся на более высокой, нежели мы, ступени развития. Конни
установил, что топлива достаточно, а Вилли удалось рассчитать курс корабля.
Во время первого обхода корабля я вместе со Смоки и командиром побывал
в самых отдаленных закоулках помещений, находившихся против нашего входа.
Когда мы вступили на своего рода веранду с рядами высохших кактусов,
командир вдруг остановился и вытянул руку, словно предупреждая: будьте
внимательны...
— Вы тоже почувствовали? — спросил он.
— Странную ноющую боль? — отозвался Смоки.
— Именно, — сказал капитан.
Оба вопросительно посмотрели на меня.
— Я ничего не почувствовал, — признался я.
— А у меня это прошло по всему телу, — сказал командир, — как будто
внутри меня появился гнет, что-то сосущее. Правда, ощущение даже не
противное.
Однако им все-таки было хуже, чем оба признались, так как командир
велел нам возвращаться.
До наших помещений оставалось совсем немного, когда произошло
непредвиденное: Смоки сломал ногу. Чистый перелом лодыжки. Пришлось
соорудить импровизированные носилки.
Он и сам не знал, как это случилось. Сказал, что, скорее всего,
попросту споткнулся. Но он не споткнулся. Я шел за ним следом и видел, как
под тяжестью его тела нога просто подломилась. Конечно, Смоки, весящий 180
фунтов, парень не из легких, но чтобы кости ломались просто так — тут
что-то не то!
Этим, однако, дело не ограничилось. Кое-кто из нас начал жаловаться на
слабость, потерю аппетита и мышечные боли. Врач только качал головой. Он не
мог объяснить эти симптомы, нервы у всех были взвинчены, люди становились
все раздражительнее, набрасывались друг на друга, и только Джек, которого
ничто не могло вывести из себя, выступал в роли миротворца. Когда командир
отчитал повара, потому что ему не понравилась еда,
— пожалуй, немного резче, чем следовало, — Джек захотел разрядить
ситуацию. С деланной веселостью он крикнул: "Лучше плохая еда, чем
отсутствие воздуха!", — и, боксируя, нанес командиру шутливый удар. Я
присутствовал при этом и могу заверить, что это был легкий удар. Но командир
согнулся пополам. Вначале мы подумали, что это розыгрыш, затем поняли, что
случилось нечто серьезное. Позвали врача, и тот установил, что сломаны три
ребра.
Командир более не мог возглавлять разведывательные рейды. Можно
представить себе его настроение, когда он поручил Вилли заняться этим.
Из второго похода Вилли вернулся с несколькими перфолентами. Командир,
которому было запрещено двигаться, занялся их расшифровкой. Это ему удалось
довольно быстро, и вскоре мы узнали, что произошло с этим кораблем.
— Я еще не во всем разобрался, но одно ясно, — сказал командир. --
Ящик, в котором мы застряли, — это корабль большого флота, принимавшего
участие в какой-то акции переселения. В нем находилось около миллиона живых
существ. Во время полета они заболевали, одно за другим, и их переправляли
на другие корабли. Что являлось причиной, я пока не совсем понимаю, хотя тут
упоминается выражение, буквально которое можно перевести как "пожиратель
кальция".
Мы все были в некоторой растерянности, но тут доктор вскочил, достал
свои инструменты и бросился к Спайку, который больше других страдал от
неизвестной болезни. Он лежал в отдельном помещении, оборудованном нами под
лазарет. Врач взял у него кровь и все, что положено в подобных случаях, и
скрылся в своей скудно оснащенной лаборатории. Через некоторое время он
вернулся с пробиркой и стал трясти ее перед нашими глазами.
— Вот вам и объяснение!
В пробирке метался белый хлопьевидный осадок. Мы, конечно, не имели ни
малейшего представления о том, что бы это могло значить.
— В крови недостаток кальция! — врач задыхался от волнения.
— Уровень кальция упал намного ниже нормы. Теперь я понимаю, почему у
нас ломаются кости и качаются зубы.
— Кальций? — задумчиво произнес командир. — А ведь наш катализатор
состоял из кальция...
— Чепуха, — сказал врач, — это, наверное, случайность. Отныне я сам
займусь нашим меню и составлю блюда, богатые кальцием. Затем каждый будет
получать кальцинированные таблетки!
— Но что имелось в виду под словами "пожиратель кальция"? — спросил
я.
— Возможно, бактерии, — предположил врач. — Сейчас возьму мазок и
сяду за микроскоп.
Итак, теперь у нас есть указание, которому мы должны следовать, но я не
стану утверждать, что от этого нам стало легче.
На следующий день один из патрулей вовремя не вернулся в свое
помещение. Поначалу нас это не беспокоило, так как в большом корабле
нетрудно запоздать. Но когда Фатти с двумя другими членами экипажа не
вернулся и на следующее утро, командир отправил Сирила и меня на поиски".
Мы примерно знали, какую часть корабля они намеревались осмотреть, и
пошли туда без промедления. Прежде каждая разведка была удовольствием,
словно это было путешествием по прекрасному ландшафту. Но на сей раз
чудесные помещения казались нам жутковатыми. Царившая в них тишина
действовала на нервы. Каждый раз, когда я открывал дверь, мне приходилось
вначале сделать над собой усилие: чудилось, будто за ней что-то затаилось.
Когда мы продвинулись уже довольно далеко, Сирил пожаловался на ноющую
боль в конечностях. Я ничего не чувствовал, но так как с каждой минутой
Сирилу все больше становилось не по себе, я хотел было предложить вернуться.
Но тут мы нашли их...
Прямо перед нами лежал Фатти, он едва мог двигаться, когда увидел нас.
Чуть поодаль лежали два его товарища. Все трое были в очень странных позах,
тела их на вид казались дряблыми, словно перемолотыми. Лицо Фатти обрюзгло и
потеряло форму, руки бессильно шевелились. Его глаза были наполовину
закрыты, а губы пытались что-то произнести. Мы с трудом разобрали слова:
"...существо... зверь, который..." Он съежился, будто из него вышел воздух.
Мы с Сирилом в ужасе посмотрели друг на друга. И тут же я услышал
негромкий шум. Я вынул пистолет и рывком отворил дверь... Передо мной
открылось продолговатое помещение, — видимо, здесь был раньше зимний сад.
Теперь же он был заполнен увядшими листьями. Впереди меня что-то
шевельнулось — нечто такое, что я увидел лишь частично, остальное исчезло
за поворотом: путаница серебристо-серых паучьих ног или щупальцев, которые
передвигались, непрерывно извиваясь и ощупывая все вокруг...
Крик Сирила заставил меня оглянуться. Я увидел, как он, побледнев,
прислонился к стене. Казалось, он вот-вот рухнет.
— Мне совсем плохо, — простонал он, — отнеси меня назад!..
Он едва мог идти, большую часть пути мне пришлось тащить его на себе.
Когда мы вернулись к своим, нас ожидало новое испытание: врач
установил, что большая часть продуктов разложилась, причем именно те,
которые богаты кальцием.
Группа добровольцев доставила из нижних помещений пострадавших. Те хоть
и не наткнулись на странное существо, но страшно ослабли. Их с трудом
выводили из сонного состояния.
Командир созвал совещание, но результат был не очень обнадеживающим. Мы
пришли к выводу, что существо, которое мне удалось увидеть, питается
кальцием и обладает способностью вытягивать его из окружающего. Мы обсудили
несколько отчаянных планов защиты: одни предлагали взорвать ту часть
корабля, где находится чудовище, другие хотели расставить сложные ловушки...
Я слушал вполуха. Видел бледные лица товарищей, когда они,
обессиленные, полулежали в удобных шезлонгах, видел перебинтованного
командира, неподвижно лежащего Спайка. Какие только мысли не лезли мне в
голову! Я чувствовал себя очень хорошо, как всегда, ибо не ощущал той ломоты
в теле, которая появлялась у других, когда организм лишался кальция. Я был
единственным, кто видел ужасное существо, — и со мной ничего не случилось.
И мне ничего не оставалось, как прийти к одному выводу... Но если это так,
то это очень печально для меня. И в то же время, возможно, именно в этом --
спасение.
Незаметно для остальных я исчез за покрытой листьями решетчатой стеной,
проскользнул в дверь...
Мне требовалось убедиться самому. В лаборатории у врача я нашел то, что
искал, — шприц с длинной, как вязальная спица, иглой. Я расстегнул рубашку
и сделал себе укол ниже груди, — медленно, слегка наклонно игла погружалась
в тело. Я точно знал, куда должен попасть. Это стоило мне больших усилий,
сердце громко стучало, на лбу выступил пот. Мои реакции ничем не отличались
от реакций нормального человека.
А затем я обрел уверенность: пройдя сантиметров пять, игла наткнулась
на что-то твердое, металлическое. Сомнений больше не оставалось. Моя жизнь
отошла на второй план. Я взял пистолет-автомат из кладовой и направился в
глубь корабля. Никогда прежде запах сухих растений не казался мне таким
неперено-симым, а безжизненность роскошных помещений столь удручающей. Но в
то же время никогда еще я не был так уверен в том, что намеревался
совершить.
Долго бродил я по кораблю в поисках пожирателя кальция. Снова и снова
видел прекрасные помещения, в которых царила смерть — увядшие растения,
аквариумы с дохлой рыбой, пустые маты, столики для игр, недвижные качели...
Бассейны, скульптуры, светящиеся шары — источники света и украшения
одновременно...
И тут в глаза мне бросился беспорядок: отодвинутые в сторону стулья,
перевернутые подставки для цветов... А сейчас что за шум?
Я замер, прислушался — какое-то волочение, шарканье. Поднял автомат и
стал пробираться дальше. Вот оно — серебристо-серый громадный клубок,
извивающиеся щупальца-антенны, сотни тонких, как паутина, конечностей. В
одном месте они сдвинулись в сторону, и на меня нацелилось что-то вроде
параболического зеркала, но я ничего не ощутил. Никто не мог лишить меня
кальция. Я нажал на спуск автомата, но выстрела не последовало. Снова нажал
и снова — ничего!
Только теперь до меня дошло: автомат работал с германиево-
серно-кальциевым катодом и, конечно, был давно нейтрализован.
Мною овладело бешенство. Я отбросил автомат, схватил стул, подбежал к
чудовищу и со всей силой бросился на него, молотя стулом во всех
направлениях...
Я не почувствовал почти никакого сопротивления, — можно сказать, что
прямо-таки влетел в страшное существо. На полу клубилась пористая масса.
Усики, щупальца вибрировали, я брал их рукой, и они рассыпались,
распадались. Обнажившееся туловище вздувалось, колыхалось, катилось. Но
нескольких ударов стулом было достаточно. Все это оказалось детской игрой. И
все же я был почти без сил: сказалось нервное возбуждение.
Обратный путь занял у меня несколько часов. Командир был зол, но когда
я рассказал ему, что с пожирателем кальция покончено, он утихомирился. Все
бросились вниз, туда, где лежало все, что осталось от некогда грозного
существа.
Лишь когда вернулись люди, я осознал всю радость от того, что спас их:
Спайка, скромного физика, готового каждому помочь, толстяка Смоки,
любознательного Вилли и всех других — опытных космонавтов, которые считали
меня своим, Джека, нашедшего коконы, полные окиси кальция, — ее хватит,
чтобы заново зарядить катализатор, — врача, принесшего в пробирках остатки
существа, и командира, который подошел ко мне и сказал:
— Мне чертовски неприятно, особенно в такой момент, кого-то
наказывать. Но ты должен понять: трое суток ареста. Ты удалился без
разрешения.
Наказание мне не страшно. Гораздо важнее, чтобы они ничего не узнали.
Потому что я люблю их всех и хотел бы, чтобы они платили мне тем же. А в
этом совсем не будет уверенности, если они узнают о позитронных батареях в
моем теле. Если узнают, что я робот.
Клеопатра III
---------------------------------------------------------------
*Пер. изд.: Franke G. W. Kieopatra III: Einsteins Erben.
Science-fiction-Geschichten, Insel Verlag, Frankfurt/Main,1972.
— Не заглянешь ли ненадолго ко мне в лабораторию? — спросил старик.
Клеопатра лежала, вытянувшись на камине. С укоризной заморгала: "Ты
меня разбудил!"
Старик устало опустился в плетеное бамбуковое кресло-качалку и
посмотрел на Клеопатру — крупную желтоглазую кошку с шелковистой серой
шерсткой.
— Мы не работали целую неделю, — сказал он.
— Мне не хочется, — ответила Клеопатра. — Ни вот столечко!
— Она поднялась, зевнула, выгнула спину. — Выпусти меня, я пойду
проверю, не завелись ли в сарае мыши.
— В холодильнике осталась еще печенка, — сказал старик.
— Идиот! — фыркнула кошка. — Разве дело в еде? Я поохотиться хочу!..
Она прыгнула на подоконник и с высокомерным видом огляделась. Старик
вздохнул, встал и чуть приоткрыл окно. Кошка выскользнула во двор.
Старик, шаркая ногами, доплелся до своего кресла, сел и закрыл глаза.
Сегодня я наконец добился своего. Правда, когда я зашел в кабинет
профессора Шульмана, тот сразу сказал, что времени у него всего десять
минут, но проговорили мы почти целый час. Когда же я попросил разрешения
защищать диссертацию под его руководством, он поначалу как будто смутился,
но, видимо, потом эта мысль показалась ему чем-то любопытной. Он вспомнил о
моей курсовой работе по тканевой микроскопии, которую когда-то вел... А
возможно, он обратил внимание на мою заинтересованность молекулами памяти.
Тему диссертации я обозначил так: "Биохимические аспекты павловских
рефлексов". Напоследок профессор Шульман заметил, что не сможет уделить моей
работе слишком много времени — тем лучше, проявлю самостоятельность!
В качестве подопытных животных я решил взять кошек. Правда, кое-кто из
коллег предупреждал: поведение кошек слишком сложно для основополагающих
опытов. Однако именно это обстоятельство меня и привлекало: чем умнее
животное, тем скорее оно откликнется на призыв человеческого разума. Меня
подкупало, что кошки — существа, как мы выражаемся, с "визуальной
установкой". По восприятию мира они куда ближе к людям, нежели животные,
ориентирующиеся главным образом на слух или обоняние. Я предполагаю даже,
что их мышление и логика действий в значительной мере обусловлены тем, как
они вопринимают все многообразие мира — в одном или нескольких измерениях.
Здесь у "зрящих" существ, несомненно, больше преимущества.
Вот уже больше года я занимаюсь кошками, но не могу утверждать, что
очень результативно. Правда, мне удалось выявить взаимосвязь между
рефлексами и материалом, предназначенным для запоминания. Как я полагаю,
запоминание условного рефлекса есть не что иное, как процесс обучения, и
потому оно должно как-то проявляться через изменение молекул РНК. Надо бы
заняться этой проблемой. Работа моя несколько затянется, зато сколь
увлекательна сама задача!
Есть первый осязаемый результат! Но решающий перелом произошел не
столько благодаря моим стараниям, сколько благодаря случайности и труду
других: из медицинского колледжа Бэйлора в Хьюстоне мне прислали пептиды,
синтезированные из мозга крыс. Пептиды эти прошли проверку в качестве
"запоминающего материала"; рассылались они в редчайших случаях, которые
буквально можно пересчитать по пальцам одной руки, с целью версификации
результатов. Я горжусь, что они достались мне. Впрочем, благодарить за это
нужно, конечно, профессора Шульмана.
Как мне кажется, я напал на след многообещающей идеи: вырисовывается
возможность повлиять на разум животных, сделать их умнее. Ну, а от животных
можно перейти к людям. Правда, профессор Шульман не разделяет моего
оптимизма, он даже посоветовал мне не витать в облаках. Однако он отнюдь не
против, чтобы я продолжал работу в этом направлении. Конечно, исследования
на время отодвинут работу над диссертацией, но я надеюсь получить целевую
стипендию. Думаю, это немного успокоит моих родителей, которые начинают
проявлять нетерпение: они хотели бы видеть меня твердо стоящим на ногах.
Так и есть! Койки гораздо умнее. Чем принято было считать. По-моему,
пренебрежительное к ним отношение объясняется скорее всего тем, что с ними
не удавалось установить словесного контакта. А как часто человека, например,
объявляют недалеким только потому, что он молчалив или несловоохотлив.
Конечно, установить, насколько разумно животное, другим путем и
затруднительно и времени требует немалого. Свои опыты я начал с "лабиринта",
но особого успеха они не принесли: результаты не удавалось определить
количественно. Тогда я прибегнул к комбинациям оптических, акустических и
механических сигналов, информационный характер которых однозначен. Но и тут
меня подстерегают немалые трудности — и не потому, что кошки не способны
решить задачи, — они просто-напросто не желают этого делать в силу своего
своенравия, а иногда и упрямства. Однако я начинаю все лучше разбираться в
их естестве, что вынужден признать даже мои коллега Тоузер, который никогда
особо не верил в опыты с кошками. Кстати, свои опыты он уже завершил и на
будущей неделе переходит работать на одно из предприятий.
Джонатан, мой любимец, начинает дряхлеть. Придется готовить новых
животных, так что опыты затянутся еще по крайней мере на полгода. Но они
будут масштабнее. Профессор Шульман обещал дать мне в помощь лаборанта. К
тому же мне выделяют два помещения в подвале его института. Правда, я буду
работать как бы на отшибе, зато никто меня не станет беспокоить.
Меня все больше занимает мысль: нельзя ли сделать так, чтобы знания,
приобретенные в процессе обучения, передавались по наследству? Вообще
говоря, это противоречит основным законам биологии, но я чувствую, что
должен найти обходной путь. Коль скоро мы узнаем, что. называется, "в лицо"
несколько молекул памяти, в принципе возможно повлиять на РНК генов, которые
к ним подходят" как ключ к замку. Я уже задумывался над тем, как подключить
аминобазу...
Работа становится все увлекательнее. Я предложил профессору Шульману
расширить тему моей диссертации, сделав основным ее аспектом
молекулярно-биологические основы мышления. К сожалению, он меня не
поддержал, предложил сперва закончить начатую тему. А там, мол, видно будет,
может, мне и удастся продолжать опыты в другом направлении.
Тем не менее договор на проведение исследований со мной заключили --
для начала сроком на пять лет. Разумеется, я мог бы уже сегодня опубликовать
результаты проведенных опытов, но показывать полдела не в моих правилах.
Самое огорчительное, что мы поссорились с Дженнифер. Она, видите ли, не
желает ждать столько времени! Так прямо и заявила, что моя работа с кошками
ее раздражает, она, мол, все равно хотела поставить точку. Я чуть было не
отказался от договора, но вовремя опомнился. Может, она еще передумает?
Однако даже это бледнеет по сравнению с открывшейся недавно
перспективой. Исследователи из Кембриджа сообщили, что обнаружили участки
гена, ответственные за нервную систему. Значит, может исполниться мечта,
которую я прежде считал неосуществимой, — научить кошек говорить. По моему
глубокому убеждению, это зависит не столько от строения голосовых связок,
сколько от того, как ими управлять. Фантастика да и только: если я прав, то
смогу отказаться от дорогостоящих, сложных опытов и опрашивать моих кошек,
как учитель учеников на уроке!
За окном послышалось зовущее мяуканье. Старик встрепенулся, прогнал
сон. Подошел к окну, открыл его. В комнату прыгнула кошка, а когда старик
хотел затворить окно, мимо него в открытую щель черной молнией метнулся
огромный котище премерзейшего вида — с грязной вздыбленной шерстью и
прокушенным ухом — и тут же скрылся под диваном. На подоконнике и на ковре
остались грязные следы его лап.
— Пусть кот убирается, — сказал старик.
— Кот останется, — ответила Клеопатра и выгнула спину дугой.
— Он должен уйти, — повторил старик. — Я не потерплю его в своей
комнате. Он грязный, от него воняет. Он будет мешать нам работать.
Старик пошел в кладовку и вернулся с веником в руках.
Опустившись на колени перед диваном, он принялся тыкать веником
туда-сюда. Клеопатра некоторое время молча наблюдала за ним. А когда из-под
дивана послышалось злобное шипение, подлетела к старику:
— Если ты сейчас же не прекратишь, я тебе больше никогда не стану
помогать в работе!
Старик ненадолго задумался, потом пожал плечами, встал, кряхтя, и отнес
веник в кладовку. Вернувшись в лабораторию, начал растерянно перелистывать
страницы с записями. Но не для того, чтобы освежить память: каждый из
проделанных опытов стоял у него перед глазами.
У меня говорящая кошка! Звуки, которые она издает, пока
трудноразличимы, но, думаю, со временем разобраться в них можно. Конечно,
запас слов у нее ничтожный, но если она сможет членораздельно отвечать на
мои вопросы "да" или "нет", это уже будет замечательно! Что пока труднее
всего? Заставить кошек применять в жизни полученные ими знания. Думаю,
придется интенсивнее заняться изучением кошачьей психологии. "Психология
кошек!" Кому прежде приходило в голову что-либо подобное! Но, по-моему,
стоит только научить кошек говорить, и многие трудности исчезнут сами собой.
А я все больше убеждаюсь в том, что у животных куда сложнее организована
внутренняя жизнь, чем предполагают люди.
Сейчас я работаю с восьмым поколением кошек. Как хорошо, что договор
продлили еще на пять лет. Профессор Шульман предложил мне место ассистента
на кафедре, но я отказался. Иначе на исследования пришлось бы тратить
вполовину меньше времени, а при нынешнем положении дел это исключено.
Итак, как мне удалось установить, мышление передается по наследству!
Меня-то интересует не столько сама передача знаний, сколько наследование
способности усваивать знания. С этой целью я начал систематически скрещивать
кошек, отбирая самых способных из них. К сожалению, тут же возникли новые
проблемы: зачастую трудно было установить, от кого из родителей унаследованы
те или иные качества; иногда получались комбинации прямо-таки неожиданные.
Куда более надежным оказался партеногенез: с тех пор как любую клетку тела
можно использовать как зародышевую, это больше не проблема. Результаты
поистине фантастические: сменяется несколько поколений, а выглядит все так,
будто имеешь дело с одним и тем же существом.
Независимость кошек весьма усложняла мою задачу. Причем, как
обнаружилось, чем они разумнее, тем своенравнее. Постепенно, однако, я
научился лучше разбираться в них. По-моему, они поступают разумнее людей:
делают лишь то, что хотят, а удовлетворяются быстрее нас. Они удивительно
легко и просто расслабляются, часы покоя для них — наивысшее наслаждение.
Человек многому мог бы у них научиться.
Порой они достигают удивительных результатов. С одной из кошек, по
имени Клеопатра, я дошел до решения сложных логических задач. Причем она
меня даже перещеголяла: в уме справлялась с задачами, которые я решал, лишь
пользуясь логическими символами.
Вчера ко мне в лабораторию явилась комиссия из сектора исследований.
Коллеги выслушали мои объяснения с большим интересом: на профессора Шульмана
они тоже произвели сильное впечатление. Он, правда, уже несколько лет как на
пенсии, но все еще считается моим руководителем. Во всяком случае, некоторые
из моих разработок последних тридцати лет он объясняет лучше, чем я.
Визит комиссии, конечно, был неслучайным, однако из него я вынес лишь,
что речь идет о продолжении моих исследований. Признаться, я очень надеялся,
что они выделят деньги для приобретения необходимой аппаратуры. Нужная сумма
не из пустяковых, но если принять во внимание возможные результаты...
И еще в глубине души я надеялся, что мою стипендию хоть немного
повысят. Трачу я по-прежнему крайне мало, ибо приучен к скромности, но мне
было очень горько покидать несколько недель назад квартиру, в которой после
смерти родителей я жил совсем один. Пришлось переехать в деревянный домик в
пригороде, который удалось снять за сравнительно сходную цену.
В деньгах на аппаратуру отказали. Меня это ошеломило: разве не ясно,
что над опытами придется работать гораздо дольше?! А о повышении стипендии и
разговора не было! Трудно представить, что нашлись люди, не понимающие
важности моих исследований. Но, быть может, все дело в комиссии, — как мне
рассказали, в ее состав входили юристы и философы.
И все же так просто я не сдамся. Конечно, нечего и мечтать о
продолжении опытов с двумя-тремя десятками подопытных кошек, как в последние
годы, но пять-десять лучших я оставлю. Самых способных, перспективных.
В последнее время я несколько пересмотрел конечную цель своих
исследований. Теперь меня больше всего занимает философия кошек. Я подхожу к
проблеме по-иному: не кошка будет учиться у человека, а человек — у кошки.
И тогда он осознает, что нужно жить в гармонии с окружающим миром, которая
зиждется на мудром самоограничении, покое, тишине и размышлениях... Когда мы
поймем, как подняться на такой уровень существования, мы совершим открытие,
превосходящее все прежние достижения естественных наук.
Сегодня я передал ключи от лаборатории управляющему. Сюда переберется
группа молодых биологов, которой предстоит заняться выращиванием тканей in
vitro. Надо полагать, они собираются открыть новый способ производства
продуктов питания — свиные отбивные из пробирок!
На начальство я обиды не держу. Должен сказать, вело оно себя вполне
пристойно, хотя из тех времен, когда я только приступил к исследованиям,
никого не осталось. Расставаясь, они просили меня почаще заходить в
институт, помогать им своим опытом...
Вообще-то здесь, за городом, в домике у опушки леса мне хорошо. Никто
меня не подстегивает, не подгоняет — не то, что в научных учреждениях. Я
получаю небольшую пенсию и ни перед кем не отчитываюсь, для каких целей
покупаю животных и препараты.
Но опытов я не прекратил. Увы, взять с собой удалось лишь нескольких
кошек. А если говорить начистоту, то работаю я всего с одной. Зовут ее
Клеопатра III. Она — прямой потомок первой Клеопатры, у которой когда-то я
обнаружил такие недюжинные способности.
Клеопатра III превосходит всех виденных мной доселе кошек. Это
великолепный экземпляр, и думаю, что с ней я своей цели добьюсь. Более того,
я убежден, что добьюсь этого в самое ближайшее время. Единственное, что меня
заботит, — это вопрос о продолжении ее рода. Здесь у меня никаких условий
для проведения партеногенеза нет. Но сейчас это не самое главное, --
Клеопатра животное молодое и сильное, ей еще жить да жить.
Клеопатра пропадала целых четыре дня. Старик тревожился. Он то и дело
подходил к двери, прислушивался, выходил из дома, звал... Но кошки и след
простыл.
На пятый день она вдруг появилась. Исхудавшая, вся в пыли, она держала
в зубах маленький серенький комочек. Быстро оглядевшись, положила его в
выемку между двумя подушками на диване. Облизала, заискивающе взглянула на
старика и снова исчезла.
Но почти тут же вернулась, принесла второго котенка, а потом и
третьего, четвертого. Усевшись перед своим приплодом, она углубила выемку
между подушками, устроила гнездышко. Подняв голову, с гордостью посмотрела
на старика.
— Что же будет с нашей работой? — спросил старик.
— Ничего, — ответила Клеопатра. — У меня свои заботы.
— Похоже, ты забыла, что, не будь меня, не было бы и тебя!
Кошка начала царапать подушку, вырывая из нее полоски ткани.
— Опять ты за свое. Как мне это надоело...
— Вот оно что, — сказал старик и умолк.
Кошка больше не обращала на него внимания. Тогда он отправился на кухню
и взял кастрюлю с молоком. Принес и поставил на пол перед диваном. Кошка
спрыгнула и начала жадно лакать. Потом облизнула нос и вскочила обратно, к
котятам. Они напоминали большеголовых мышей и попискивали.
— А мне что прикажешь делать? — спросил старик. — Если я не продолжу
опыты, вся работа насмарку.
— Можешь заботиться о нас. Это единственное, в чем есть смысл, --
ответила кошка и снова повернулась к своим малышам. Она выглядела довольной
и тихонько мурлыкала.
Старик долго наблюдал за ней, за котятами, потом пошел в лабораторию,
взял папки с записями и дневниками. Поднял крышку мусоросжигателя и бросил
их вниз, одну за другой.
Наследники Эйнштейна
*Пер. изд.: Franke G. W. Einsteins Erben: Einsteins Erben.
Science-fiction-Geschichten, Insel Vedag, Frankfurt/Main, 1972.
В комнате тихо. Окна застеклены звуконепроницаемым стеклом. Лишь за
дверью время от времени слышится шорох: то по синтетическому покрытию пола
прошелестят резиновые колесики, то послышится потрескивание накрахмаленных
халатов, то чей-то шепот. От всего вокруг несет запахом дезинфекции — от
ковров, от книг и комнатных растений, даже от волос врача. Струя воздуха из
кондиционера разгоняет его по всей комнате.
— Вот она! — пробормотала медсестра, вынимая перфокарту из картотеки.
— Форсайт, Джеймс, 26 лет. Отделение Р2.
— Отделение Р2? — переспросил бледный брюнет, который сидел
скособочившись в глубоком овальном кресле с оранжевой обивкой.
Врач потянулся за перфокартой:
— Р2 — отделение для душевнобольных преступников. Если вы хотите
что-то узнать у него, то не мешкайте, инспектор. Сегодня после обеда его
переориентируют.
— Можно на него взглянуть?
— Пойдемте!
Хотя врач шел быстро, движения его были размеренными, степенными:
человек, которому подчиняются шестьсот операционных автоматов, должен и
вести себя подобающе. Инспектор следовал за ним.
Перед ними открылись и сразу же бесшумно закрылись блестящие стальные
двери, приводимые в движение невидимыми глазу сервомеханизмами. Они
реагировали на "магнитный узор" жетона врача, который ощупали тысячами
ультракоротких токовых импульсов.
Им пришлось пройти по длинным безлюдным коридорам, потом на лифте
спуститься в цокольный этаж.
Перед одной из дверей врач остановился:
— Вот он!
На уровне глаз находилось потайное окошко. Инспектор заглянул в камеру,
где, кроме откидной кровати и санузла, ничего не было. Серые с отливом
стены. На матрасе из пенопласта сидел молодой человек ничем не
примечательной внешности. Лоб высокий, в морщинах, тонкогубый рот глубоко
вырезан, что придавало молодому человеку презрительный или меланхоличный
вид.
— Вы его держите под сомналином? — поинтересовался инспектор.
— Он не опасен.
— А в чем проявляется его болезнь?
— Мы уже проделали кое-какие опыты, — ответил врач. — Погодите, я,
пожалуй, вам продемонстрирую...
Он огляделся, потом подошел к одному из встроенных стенных шкафов.
Достал пылесос — продолговатый аппарат в светло- коричневом синтетическом
футляре. Футляр, разумеется, был запломбирован.
Врач открыл дверь и ногой пододвинул аппарат в камеру, после чего молча
вновь закрыл дверь, рукой подозвал инспектора и указал на окошко. Немного
погодя спросил:
— Что вы видите?
— Ничего, — прошептал инспектор.
Врач прислонился к стене.
— Ну, тогда подождите немного.
Инспектор поднял руку, призывая к вниманию.
— Он двигается. Встал... наклонился... Поднял аппарат, поставил на
кровать.
— Хорошо! — сказал врач с оттенком торжества в голосе. — Сейчас вы
сами убедитесь.
— Повертел аппарат... склонился над ним... Теперь я ничего не могу
разобрать!
— Позвольте мне... Ага, я так и думал! Можете удостовериться!
Инспектор опять подошел к окошку.
— Он... что?.. Бог мой, он сорвал пломбу! — Он оглянулся. — И вы
допускаете это, доктор?
Врач пожал плечами.
— Это помещение, любезнейший, в некотором смысле — ничейная земля.
Здесь законы этики не действуют. Но сейчас будьте повнимательнее!
Инспектор снова заглянул в камеру. Прислонившись к двери, он пригнулся,
словно на плечи ему давила тяжелая ноша. Он не произносил ни слова
— Ну что? — спросил врач.
Инспектор энергичным движением прикрыл смотровое окошко. Побледнев,
проговорил дрогнувшим голосом:
— Непостижимо! Это извращение... Безумие! Он отвинтил гайки, снял
крышку. Что-то достал из аппарата — кажется, провод, какой-то стеклянный
патрон и еще что-то блестящее, по виду металлическое... Омерзительно! Я не
могу этого вынести.
— Ну да, — сказал врач. — Тяжелый случай. Потому-то он у нас под
наблюдением.
— Но переориентировать его вы не станете, — сквозь зубы процедил
инспектор.
Врач быстро оглянулся. Зрачки его и без того широко раскрытых глаз
заметно увеличились.
— Не понимаю вас. Этот человек — вырожденец. Больной, если угодно,
извращенный преступник. Он нарушает правила приличия и порядочности.
Послушайте, инспектор...
Но тот уже достал из нагрудного кармана официальный документ. Сложенный
синтетический листок сам собой раскрылся, и врач увидел напечатанные
строчки, скрепленные печатью с тиснением. Он быстро пробежал глазами текст.
— Странно, — сказал он. — Полиция берет под свою защиту преступника,
вместо того чтобы предать его суду. Можно ли узнать причину?
— Почему нет? Но никому ни слова. — Инспектор подошел поближе к врачу
и прошептал: — Происходит нечто необъяснимое, да, это происходит, идет
процесс... как бы выразиться поточнее?
— Что происходит? — нетерпеливо перебил врач.
Инспектор неопределенно повел рукой.
— Многое. Ив разных местах. На первый взгляд — мелочи. А в
совокупности это для нас угроза: средняя скорость поездов метрополитена за
последние полтора месяца повысилась на двадцать километров в час. Новейшие
видеокомбайны месяцами никто не выключает, и это никак не отражается на
качестве изображения и прочих показателях. Материалы, из которых сделаны
конвейеры, практически не знают износа. Стеклянные стены сборных жилых домов
более не бьются и не теряют прозрачности. И так, далее, и так далее. Вы
понимаете, что это значит?
— Разве это не благотворные улучшения? Что вы против них имеете?
— Благотворные? Только на первый взгляд. Вы забываете, что тем самым
нарушается технологическое равновесие. Но даже не это нас встревожило. А
вот... кто за этим стоит? Должен же кто-то за этим стоять!
Врач побледнел.
— Не хотите же вы сказать, что вновь появились бунтари... что они...
Нет, невозможно: всех ученых, всех научных работников мы давно
переориентировали...
— Напоминаю: никому ни слова! — Худощавая фигура полицейского
инспектора слегка напряглась. — Я хочу побеседовать с ним!
Услышав звук откатывающейся двери, Джеймс Форсайт попытался спрятать
под матрасом детали разобранного пылесоса, но не успел. Он поднялся и стал
так, чтобы их не сразу заметили. От волнения и страха Джеймс дрожал всем
телом.
Врач хотел было что-то сказать, но инспектор опередил его. Оба они
избегали смотреть в ту сторону, где за спиной Джеймса лежали детали. Вид
выпотрошенного аппарата с зажимами, винтами и свободно свисающими концами
проводов внушал им отвращение.
— Даже повреждение пломбы — пусть и по неосторожности — наказуемо!
Вам ведь это известно! — сказал инспектор.
Джеймс покорно кивнул.
— Вас арестовали за то, что вы разобрали стиральную машину, --
продолжал полицейский.
— Она сломалась, — сказал Джеймс.
— Почему вы не обзавелись новой?
Джеймс пожал плечами: он знал, что его никто не поймет.
— Почему же? Отвечайте!
— Я хотел понять, что с этой штуковиной стряслось. Что-то треснуло
внутри — и тишина. Я хотел ее починить.
— Починить! — повторил врач, покачав головой. — В вашем подвале
нашли ящик с деревянными катушками, гвоздями, кусками жести и прочим. На
одном из ваших столовых ножей обнаружены царапины, будто вы обрабатывали им
какой-то твердый предмет.
Джеймс смотрел себе под ноги. Уголки рта запали еще глубже.
— Я собирался смастерить дверной звонок, — наконец ответил он.
— Дверной звонок? Но ведь у вас в квартире есть телефон и видеофон!
Зачем вам понадобился звонок?
— Он служил бы чем-то вроде будильника, подавая сигналы точного
времени.
Инспектор с удивлением посмотрел на него:
— Какой в этом смысл? Вас в любой момент может разбудить автоматика!
— Будильник мне не нужен, — не сразу ответил Джеймс. — Просто
захотелось смастерить его самому.
— Захотелось? И поэтому вы пошли на преступление? — Инспектор покачал
головой. — Но продолжайте! А этот пылесос? Зачем вы его разобрали? В этом
ведь не было ни малейшей необходимости.
— Нет, — сказал Джеймс, а потом крикнул: — Нет, никакой
необходимости не было! Но я уже полтора месяца сижу в этой камере — без
радио, без видеофона, без журналов! Мне скучно, если вы понимаете, что это
такое! А заглядывать в нутро разных приборов мне просто занятно. Меня
интересует, для чего они предназначены: всякие там рычаги, винтики,
шестеренки! Что вы от меня хотите: меня скоро переориентируют...
Он упал на кровать и повернулся лицом к стене.
— Не исключено, что обойдемся без переориентации, — сказал инспектор,
глядя на него сверху. — Все будет зависеть только от вас, Форсайт.
Целую неделю Джеймс Форсайт беспокойно блуждал по городу, спускался на
эскалаторах в торговые этажи, поднимался на подвесных лифтах высоко над
проемами улиц. Он еще не пришел в себя после долгого заключения. Колонны
машин на этажах, предназначенных для автотранспорта, и встречные людские
потоки на пешеходных мостах приводили его в замешательство.
Воздушными такси он не пользовался: после долгого пребывания в
замкнутом пространстве опасался головокружения.
И все-таки вновь обретенная свобода казалась ему нежданным подарком. Он
старался забыть, что получил ее временно, что это лишь отсрочка, если он не
выполнит своего задания. Он надеялся выполнить его.
Джеймс Форсайт никогда не отличался особой верой в собственные силы.
Сложения он был хрупкого, часто страдал головными болями и уже несколько раз
подвергался терапевтическому лечению в "эйфориуме". Но еще большие страдания
причиняла ему необъяснимая склонность, заставлявшая его постоянно думать о
машинах и о том, как они действуют. Он сам сознавал необычность этого
влечения. Много раз пытался подавить его в себе, побороть это стремление к
запретному, которое даже не дарило ему радости, а только мучило, потому что
никогда не приводило к желанной цели: стоило ему разобраться в назначении
какого-нибудь колесика или винтика, как тотчас же возникали вопросы о более
сложных взаимосвязях, и его неудача
— он был уверен, что никогда не достигнет конечной цели, не найдет
исчерпывающего объяснения, — навевала на него тоску и приводила в отчаяние.
Причем все это происходило помимо его воли: он не был ни бунтарем, ни тем
более героем и всецело находился во власти одного-единственного желания --
излечиться от своей мучительной болезни и сделаться заурядным и
законопослушным гражданином.
Сейчас он стоял перед дверью Евы Руссмоллер, внучки последнего, после
Эйнштейна, великого физика, того самого человека, который около восьмидесяти
лет назад поклялся больше никогда не заниматься наукой. Сдержал ли он свою
клятву? Джеймсу было знакомо наваждение, которое охватывало каждого, кого
увлекли физические опыты, и он сомневался, чтобы человек, однажды вкусивший
этой отравы, когда-либо отказался от нее. Поможет ли ему Ева Руссмоллер
установить связь с тайной организацией, с людьми, которые подпольно
продолжают заниматься наукой и по сей день работают над решением технических
задач? Он почти не рассчитывал на успех, но после того, как все предыдущие
попытки завершились неудачей, оставалось лишь попытаться здесь. Адрес ему
дали в полиции.
Женщина, которая открыла ему дверь, и была, надо полагать, Евой
Руссмоллер. Стройная, пожалуй даже худая, бледная, с большими испуганными
глазами.
— Что вам угодно?
— Не уделите ли вы мне пять минут?
— Кто вы? — спросила она неуверенно.
Она стояла на террасе сорокового этажа. Из цветочных горшков глубоко
вниз свисали усики горошка и декоративной тыквы. Вокруг на достаточном
отдалении, чтобы создать ощущение свободного пространства, высились другие
строения — грибообразные и воронковидные жилые небоскребы, ступенчатые и
веерообразные, несущие рельсы подвесных дорог и автопоездов надземной
дороги.
— Не зайти ли нам в квартиру? — предложил Джеймс.
— Не знаю... Лучше не стоит... Что вам угодно?
— Речь пойдет о вашем дедушке.
Открытое лицо жещины застыло, она словно надела маску.
— Вы из полиции?
Джеймс не ответил.
— Проходите, — сказала Ева Руссмоллер.
Она провела его на другую террасу. Они сели в кресла между двумя
прозрачными кадками, из которых поднимались узколистые растения без корней.
— Я дедушку не знала. Пятнадцать лет назад он исчез, и с тех пор даже
моя мать ничего о нем не слышала. Я тогда была совсем маленькой. Но это уже
десятки раз заносилось в протоколы.
— Я не из полиции, — сказал Джеймс.
— Не из полиции? — Она недоверчиво выпрямилась в кресле. — Тогда что
вам от меня надо?
— Не мог ваш дедушка исчезнуть бесследно! Он был знаменитым человеком,
ученым с мировым именем. До запрета был ректором Института исследований
мезонов имени Юкавы. О его отлучении писали все газеты.
— Почему вы не оставите нас в покое? — прошептала Ева. — Неужели это
никогда не кончится? Конечно, дед был виноват. Он изобрел батарею с нулевым
значением, мезонный усилитель, гравитационную линзу. Он обнаружил явление
конвекции в сиалической оболочке Земли и предлагал построить специальные
шахты, чтобы получать оттуда энергию. Все это могло иметь ужасные
последствия. Но его расчеты были уничтожены. И ничего из них не вышло:
почему же нашу семью до сих пор преследуют?
Джеймсу было жаль женщину, которая казалась сейчас такой беззащитной.
При других обстоятельствах он с удовольствием познакомился бы с ней поближе.
Но теперь он прежде всего должен думать о собственном спасении.
— Успокойтесь, никто вам зла не желает! И я не полицейский!
— Это просто новая уловка, только и всего.
...
