Эйв Дэвидсон. Феникс и зеркало
страница №6
...дежды сделались клочковатым мехом, ноги превратились в лапы, на рукахпроросли когти, он стал настоящим волком, хотя в облике его и осталось
нечто человеческое. Все те же седые волосы, то же свирепое выражение лица,
те же безумные горящие глаза... та же страсть к разбою. Они говорят, что
подобное преображение сотворяется самим их демоном, Зевсом, или Юпитером,
и освящено всеми именами, которые носит этот демон. Но демон сей настолько
требователен и алчен, что раз за разом требует от почитающих его все новых
и новых жертв. Вот она, языческая вера! О, город греха и...
Слушая его, Вергилий не слишком задумывался о моральной стороне дела.
Собственно, тут нельзя было и говорить о ней - все это явно относилось к
нравам древнейшего язычества, где критериев добра и зла попросту не
существовало, а магия не делилась на белую и черную. И нельзя было
сказать, что само это жертвоприношение выглядело из ряда вон выходящим.
Подобные службы, запрещаемые и проклинаемые, могли вновь набрать силу при
каком-то определенном стечении обстоятельств там, где они отчего-то
казались вдруг действенными и необходимыми. Логика в них содержалась
простая (если, конечно, тут можно говорить о логике): чем больший грех
совершаешь, тем сильнее прощение и благословение.
- И он, он, - качал своей седой головой старец, - о, ставший евнухом во
славу Царства Сатаны, настолько слеп, что думает, будто это пойдет ему на
пользу...
- Он? - Вергилий на мгновение опешил, ощутив, что теряет нить
повествования.
- Да, конечно же. Он, Сильван, Главный Жрец и, по определению, Главный
Евнух Кибелы, глава третьей стороны того треугольника, что определяет
религиозную политику Кипра. Кибелы, которую ее приверженцы зовут Magna
Mater, то есть Великой Матерью, отнимая этот титул у Афродиты. Кибелы, чьи
слуги вышли, визжа и приплясывая, из темнейших недр Малой Азии...
Дита не была самой древней из всех кипрских святых и богинь, и до нее
на острове существовали божества, которых звали иначе, а то и вовсе
безымянные - феи, нимфы, дриады, невидимые духи лесов и источников. Однако
же происхождение Диты было местным, родилась она из пены возле каменистого
берега Пафоса, культ ее широко распространился и был приемлем многими.
Целые флотилии паломников пересекали бело-голубые моря ради того только,
чтобы посетить ее храм и заключить в объятия Мать в облике одной из ее
прислужниц-дочерей. Многие годы улицы Пафоса были заполнены процессиями,
шествовавшими с песнями и музыкой к храму, всякая группа несла несколько
"деревьев", каждый листик на которых был пластинкой благовоний,
распространявших свой аромат в тяжелом и сладком воздухе города.
Дита была матерью всего Пафоса, тот же, кто был его царем-жрецом,
являлся отцом. Но Дита была богиней всевластной и великой, он же - лишь
отчасти богом. На острове были представлены греческий и латинский
пантеоны, но в меньшей степени. Так жизнь и шла своим чередом, пока на
остров не навалились морские гунны. Они сожгли Цитум, разграбили Махосу,
так же, собственно, как сотни городов и вне Кипра. Наконец пиратов удалось
задобрить, но плата на деле оказалась непомерной - полуизоляция. Остров
погрузился в тишину, начался медленный упадок. Казалось бы, в такие
времена должны расцветать именно древние религии, однако же привычка и
традиция не могут служить вечным источником ободрения людей - без
внешнего, инородного влияния. И тут начали происходить странные вещи.
Скептики утверждали (не очень открыто и всегда полушепотом), что культ
Кибелы занесли на Кипр маленькие группы купцов, прибывшие из Малой Азии
еще задолго до Великой Блокады, однако же в те времена их религия не
снискала себе сторонников среди киприотов. Ортодоксальная же точка зрения
состояла в том, что, "обнаружив детей Кипра в тоске, одиночестве и скорби,
Мать переговорила со своими сестрами и братьями, наставляя их помочь
погрузившимся в печаль детям Острова, однако же никто ее увещеваниям не
внял и на остров не отправился. Тогда Мать, окруженная служителями и
галли-дервишами, самолично отправилась на корабле из Тарса. Морские гунны
перехватили судно. Они угрожали, готовились к резне, черные корпуса их
судов и кровавые паруса застилали горизонт, шныряли вокруг корабля Матери
подобно мухам, львам, драконам. Но никто не посмел приблизиться к Ней,
никто... Тихими и покорными сделались пираты, ошеломленные красотой,
ужасом и мощью Матери Кибелы..."
С тех пор год за годом на улицах Пафоса, словно обезумевшие,
проносились сторонники Кибелы - несли с собой изображения Матери, разрывая
тишину воплями, визгом, экстатической музыкой, исполняемой на тамбуринах,
трубах и литаврах. В глаза бросались галли - размалеванные дервиши,
которые пели высоким фальцетом свои молитвы, пританцовывали, извивались и
кривлялись, проповедуя на темных наречиях священного безумия, - пастыри и
слуги Кибелы.
Холощеные галли, евнухи-священнослужители...
И этого было бы уже немало, но... Эти кастраты вовсе не стеснялись
своего положения, напротив - всевозможными приличными и непристойными
средствами побуждали и остальных следовать их примеру. Нет, они никогда не
обращались с просьбами о подаянии к женщинам - только к мужчинам, юношам и
мальчикам. И весьма часто случалось, что кто-то во время очередного
экстатического шествия, хотя бы один человек со стороны, не выдерживал,
кидался в ряды беснующихся и с криком "Долой плоть!" хватал священный нож
и сам... навсегда, навечно становился жрецом Великой Кибелы.
В этом крайнем ужасе, в этом явном попирании природы и крылась главная
притягательность. Зрители, мужчины и женщины, видели все это, ужасались,
но смотрели, наблюдали, впадали в экстаз, молились. А мысль о том, что все
это безумие - попусту, была слишком сложной для среднего, неразвитого ума.
Столь великое и кошмарное действо - ощущали они - обязано быть священным:
несомненно, тут происходит нечто действительно великое, чудесное. И вот
так-то культ и расцветал, и ширился. Диту боготворили по-прежнему, паства
ее оставалась ей верна, доверяла и превозносила, однако же эту паству
составляли в основном женщины. Тем временем алчность и вероломство
Сильвана нашли себе новую цель.
Мужчиной он себя никогда не знал, то, что лишило его возможности стать
им, произведено было еще до того, как плоть покрылась первыми волосками.
Тело его так никогда и не развилось в мужское, то же произошло и с его
умом: желания его будто бы навсегда остались детскими, разве только
усилившимися с возрастом. На самом деле, не было ничего удивительного, что
гнев и ненависть в нем вызывали не прислужницы Диты. Напротив, желание
утвердиться, переместить культ, главой которого он был, на новую, более
высокую ступень, пробудили его к действиям против Святого Царя и его
приспешников-гермафродитов, которые были мужчинами и женщинами в одном
лице, в то время как сам Сильван не был ни тем ни другим, а был просто
лицом среднего рода.
- Несомненно, он одна из голов великого дракона, которого именуют
Блудница, Вавилон, Зверь, - промолвил Аугустус Ефесский, теребя бороду; на
лице его читалось явное отвращение. - Рим составляет одну из голов, гунны
- две, так что, суммируя, мы получаем три - священное число в
эсхатологических расчетах. Сильван суть одна из голов, Пафос - две... -
Старец согнул пальцы и причмокнул.
- Прошу прощения, мудрец, - с величайшей осторожностью перебил его
Вергилий. - Но я хотел бы понять, что именно связывает царский и священный
дом Пафоса с храмом Зевса-Волка?
- Как, разве не ясно? - с искренним изумлением взглянул на него
Аугустус. - Сильван намерен разрушить саму царскую власть. При этом желает
заручиться поддержкой древних богов, которые, на деле, не что иное, как
демоны, с тем чтобы те ему помогали в его тайных планах, о которых я
осведомлен не более, чем о твоих. А кто, по-твоему, готовится сыграть
главную роль в предстоящем жертвоприношении, пожрет собственного сына и
сделается волком? Царь Пафоса!
Взошла громадная желтая луна, которая, казалось, управляла всем ночным
миром: гнала облака над желтым мрамором виллы, заставляла гореть звезды на
темном бархате неба, понуждала пса взбрехивать в конуре, плакать дитя в
люльке и мычать вола в стойле. На скотном дворе время от времени
вскрикивал осел, невпопад пробовал голос петух на насесте - вот и все
ночные звуки, все звуки, которые издавала земля, над которой плыли темные
небеса.
Вергилий замедлил дыхание и уменьшил частоту биения сердца. Уже
несколько часов он оставался неподвижным... не совсем, впрочем,
неподвижным... Вергилий стал одной из ночных теней, и когда луна
двигалась, вместе с ней перемещалась и тень... медленно... медленно...
Никто бы не смог обнаружить его движений, заметить их было не проще, чем
разглядеть, как двигается часовая стрелка хронометра. К подобному
состоянию тело его было приучено, в такой заторможенности он мог пребывать
часами, не чувствуя при этом ни малейшей усталости. В отдалении виднелся
стражник, склонившийся - то ли в полусне, то ли просто отдыхая - на древко
алебарды.
За спиной стражника чадил факел.
Под плащом Вергилия, спряденного, вытканного и пошитого в Гиперборе,
находился прибор, называемый пембертом, обращаться с которым умели лишь
два человека на свете, и Вергилий был одним из них. Состоял прибор из
крохотной лампы, увеличивающих линз, шторки и вогнутого зеркала; все
составные части крепились на осях и шарнирах и изменяли свое взаимное
расположение от легчайшего касания пальцами.
И теперь крохотная лампа - уменьшенная копия тех шаров, что освещали
дом Бронзовой Головы, не требуя ни масла, ни угля, ни газа, теперь эта
лампочка вспыхнула. Шторка отошла в сторону, и, увеличенный лупой и
направленный под точным углом зеркалом, из пемберта выстрелил луч света.
Ставший одной из теней человек произвел точное движение горловыми мышцами,
и возник звук... Стражник вскинул голову и взглянул в сторону огонька.
Вергилий издал тот же звук и коснулся пемберта - тонкий лучик света
пропал. Страж потряс головой - он явно был озадачен.
А тень между тем приблизилась к нему.
Снова возник звук - не голос, но звук, мало похожий на человеческую
речь и едва слышный. Снова появился лучик света, отразился в зеркальце,
стал двигаться, перемещаться... вправо... влево... вверх... вниз...
кругами... медленно, медленно закружился...
Глаза стража неотрывно следили за ним, направо... влево... вверх...
вниз... кругами... медленно, медленно вращаясь в орбитах.
Он не мог оторваться от зрелища порхающего огонька, лицо его
напряглось, и он уже вовсе не обращал никакого внимания на тень,
подбиравшуюся к нему все ближе и ближе. Вдруг огонек исчез, тень
проскользнула мимо, один только факел дымил, как дымил, и разбрасывал с
шипением искры. А стражник все вглядывался в темноту перед собой,
вглядывался и не мог отвести от нее глаз.
Вергилий предполагал, что встретиться с Сильваном будет трудно, что
возникнут препятствия, сложности, задержки, однако на деле все оказалось
куда проще. Такая аудиенция была невозможна в принципе. И не то чтобы
отказ сопровождался вежливыми увертками, выдумыванием мнимых и
несуществующих причин, нет - сказано было без неприязни, но твердо:
- Сударь, Сильван не принимает римских граждан.
Басилианос тут помочь ничем не мог. Когда же Вергилий, имея уже план
отправиться в другой кипрский город, дабы попытать счастья там, принялся
рассказывать о своих затруднениях заглянувшему к нему на огонек Эббед
Сапфиру, то неожиданно обнаружилось, что Огненный Человек по каким-то
неизвестным причинам что-то уж слишком заинтересованно слушает его...
Словом, никакого другого пути, кроме этого - на первый взгляд
мистического, однако же вполне философски и научно обоснованного, - у
Вергилия не было.
Он поднимался по лестницам, шел по этажам громадной виллы, служившей
местом обитания Верховного Жреца Кибелы, оставляя за собой одного за
другим стражников, оказавшихся в состоянии, промежуточном между сном и
явью, миновал один пост за другим, пока наконец не дошел до своей пели.
Эта комната была расписана яркими красками, словно ее разрисовал
талантливый ребенок: на стенах жили люди с круглыми глазами и длинными
ресницами, щеки их были толсты и румяны, а губы похожи на двойные арки;
все фигуры были повернуты боком к зрителю, а глаза глядели прямо на него,
и все они стояли под деревьями величиной с них самих, зато цветы, растущие
между деревьями, были выше и людей, и деревьев. А еще там были птицы, в
полоску и крапинку, голубые собаки, красные коты, зеленые мартышки - и вся
эта пестрота скорее притягивала взор, нежели раздражала.
В середине разукрашенной комнаты стояла просторная кровать, и на ней
лежало существо с распущенными волосами и полными губами. Фигура была
человеком, точнее, похожа на человека, но так, как может быть похожа на
него гигантская кукла. Ни мужчина, ни женщина - существо передернулось,
лицо его исказилось, существо простонало и отвернулось от гостя. Но все
равно, все равно гость был тут, стоял перед его глазами. Существо снова
застонало, закрыло глаза и тут же открыло вновь - с надеждой и испугом.
- Все еще здесь, все по-прежнему, - прошептал бесполый голос.
Вергилий не ответил ничего. Он снова оцепенел, как в тот раз, когда
пришел к Аугустусу Ефесскому, и пелена внезапно спала с его глаз, и он
вспомнил, что видел, когда "проходил через дверь". Снова произошло то же
самое. Он подумал, что закономерно не вспомнил об этих деталях сна тогда
же, на следующее утро, иначе они показались бы ему пророческим видением и
только помешали бы делу. Зато теперь эти детали всплывали в памяти именно
в тот момент, когда это было необходимо, еще раз подтверждали, что
предварительный "проход сквозь дверь" в самом деле давал ему возможность
действовать наилучшим образом.
Он попытался вспомнить эту часть сна со всей ясностью, и одно слово
моментально пришло ему на ум. Рим! Все дело было в этом!
- Да, ты видел этот сон и раньше, - обратился он к бесполой фигуре, к
существу, подобному кукле. - Ты видел... Ты даже записал его и обращался
ко всяческим мудрецам, к халдеям, чтобы они его растолковали. Даже к
ученым евреям обращался и к женщинам, что служат Дите. Но никто из них не
дал тебе ясного истолкования его смысла, никто.
Существо глядело на него с выражением ужаса на лице, оторопев. Потом
застонало и съежилось.
- Но теперь, Сильван, теперь это уже не сон. Все это уже наяву.
Вергилий протянул руку и коснулся мягкого тела куклы - Сильван дернулся
в сторону, словно его обожгло. Взвизгнул.
- Никто тебя не услышит, Сильван, никто. Никому сюда не прийти, чтобы
помочь тебе. Зато я расскажу тебе, Сильван, в чем дело. Рим, Сильван, Рим.
Лицо евнуха сделалось восковым, дыхание стало свистящим от ужаса,
Вергилий помог ему восстановить в памяти ощущение величественности Рима,
заполнил комнату шумом многотысячных весел имперских армад и грохотом
марширующих легионов. Он указал пальцем на полог кровати, и в ту же
секунду на нем появились картины осажденного города, на стенах которого
люди размахивали руками в знак капитуляции, а кругом виднелись гигантские
машины, предназначенные для того, чтобы крушить стены, боевые передвижные
башни, осадные тараны, катапульты. Затем сумерки вспыхнули огнем, и дым
пожарищ застлал всю сцену.
- А сказать тебе, Сильван, что дальше? Плен и позор, темнота и сырость
корабельного трюма... закованного в цепи, тебя проведут сквозь плюющие
тебе в лицо толпы римлян. Это Рим, Сильван, Рим! А ты - неплохой трофей
для римского триумфа. Как нежны подошвы твоих ступней, Сильван, как тверды
и шершавы римские мостовые...
Уничтоженная, отчаявшаяся фигура заломила руки и, вращая глазами,
принялась издавать короткие стонущие звуки, словно женщина, охваченная
ужасом. Но Вергилий продолжал:
- Но это еще не все, Сильван. Обыкновенных пленных просто отправляют в
рабство. А вот военачальников и принцев, тех, кто руководил восстанием или
заговором, - тех сначала обнажают перед Цезарем, бичуют их, Сильван, а
потом, потом их убивают. Их швыряют с обрывов, закидывают каменьями, их
обезглавливают, распинают, скармливают диким зверям на аренах, а иногда...
иногда их топят в море или сжигают.
Верховный жрец Кибелы заслонил глаза ладонями, будто бы хотел скрыть
все эти картины от своего взора.
- Но почему? - закричал он. - Почему, почему?
- Почему? А только так и возможно управлять Империей, Сильван. Империя
не допустит, чтобы в ее владениях распоряжался кто-то другой, - и неважно,
хорошо он там, у себя, правит или нет.
- Нет! - закричал Сильван, встал и, спотыкаясь, падая, на четвереньках
пополз в сторону Вергилия, протестуя, бормоча, что не имел в виду ничего
подобного, что это не так... Почему же Рим хочет сделать ему плохо? Именно
потому он боится Рима, но отчего же Рим его ненавидит и желает принести
ему вред? Он подобрался, стеная и вздыхая, к самому краю постели и замер,
ожидая ответа.
А Вергилий вместо того задал ему вопрос:
- Зачем ты заколдовал царя Пафоса?
Евнух застыл, глаза смотрели вопрошающе, рот мучительно пытался что-то
произнести.
- Зачем, Сильван?
Сильван забормотал что-то о том, что надо было сломить сопротивление
царя...
- Сопротивление? Но сопротивление чему? С какой стати? Ты что же,
думаешь, Рим проявит сочувствие к тому, что он вознамерился теперь
совершить? Что?! Рим, город и Империя сыновей Волчицы?! И Рим снесет,
чтобы его союзные цари пожирали собственных детей, убитых собственными же
руками ради того, чтобы обрести волчью шкуру на веки вечные? Что это, как
не богохульство? Нет, во имя волчицы, вскормившей Рема, во имя волчицы,
вскормившей Ромула, не бывать этому!
Евнух залопотал что-то о Зевсе-Волке, но был прерван. Вергилий извлек
на свет имперские бумаги, укрытые малиновым шелком, с имперской
монограммой, извлек документы, писанные блестящей черной тушью, тушью
пурпурной и багряной, документы с печатями на каждом листе и печатями,
привязанными к краю листа, - любая из страниц несла на себе герб Великого
Императорского Дома с изображением волка и орла.
- Вот, Сильван, государственные бумаги. Видишь эти буквы?! Август
Цезарь самолично. Прочти их, если желаешь, и прими сказанное в них как
приказ. Именем Рима, всей имперской мощью, предоставленными мне этими
бумагами, я беру царский и священный Дом Пафоса под свое покровительство.
А это покровительство, Сильван, - покровительство Рима.
Гермафродиты кланялись в пояс, целовали его колени и ступни... Что
именно они узнали о произошедшем, Вергилию было неведомо, однако
несомненно, что известно им было достаточно. С царем же было еще сложнее,
и он с очевидностью понял, что ранее с ним произошла какая-то ужасная вещь
и могло стать еще хуже, а теперь все плохое позади, и помог ему в этом
каким-то неведомым способом заморский гость.
- Моя голова совершенно прояснилась, - сказал он, несколько удивленный
таким оборотом дела, но, без сомнения, счастливый. - Мои верные слуги, -
он обвел рукой стоявших чуть поодаль гермафродитов, - рассказали мне, что
для твоей белой магии требуется медная руда. Зачем она тебе, я не знаю,
однако же приказал доставить тебе сотню груженных рудой двуколок.
- Премного благодарен Вашему величеству, но мне довольно и того
количества руды, которым можно заполнить обыкновенный кубок.
Царь на миг задумался. Затем вполне рассудительно, хотя и слегка
дурашливо, произнес:
- Но, маг, если ты возьмешь больше, то у тебя будут запасы, и когда в
другой раз тебе потребуется руда, то не придется пускаться в столь дальний
путь?
Вергилий от неожиданности сморгнул. Он настолько погрузился в раздумья
об изготовлении зерцала, что мысль о том, что когда-либо, уже при иных, не
столь драматических обстоятельствах, он может и повторить эту работу,
просто не приходила ему в голову. Вряд ли, конечно... Хотя... ничего
невозможного в этом не было. Он поблагодарил царя за разумный совет и
согласился принять столько руды, сколько сможет увезти на себе быстрый
мул, не замедляя при этом своего хода.
Что до мула, то тот обернулся быстро - рудник, как оказалось, находился
совсем неподалеку. Теперь, когда обстоятельства переменились, Вергилий
обнаружил, что все вокруг просто-таки горят желанием обсудить с ним все,
что связано с медью: как ее измельчать, транспортировать, как
обрабатывать. Очевидно, без Высочайшего позволения эта тема была
просто-напросто запретной.
Обедал он в атриуме царя: филе перепелов, тушенные в виноградных
листьях кусочки телятины, приправленные орешками, травами и молодым луком.
Пряное вино было смешано с родниковой водой, в нем были вымочены сушеные
финики, и все это еще раз, в закрытом сосуде, было снова подогрето и
только потом разлито по бокалам. Кругозор царя не был слишком широк, не
был он и человеком слишком глубоким, однако же обладал врожденным
любопытством, кроме того, приятно было видеть его в добром здравии и
мягком расположении духа. Время от времени он подзывал к столу сына и
передавал ему собственными руками самые лакомые кусочки.
Во время неторопливой беседы гость проявил интерес к местным
достопримечательностям, в частности - к небольшой горушке по дороге в
Ларнак; Вергилий и сам не понял, почему это вдруг его заинтересовало. А
потом, столь же неожиданно для себя, он осведомился:
- Но тут есть еще одна гора, не та, что по дороге в Ларнак, а по дороге
в Циринею, там у подножия воздвигнута арка на трех опорах. Что это такое?
Ответ же оказался кратким, интригующим и загадочным.
- Иногда этому месту оказывает почести Феникс, - сказал великий царь
Кипра. Но тут, увы, прибыла медная, руда, помещенная в резные ларцы из
оливкового дерева, и разговор более не возобновился.
К Байле был отправлен посыльный, и гунн не заставил себя ждать. Он с
наслаждением нежился в ванне "Золотого Приюта", в полном восхищении и
блаженстве постанывая, когда служанки терли ему пятки благоухающей пемзой.
Несомненно, паломником он оказался истовым, так что уже не слишком
возражал против немедленного отплытия. Теперь недоставало только одного
человека, однако на корабле ответили, что капитана Ан-тона там нет. Где же
он? Возможно, что на той самой горе, о которой Вергилий осведомился у
царя... В прошлую ночь, по дороге к Сильвану, Вергилий видел там горящий
огонь и слышал крики экстаза, а наутро ему почудилось, что видит Ан-тона,
идущего по направлению к городу... но расстояние между ними было слишком
велико, да еще и дым от затухшего огня застилал глаза... Словом, в том,
что это действительно был Огненный Человек, Вергилий до конца уверен не
был. И вряд ли ему удастся когда-либо восстановить истину.
Но едва только Вергилий, вновь ощутив мучительную, сосущую боль утраты,
принялся в нетерпении расхаживать по мозаичному полу, как Эбберд Сапфир
появился на пороге. Теперь он выглядел спокойным и безмятежным, являя
вполне зримый контраст себе вчерашнему.
- Плывем? - осведомился он. - Ну что же, отлично!
Богатый полусонный город отнесся к их отплытию столь же равнодушно, как
и к прибытию. Впрочем, ровный ход событий все же оказался нарушенным. И,
как и в прошлый раз, все тем же человеком. Вдоль узкой тропы, ведшей из
беднейшей части города, шла толпа людей, окруженных солдатами. Люди,
впрочем, нимало не казались расстроенными подобным оборотом дела, напротив
- храбро сносили удары и тычки конвоя и знай себе распевали гимн:
Yom shel chamati, yom ha-zeh
Hoshanna, Oseh fellen.
Среди них, в самой гуще, Вергилий распознал Аугустуса. Крикнул, солдаты
остановились и неодобрительно взглянули на него. Гимн затих.
- Мудрец, я немедленно поговорю с великим царем, дабы тебе и твоим
людям не чинили впредь ни малейших притеснений! Не бойся ничего, -
успокоил старца Вергилий.
Но старик, еще до того как маг успел докончить фразу, перебил его:
- Запрещаю тебе! Не смей! - Глаза старика расширились в гневе, и он
вновь горел в огне яростного несогласия со всем и вся, что, похоже, давно
уже стало его основной чертой и привычкой.
- Мудрец, мне запретить ничего нельзя, и я...
- Я! Я! Проклятый язычник, откуда у тебя все время это "я"? Ты хочешь
достичь власти, удовлетворить свою страсть к ней, продавая душу твари,
именуемой Блудницей, Вавилоном и Зверем! Нам такое не подходит. Нас нельзя
освободить, нас нельзя лишить нашего права на смерть на арене. Львы для
нас, и мы для львов! Заклинаю тебя, во имя Даниила Христа, не вмешивайся!
Вергилий достал навощенную табличку, быстро начертал на ней несколько
слов и передал сообщение ближайшему из солдат.
- Отнеси это царю, - приказал он.
Старика охватило отчаяние.
- Не делай этого, не делай! И это награда за все те советы, что я дал
тебе? Пойми, я жажду этой смерти, никакой иной! Я ничего более не желаю с
того самого дня, когда я был осенен духом возле Алеппо (*21), я...
- Мудрец, - произнес Вергилий прохладно и сдержанно. - Мне кажется, что
и у тебя в речи тоже слишком много этих "я". Прощай. Если ты не
ошибаешься, то, думаю, рано или поздно, так или иначе, ты своего
добьешься. Не в этот раз, так в следующий.
Обратное путешествие не было отмечено ни сложностями, ни происшествиями
вообще. Погода стояла чудесная, ветер был сильным и постоянным. Вот разве
что общую безмятежность нарушало растущее беспокойство Байлы. Тот,
предчувствуя реакцию братьев на его самовольную отлучку, потихоньку терял
ощущение безмятежного счастья, вывезенного им с Кипра, из келий
служительниц Литы. А когда его остров появился на горизонте, подобный
розовому облаку на утреннем небе, Байла и вовсе приуныл, начал даже
тихонько не то постанывать, не то поскуливать, и стоны его все
усиливались. Когда же рядом с кораблем финикийца возник первый корабль
гуннов, он даже сделал попытку укрыться внизу, однако же пересилил себя и
встал на юте, открытый любым взглядам.
И с приближающегося корабля его заметили...
- Байла! - взревели морские гунны. - Байла! Вождь Байла! Вождь Байла!
Ни издевки, ни угрозы в их голосах не было. Байла замер в удивлении на
носу корабля, когда же экипаж встречного судна разом рухнул на колени и
распластался в поклоне на палубе, он приоткрыл от изумления рот и облизал
пересохшие губы.
- Что бы это значило, капитан Ан-тон? - осведомился Вергилий.
- Понятия не имею... Никогда не видел, чтобы они вели себя так по
отношению к кому-либо, кроме Осмета и Отилла...
- Осмета и Отилла... - Маленький вождь повторил эти имена, неловко
переминаясь с ноги на ногу. Между тем с помощью сигнальных флажков
произошел обмен каким-то сообщениями между кораблем гуннов и берегом, и
немедленно от берега навстречу кораблю финикийца отчалила целая армия
черных лодок с кроваво-красными парусами. Байла же так и стоял, озираясь
по сторонам, в полном недоумении и явно почувствовал себя уверенней, когда
Вергилий и Огненный Человек подошли и встали за его спиной.
На берегу их поджидало огромное количество народа. Среди встречающих
маг и капитан уже издали различили приближенных Байлы - одноглазого
багатура Бруду, одноногого Мудраса и хромого багатура Габрона. Байла также
увидел багатуров, отчего почувствовал себя еще уверенней и указал рукой на
две другие фигуры среди встречавших - на громадную, схожую с обезьяньей
фигуру вождя Отилла и кажущуюся несуразно тощей с ним рядом - вождя
Осмета. Рука Байлы переместилась дальше, на следующего человека - старого,
выглядевшего угрюмо и немного смахивающего на медведя... рука Байлы
замерла, и он застыл с раскрытым ртом в полном изумлении. Тот, на кого
указывал третий вождь, издал вдруг нечто похожее на вой и принялся
подымать и опускать ноги удивительно знакомым образом.
- Тилдас! - обрел наконец голос Байла. - Тилдас! - закричал он. - Шаман
Тилдас!
С корабля Огненного Человека выкинули канат. Отилл бросился вперед и
поймал его, весла оставили воду, корабль притормозил и мягко ткнулся в
берег. Отилл прикрепил канат к серой колонне, для этой цели и
предназначенной.
Они сошли на берег.
Казалось, никто из присутствующих не был готов к встрече - все они
стыдливо отводили глаза в сторону. Но тут вперед выступила неуклюжая
фигура Матери Лисьего клана, появившейся на свет в результате инцеста
Байлы с прежней Музыкантшей Двора, трижды ударила по своему тамбурину и,
когда вокруг все стихло, заголосила. Вначале Байла глядел на нее не
слишком благожелательно - похоже, сравнивая со служительницами Афродиты,
однако же постепенно напор ее песни, сочиненной, несомненно, специально к
этому случаю, снискал симпатии вождя. Тут Вергилий со всеми подобающими
извинениями касательно того, что осмеливается говорить в столь
торжественный момент, осведомился у Байлы о том, что, собственно, тут
происходит. Байла, изрядно растроганный приемом, с покрасневшими от
сладких чувств глазами, объяснил все это так.
Тилдас-шаман, человек из Ханфолка, что на Атрийском море, "одел шкуру
медведя" на тризне по старому вождю, отцу Отилла, Осмета и Байлы. Сделал
он это для того, чтобы получить сообщение от духа Старого Вождя, а также
от всех предыдущих Матерей Рода. Но скинуть с себя шкуру Тилдас не смог и
так и остался медведем. Сообщение потому доставлено не было, в результате
чего владения оказались поделенными между братьями, но только лишь
номинально, поскольку Отилл и Осмет все разделили между собой, оставив
Байле сомнительную честь быть вождем калек, старух и малолеток. Понятно,
что это нимало не мешало братьям унижать его и всячески третировать.
Впрочем, эту часть истории путешественники знали и сами.
А дальше произошло вот что. В то время, пока они были на Кипре, Мать
Лиса проснулась однажды поутру, разбуженная смертельно напуганным слугой.
Тот, в чьи обязанности входила кормежка прикованного к колонне медведя,
обнаружил, что привязан вовсе не медведь, но Тилдас-шаман собственной,
весьма озлобленной персоной. Отчего превращение, которого никто уже и не
ждал, произошло и отчего оно столь затянулось - не знал никто. Впрочем,
кажется, никто и не хотел... Как бы то ни было, превращение состоялось и
сообщение наконец было доставлено.
И в соответствии с ним, по решению духа старого вождя, всех прежних
Матерей рода, единоличным и всевластным вождем отныне суждено быть Байле,
что до братьев, то их удел - служить и повиноваться ему.
Песня завершилась. Тишина взорвалась криками "Байла! Байла!" Тот
подтянулся, посмотрел на всех свысока, презрительно оглядел своих
братьев-узурпаторов, а те с готовностью раболепно склонились перед ним.
- Похоже на то, - задумчиво произнес Огненный Человек, когда Байла
отвесил каждому из братьев по увесистому пинку, а его резкий рык пообещал
им и в дальнейшем подобные милости, - похоже, господин Вергилий, теперь у
тебя объявился могущественный приятель среди морских гуннов...
11
Ни на одной из промежуточных стоянок по дороге в Неаполь
путешественников письма не ждали. Это, казалось, нервировало Огненного
Человека, который, судя по его явно испортившемуся настроению, таковых
ожидал. Впрочем, свои чувства он скрывал неплохо, и на его хандру
особенного внимания Вергилий не обращал - подумал только, что когда бы он
знал печали финикийца или тот - его печали, то, может статься, никто бы из
них не согласился поменяться местами с другим. Словом, Вергилий почти
блаженствовал, глядя, как перед его взором проплывают знакомые пейзажи
побережья, багровые скалы Капри, как виден уже вдалеке белый дымок Везувия
и вот-вот покажутся знакомые очертания Неаполя, его улицы, заполненные
людьми и повозками... Впрочем, плыли они не в Неаполь. Все по тому же
уговору, согласно которому их не должны были видеть на одном корабле,
направились они в Помпею, где Вергилий и должен был сойти на берег.
Бриз нежно касался лиц путешественников.
- Чувствую, как пахнет материком, - промолвил Вергилий, ощущая, что его
меланхолия скрашивается радостью возвращения.
- А я, - поморщился Огненный Человек, - ощущаю лишь вонь отбросов и
людской мочи.
- Что ж, но ведь и это тоже жизнь... - сказал Вергилий, помолчав.
Реакция капитана обескуражила его: Ан-тон Эббед Сапфир перекосился и
словно бы постарел на тысячу лет.
- О Мелькарт! - простонал он. - О Геркулес Тирский! Жизнь! Жизнь! - Он
всматривался в берег с гримасой непереносимой боли, всматривался так,
словно бы ожидал ответа. Но ответ не приходил, не приходило ничего - ну,
за исключением чиновника из береговой службы, заявившегося на корабль на
предмет судовой декларации, возможной взятки, дармового обеда или хотя бы
бокала вина.
- Да как же это?! - воскликнул он в полнейшем изумлении. - Вы отплыли
порожняком и возвращаетесь порожние? Нет груза?! Как это - нет груза?!
Зачем же...
- Имперская служба, - коротко пояснил ситуацию Вергилий,
продемонстрировав малиновый шелк с императорской монограммой.
- Извиняюсь, извиняюсь, сто раз прошу прощения, - человек театрально
отскочил на шаг назад и стыдливо, как бы в смущении, прикрыл ладонями
глаза. Впрочем, он был истинным сыном своего города, поскольку с искренним
изумлением в голосе добавил: - Ну, уж пару девочек-то вы могли бы
захватить...
- Мы увидимся вскоре, - вот и все, что сказал капитан Эббед Сапфир
Вергилию на прощание. И еще раз повторил: - Мы должны увидеться, - с явным
ударением на втором слове.
Вергилий же сказал, что причитающиеся капитану деньги тот в любое время
может получить в доме Бронзовой Головы. Однако краткий кивок головы
моментально напомнил Вергилию о словах капитана, сказанных однажды в
штиль, что не всякая плата может быть осуществлена деньгами.
Как бы то ни было, маг шел по знакомой улице и подошел наконец к своему
дому.
- Что нового, страж? - спросил он бронзовую голову.
Глаза стража открылись, и тяжелый блестящий рот медленно изрек фразу:
- _Новости из Тартесса, хозяин_.
Сказанное стражем вскоре было подтверждено Клеменсом. Алхимик сидел в
любимом углу любимой комнаты дома, сложившись так, что колено левой ноги
непостижимым образом упиралось в правое ухо. Он что-то бормотал про себя и
читал тоненькую книжку. Взглянув на вошедшего, он оживился и немедленно
выпалил:
- А что ты скажешь, Вергилий, если в этом деле мы используем пепел
василиска? Ах, да... перед тем как ты мне ответишь, должен тебе сказать...
это доставлено. Ну, то, за чем было послано в Оловянные Земли. Итак, что
касается василисков...
Но Вергилий не был расположен дискутировать о василисках. Вместо этого
он с превеликим удовольствием опустился в кресло.
- Что же, значит, золотая птичка вернулась... - Но Клеменс отрицательно
покачал головой, не отрывая глаз от книги. Холод разлился по груди
Вергилия: что ж, только что вернувшись с Кипра, добыв медь, он должен
теперь пуститься в еще более рискованное и долгое путешествие в Оловянные
Земли? - Но ты сказал, что...
- Я сказал не так, а по-другому. То, за чем было послано. Олово. Увы,
чудесное созданье не вернулось, вернулся лишь один из ее охранников...
потрепанный, еле живой, но олово доставил. Тартессит, которого именуют
Хозяином Воздуха, рассказал мне обо всем этом. Боюсь, он сильно
расстроился. Ну да ладно, вернемся наконец к василискам и их пеплу...
Рассуждая на сей счет, великий авторитет Роджер Таффилд находит, что со
всей непременностью требуется отличать и различать между собой василисков
двух родов. Один род оных рождается из крошечных яиц, кои иногда
производят старые петухи. Подобное существо просто ядовито, однако же их
пепел служит отличным противоядием, но опасен и в этом качестве, поскольку
в случае ошибки, когда в действительности яд в организме отсутствует,
употребление пепла василиска само вызовет отравление, как правило
смертельное. Василиски же другого рода вылупляются из яиц некоторых кур, а
именно кур слишком старых, дабы вызывать интерес петухов, однако же в
противоестественной страсти спаривающихся с жабами. По словам Роджера,
подобным союзам благоволит сам Сатана, результат же соития - плод его -
имеет вид тщедушного цыпленка с крошечной грудью и гребешком в форме
короны, имя же обоих родов происходит от имени короля Василия. Следует
учитывать, что взгляд василиска второго рода влечет за собой окаменение
взгляд поймавшего, посему, еще до появления существа на свет, яйцо, его в
себе содержащее, необходимо поместить в стеклянный матовый сосуд,
впоследствии же приближаться к василиску только сзади или глядеть на него
через зеркало... Пепел подобных василисков чрезвычайно полезен в работах,
связанных с золотом, равно как и в прочих делах, связанных с металлами.
Вот так у Роджера.
- Нет, - осторожно отказался Вергилий. - В этом деле и так много
неясного, чтобы идти на неоправданный риск. Да и некогда - работа ждет,
мой дорогой Клеменс...
Алхимик, хотя и с видимым сожалением, но кивнул в знак согласия,
вскочил на ноги и хлопнул в ладоши.
- Думаю, тебя вполне удовлетворят наши приготовления. Мы обнесли часть
двора, создав таким образом совершенно новую мастерскую, не связанную ни с
какой прошлой работой. Окна в ней забраны тонкими пластинками из
алебастра, равномерно распределяющими свет по всему помещению. Печь
готова, приготовлены горн, дерево, древесный уголь, инструменты и
приспособления, меха и наковальня, песок, глина и воск, не говоря уже о
верстаках, вспомогательных механизмах и железе. Также нами изготовлены
сосуды из специального стекла, прозрачного, но гораздо более прочного,
нежели обычное. Есть растворы щелока и склянки с концентрированной серной
кислотой и купоросным маслом - в зависимости от того, что ты предпочтешь
использовать. Мы приготовили даже опилки из самшита.
- Хорошо... хорошо... - только и кивал Вергилий.
Запустив свою гигантскую лапищу в бороду, Клеменс не без удовольствия
резюмировал:
- Думаю, в твое отсутствие все было исполнено так, как ты исполнил бы
сам, оставайся здесь.
Вергилий кивнул. Но боль в его душе достигла такой силы, что казалось,
он слушает о работе лишь затем, чтобы отвлечься от страдания.
- Какие еще новости? - спросил он мягко.
Клеменс сообщил, что других новостей нет. Заезжала, правда, пару раз
Корнелия вместе со своим Туллио, причем последний имел такой вид, словно
собирается спустить тут со всех шкуру или, на худой конец, высечь. Однако
вид происходящих работ успокоил нетерпение Корнелии и умерил гнев старика.
- Ох! - Клеменс внезапно словно бы пришел в себя. Вергилий с удивлением
поднял брови. - Ты же вернулся! О Посейдон! Какая глупость с моей стороны
забыть о том, что ты был в отлучке и отправлялся куда дальше, чем на Эльбу
или в Ишию. С возвращением, Вергилий, и вознеси же немедленно
благодарственную молитву Прекрасной Белой Матроне и ее спутнику, Рыжему
Человеку (*22), за то, что они, вне сомнения, помогли себе в твоих
тяготах!
Что-то екнуло внутри Вергилия. Конечно, он был прекрасно осведомлен о
том, что эти слова выражали известную алхимическую символику Солнца и
Луны, золота и серебра, их женитьбы, дающей своим плодом "электрум",
сплав, но тогда почему...
- Прости мое бормотание, - перебил его мысли Клеменс, - и расскажи-ка
мне обо всем, что с тобой происходило.
Вергилий мягко улыбнулся:
- Знаешь, здесь, как во многих сказках, мне следовало бы сообщить, что
рассказчик уже слишком устал и продолжит историю на следующий день. Да я и
в самом деле устал, однако же завтрашнее утро найдет нас занятыми
неотложными делами, да и вряд ли усталость успеет исчезнуть к утру.
Словом, я действительно расскажу тебе обо всем прямо сейчас. Только...
налей-ка нам по капельке пятой сущности вина, полученной в твоем волшебном
кубе...
Старый Тинус кивнул белоснежной головой:
- Да, мастер, это так. Некоторые, правда, утверждают, что пятница для
начинаний неблагоприятна, однако же этот общий закон вряд ли применим в
данном случае... если вообще он верен. Я рассуждаю так, что пятница - это
день Венеры, а Венера, подобно Юпитеру, способна лишь благоприятствовать
делам, к тому же под ее властью находятся медь, латунь и бронза. Уже и
поэтому ее день весьма благоприятен для начала наших работ. Но что,
возможно, самое важное из перечисленного - знаком Венеры является зеркало,
ее зеркало... - И на свежем, промытом песке он начертал знак *. - Конечно,
этот знак - знак малой удачи, однако же и это лучше, чем отсутствие какой
бы то ни было. И то сказать, начав с малой, мы достигнем и большой. Солнце
ничего не освещает, кроме него самого. Так что, во имя света и благодаря
зеркалу... - Он потер висок. - Итак, Венера управляет медью, латунью и
бронзой. Сатурн управляет формированием, временем и свинцом, который
медная руда содержит в себе в качестве примеси. Марс же управляет
литьем... Да, мастер, ты выбрал верно. Марс, Сатурн, Венера и Луна (*23) -
вот наши патроны в этом деле, и взаимное их расположение на небе
благоприятно для нас. Однако, когда столь большое количество планет
участвуют в труде, надлежит выбрать время, которое мы заложим в основу
наших планов. Что за час мы выберем? Час Луны? Или Венеры? Марса или
Сатурна? Впрочем, твое решение кажется мне верным, поскольку, согласно
правилам практической астрологии, именно Луна является наибольшим
сторонником перемен, и оттого предпочтителен именно лунный час. Что же
остальные? Марс и Сатурн воссоединились в мистическом созвездии Рыб (*24),
отлично дополняемые Венерой, пребывающей теперь в магическом доме
Скорпиона (*25), что дает нам исключительно уместные соотношения для
творчества, притом что дальнейшие перемещения этих трех планет лишь
сблизят их с Луной, находящейся в сфере влияния Рака (*26), передающей
сияние Венеры далее - Марсу и Сатурну (*27), стимулируя удачу в ремеслах и
пророчествах...
Голос его стал тише, он продолжал бормотать что-то о планетных часах,
часах дневных и ночных, Домах, узлах, и Асцедентах (*28), наконец совсем
смолк.
Присутствующие, казалось, вздохнули с известным облегчением. И в
возникшей тишине стало слышно капанье... _кап-кап-кап_... воды в
клепсидре. Секунды падали вниз, одна за другой, стекались в минуты.
Вергилий поднял свою правую руку, держащую белый жезл, все затаили
дыхание, верхний шарик клепсидры с ясным и чистым звуком упал вниз.
Вергилий махнул рукой, подавая сигнал. В тот же момент возник тяжелый,
гулкий и грубый звук, никого не испугавший, поскольку все ожидали именно
его. Началось измельчение руды. Звук разносился по всей улице Драгоценной
Сбруи, привлек своей необычностью на какое-то время внимание пешеходов и
соседей, заставив кого остановиться, кого высунуться из окна. Выражения
лиц были у всех разные, вот только страха не было ни на одном. Хозяина
дома Бронзовой Головы опасаться им не приходилось: он никогда никому не
делал зла, не вредил.
Медная руда была твердой, но с помощью громадного, мощного песта,
подобного поставленной вертикально стенобитной машине, сопротивление
металлического камня было сломлено. Сначала предстояло раздробить руду на
мелкие части и только потом приступить к выплавке металла.
Печь была устроена по всем правилам ремесла и магического искусства. В
ее фундаменте были установлены в форме креста четыре камня - в
соответствии с уложениями древних; все это было исполнено под прямым
руководством Клеменса. На этом основании были установлены железные прутья,
сходящиеся под прямыми углами. Арматура была заполнена тщательно размытой
и смешанной с конским навозом вавилонской глиной, в боках получившегося
корпуса были проделаны дыры, а сам он - схвачен по периметру железным
обручем. Это был горн. А выше его шла часть печи, сделанная из той же
глины с добавлением мелких камней, и эта часть имела вид большого горшка.
- Суживается от середины кверху. - Кажется, Клеменс объяснял это уже в
десятый раз. - И в высоту больше, чем в ширину. Свои печи я всегда ставлю
именно так, такой же возвел и твою. Глину, поверь мне, очищали раз сто.
Все лошади были кобылами, вскормленными отборным овсом, яблоками и травой,
выщипанной - обрати внимание, именно выщипанной, а не срезанной - на
склонах скалистых вершин, где, никаких сомнений, ее никогда не скашивали.
Кормили при этом в течение трех дней, за которые все предыдущее, вне
сомнения, успело выйти наружу. Что касается железных брусьев, которые
скрепляют середину печи, то они, разумеется, были только что выкованы.
Чтобы их закалить, я использовал желчные камни одного из священных
животных. Выжег их на огне, смолол и смешал с самой чистой солью. А что
касается воды, ха-ха, - Клеменс от души расхохотался и хлопнул в ладоши, -
то это вовсе не обычная вода, загаженная примесями, грязью и чем угодно
еще. Нет, я взял корову-трехлетку и держал ее три дня взаперти, без пищи.
А на четвертый я дал ей папоротник. И больше ничего, кроме папоротника, и
кормил им в течение двух дней. Затем заключил корову в железный короб с
дырками внизу, подставил снизу контейнер для сбора влаги и два дня и три
ночи собирал ее мочу. Вот такой вот водой я и закалил инструменты и
изделия из железа и стали.
Вергилий согласился с тем, что все сделано просто замечательно. Он
выждал момент, когда рокот мельницы немного стих, и добавил:
- Это большая удача, что тебе удалось отыскать папоротник.
- Ну, - немедленно отреагировал Клеменс, - не нашел бы, тогда бы пустил
в дело мочу маленького мальчика.
Маленький Морлиниус, слушавший все эти чудные подробности, взглянул на
говорящего, а Клеменс, это не заметивший, продолжил:
- Маленького, рыжеволосого... - Смуглый Морлиниус явственно зарделся.
Вергилий вновь поднял свой жезл, и шум стих. Зеленая руда была
измельчена и превратилась в кучку сверкающих как свет осколков. Цвета
своего она не потеряла, однако же потеряла твердость. Ее вновь отправили в
мельницу и измельчили заново - теперь уже в порошок. Все было готово к
началу плавки.
Вергилий подозвал к себе всех мастеров и подмастерьев.
- Сейчас мы приступим к самой ответственной части нашего труда, -
напомнил им он. - Далее, разумеется, последуют литье и полировка, но этот
этап - наиболее таинственный и неподвластный нашему мастерству. Вы все
вымылись в бане, помолились и получили благословение. Здесь потребуется
больше, нежели простое желание работать. Любая неприязнь, даже в малейшей
степени, усталость могут нанести в решающий момент вред. Все ли у вас в
порядке дома? Подумайте обо всем и, если что-то не так, уходите. Свою
плату вы получите в любом случае, кроме того, есть и другие дела,
заниматься которыми необходимо.
Он выждал. Молчание. Не ушел никто.
Голос Вергилия стал очень тихим, но слова звучали внятно. Он посмотрел
на каждого своими ясными серо-зелеными глазами:
- Мы приступаем к изготовлению девственного зерцала. Ради чести сего
дома важно, дабы мы снискали успех. Мне это необходимо еще и по другой
причине. Я знаю, что нет нужды сообщать вам о ней, будет достаточно
сказать, что таковая существует. Если я обидел кого, когда бы это ни
произошло, простите меня. А я прощаю всех, кто обижал меня. Если же между
вами самими есть обида, разберитесь с нею тотчас же. Пусть немедленно
откроется, если кто-либо был несправедлив к другому, - очистимся же и
приступим к нашему труду в совершенном сердечном спокойствии.
Вновь повисла тишина. Затем послышались приглушенные разговоры,
свершилось несколько рукопожатий, и все вновь стихло. Вергилий уже было
собрался дать указания, как вдруг тишину нарушил тонкий, дрожащий от
волнения голосок Морлиниуса:
- Иоанн, ты помнишь, когда мастер сказал тебе, чтобы ты меня учил, а ты
сказал, что будешь лупить меня, если я стану лениться, то я сказал, что
тогда дам тебе сдачи?
Иоанн в некотором недоумении кивнул.
- И еще я не имею права сердиться и обижаться на тебя, когда ты
колошматил меня за то, что я писал буквы коряво, ставил кляксы или рисовал
вместо букв картинки. А теперь прошу прощения у тебя за то, что обзывал
тебя, когда ты не мог слышать, по-всякому. Косолапым медведем, сукиным
сыном, бочкой на ножках, старым пердуном, бородатой потаскухой,
шлюходраилкой и...
Словарь его был столь богат, сколь и разнообразен. Та часть Иоаннова
лица, что не была покрыта растительностью, побагровела. Тонкие поросшие
волосами пальцы принялись дрожать. Мальчик же перевел дыхание, но
продолжил:
- А еще прошу прощения за то, что говорил о тебе и твоей жене...
- Хватит! - возопил Иоанн, чья грудь ходила ходуном, а ноздри
расширились от приступа ярости. - Хватит! Я прощаю тебе все, что ты
говорил, но ты вовсе не обязан повторять все это заново! - Затем, словно
напуганный эхом, грохотавшим по всей мастерской, добавил тихо и спокойно:
- Я прощаю тебя, мой мальчик.
В горн были помещены раскаленные уголья, сверху высыпан слой руды,
снова положены угольки, снова руда, снова угольки, опять руда - и так до
тех пор, пока горн не заполнился. Все производилось быстро, в полном
взаимном согласии и в тишине. Ничья нога не скользила по полу,
заблаговременно посыпанному свежим речным песком. Через какое-то время
Вергилий обратил внимание Клеменса на сосуд, в который по желобкам, для
того и предназначенным, поступал расплавленный металл. Радужная пленка
блестела поверху.
- Отделяются шлаки, - сказал Вергилий. - Но, похоже, какая-то часть
примесей там останется, - добавил он.
- А какое-то количество и должно остаться, это поможет впоследствии
лучшему слиянию олова и меди. А также позволит лучше отполировать готовую
бронзу.
Меха были не нужны более, поскольку тяги в печи оказалось достаточно,
чтобы поддерживать нужный огонь.
- Знаешь, - сказал Клеменс, - хотя и есть у нас поговорка "Глаз мастера
металл пла...
