Орсон Скотт Кард. Око за око
страница №2
...умано?Тут он снова собрался врать - я это понял по всполохам идущего от него
света. Никогда не думал, что вранье может быть так заметно, но тогда даже
обрадовался, что они видят не "искры", а "пыль".
- Почти всегда.
- Я бы хотел встретиться с кем-нибудь из них. У нас, понятно, много
общего, если мы все росли, думая, что родители нас ненавидят, а на самом
деле они просто боялись своих собственных детей.
- Они все уже взрослые и разъехались кто куда, - отвечает отец, но это
опять ложь. Самое главное, как я и думал, родители они паршивые: папаше
даже нечего мне сказать. Понятное дело, он что-то скрывает, и это "что-то"
для них очень важно.
Но я не стал нажимать, просто посмотрел на могилу старого Пелега и
подумал, что он, наверно, за всю свою жизнь ни разу не солгал.
Папуля, видимо, занервничал, решил переменить тему и спросил:
- Я совсем не удивлен, обнаружив тебя здесь. Он один из тех, кого ты
"запылил"?
Запылил. Вот тут я по-настоящему завелся. Слово это...
Выходило, что старого Пелега я "запылил"... Должно быть, когда я
разозлился, что-то во мне изменилось, и они заметили. Только все равно
ничего не поняли, потому что мама тут же сказала:
- Я, конечно, не собираюсь критиковать, сынок, но негоже это -
гордиться даром Господним. Потому-то мы тебя и отыскали - мы хотим научить
тебя истине, объяснить, почему Господь призвал тебя в число избранных. И
не следует тебе восславлять себя, даже если ты способен поражать своих
врагов насмерть. Восславь за это Господа нашего и благословляй имя его,
ибо мы всего лишь слуги его.
Меня чуть не стошнило, ей-богу - так я на них разозлился. Нет, ну надо
же! Да старый Пелег стоил в десять раз больше этих двоих лживых людишек,
которые вышвырнули меня, когда я даже материнскую титьку еще не пробовал.
А они считали, что за его ужасные страдания и смерть я должен восславить
Господа! Я, может, не очень-то понимаю Бога: как-то он всегда
представлялся мне таким же задавленным и серьезным, как миссис Бетел, что
преподавала в воскресной школе, когда я был маленьким. Позже она умерла от
лейкемии. По большей части мне нечего было сказать Богу, но если это он
дал мне мою силу, чтобы сразить старого Пелега, если он хотел за это
восхвалений, то я бы ему тогда объяснил, что я о нем думаю... Только я не
на секунду им не поверил." Старый Пелег сам верил в Бога, и его Бог не мог
убить старого чернокожего только потому; что какой-то сопливый мальчишка
на него разозлился.
Однако я отвлекся... Именно в это мгновение отец впервые ко мне
прикоснулся. Руки у него тряслись. И не без причин: я был настолько зол,
что, случись такое годом раньше, он бы еще руку не успел убрать, а уже
истекал бы внутри кровью. Но с некоторых пор я приучил себя сдерживаться,
не убивать всех, кто ко мне прикоснется, когда я на взводе, и - странное
дело - эта дрожь в его руке вроде как меня успокоила. Я вдруг понял,
сколько им потребовалось силы духа, чтобы прийти на встречу со мной. Ведь
в самом-то деле, откуда им знать, что я их не убью? Но они тем не менее
пришли. Это уже кое-что. Даже если им приказал идти этот папаша Лем. Я
понял, как смело поступила мама, сразу поцеловав меня в щеку: ведь если бы
я собирался ее убить, она дала мне шанс сделать это, даже не попытавшись
ничего объяснить. Может, конечно, у нее такая стратегия была, чтобы
перетянуть меня на свою сторону, но все равно поступок смелый. И она не
одобряла, когда люди гордились убийствами, что тоже немного подняло ее в
моих глазах. Она не побоялась сказать мне об этом прямо в глаза. Короче, я
ей проставил сразу несколько плюсов. Может, она и выглядела, как это
пугало Тэмми Баккер, но при встрече с сыном-убийцей поджилки у нее
тряслись меньше, чем у папаши.
Затем он тронул меня за плечо, и мы пошли к машине. "Линкольн" -
видимо, они решили произвести на меня впечатление. Но я в тот момент думал
только о том, как было бы в приюте, если бы детскому дому перепало столько
денег, сколько стоит эта машина, даже сколько она стоила пятнадцать лет
назад. Может, у нас была бы тогда нормальная баскетбольная площадка. Или
приличные игрушки вместо тех поломанных, что люди просто отдают в приюты.
Может, нормальные штаны, чтобы у них хоть коленки не вытягивались. Я
никогда не чувствовал себя таким бедным, как в тот момент, когда сел на
бархатное сиденье машины и прямо мне в ухо заиграло стерео.
В машине ждал еще один человек. Тоже в общем-то разумно. Если бы я убил
их, кому-то надо было отогнать машину назад, верно? Хотя ничего особенного
он собой не представлял - в смысле "пыльности" или "искристости". Совсем
еле-еле светился, да еще и пульсировал от страха; Я сразу понял, почему: у
него в руках была повязка на глаза - явно для меня.
- Мистер Йоу, к сожалению, я должен завязать вам глаза, - сказал он.
Я несколько секунд молчал, отчего он еще больше испугался, решив, будто
я злюсь, хотя на самом деле до меня просто не сразу дошло, кто такой
"мистер Йоу".
- Это твоя фамилия, сынок, - сказал отец. - Меня зовут Джесс Йоу, а
твою маму - Минни Райт Йоу. Ну, а ты сам, соответственно, Мик Йоу.
- Вот те на, - пошутил я, но они восприняли это так, словно я смеюсь
над фамилией. Однако я так долго был Миком Уингером, что мне казалось
просто глупо называть себя теперь "Йоу", да и, сказать по правде, фамилия
и в самом деле смешная. Мама так ее произнесла, словно я должен гордиться
этой фамилией. Для них Йоу- имя избранного народа. Так что их здорово
задело, когда мне вздумалось пошутить, и, чтобы они почувствовали немного
лучше, я позволил Билли - так звали того человека в машине - завязать мне
глаза.
Ехали мы долго, все по каким-то проселочным дорогам, и разговоры
вертелись вокруг их родственников, которых я никогда не встречал, но
которые мне, мол, непременно понравятся. Во что мне верилось все меньше и
меньше, если вы понимаете, что я имею в виду. Потерянный ребенок
возвращается домой, а ему завязывают глаза! Я знал, что мы едем примерно
на восток, потому что солнце по большей части светило в мое окно или мне в
затылок, но точнее сказать не мог. Они лгали мне, постоянно что-то
скрывали и просто боялись меня. Тут, как ни смотри, не скажешь, что ждали
с распростертыми объятиями. Мне определенно не доверяли. Скорее они даже
не знали, как со мной быть. Что, кстати, очень напоминает, как со мной
обращаетесь вы сами, и мне это нравится не больше, чем тогда, - я уж,
извините, заодно и пожалуюсь... Я хочу сказать, что рано или поздно вам
придется все-таки решить, пристрелить меня или выпустить на свободу,
потому что, сидя в этой камере, как крыса в коробке, я не смогу
сдерживаться очень долго. Разница только в том, что в отличие от меня
крыса не может отыскать вас мысленно и отправить на тот свет. Так что
давайте решайте: или вы мне верите, или вы меня кончаете. По мне так
лучше, чтоб поверили, потому что пока я дал вам больше причин верить мне,
чем у меня самого для доверия к вам.
Короче, мы ехали около часа. За это время вполне можно было добраться
до Уинстона, Рринсборо или Данвилла, и, когда мы наконец прибыли, никто в
машине уже не разговаривал, а Билли, судя по храпу, так вообще заснул.
Я-то, конечно, нет. Я смотрел. Поскольку "искры" я вижу не глазами, а
чем-то еще - как если бы мои собственные "искры" сами чувствовали "искры"
других, - я прекрасно видел всех, кто сидит в машине, знал, где они и что
чувствуют. Надо сказать, что я всегда умел угадывать про людей, даже когда
у них ни "искр" и ничего такого, но тут я в первый раз оказался рядом с
"искристыми". В общем, я сидел и просто наблюдал, как мама и отец
"взаимодействуют", даже когда они не касаются друг друга и не
разговаривают - маленькие всполохи злости, страха или... Я искал
проявления любви, но так ничего и не увидел, а я знаю, как должно
выглядеть это чувство, потому что оно мне знакомо. Они были как две армии,
расположившиеся на холмах друг напротив друга и ждущие конца перемирия.
Настороженные. Пытающиеся незаметно выяснить, что же предпримет противник.
И чем больше я понимал, что думает и чувствует моя родня, тем легче мне
было понять, что собой представляет Билли. Когда научишься читать большие
буквы, с маленькими тоже все становится ясно, и мне, помню, пришло в
голову, что я смогу научиться понимать даже тех людей, у которых нет
никаких "искр". Такая вот появилась у меня мысль, и со временем я понял,
что это в общем-то правда. У меня теперь практики побольше, поэтому
"искристых" я могу читать издалека, и обычных тоже могу - немного - даже
сквозь стены и окна. Но все это я понял позже. И про то, кстати, что вы
наблюдаете за мной с помощью зеркал. Я и ваши провода от микрофонов вижу в
стенах.
Короче, именно тогда, в машине, я впервые начал видеть с закрытыми
глазами по- настоящему - форму биоэлектрической системы, цвет, ее
переплетение, скорость, ритм, течение и все такое. Я уж не знаю, верные ли
слова использую, потому что на эту тему не так много написано. Может, у
того шведского профессора есть какие-нибудь научные названия, а я могу
только описать, как все это чувствую. За тот час, что мы ехали, я здорово
наловчился и мог точно сказать, что Билли жутко боится, но не только меня,
а больше маму с отцом. На меня он злился, завидовал. Боялся, конечно,
тоже, но в основном злился. Я сначала подумал, он заводится оттого, что я
появился неизвестно откуда, да еще и более "искристый". Но потом до меня
дошло, что ему скорее всего этого даже не разглядеть, у него просто не
хватит способности отличить одного человека от другого.
Минут десять мы ехали по насыпной дороге из гравия, потом свернули на
грунтовую, сплошь из кочек, а затем снова выбрались на ровный асфальт,
проехали ярдов сто и остановились. Я не стал ждать и в ту же секунду
сорвал с глаз повязку.
Вокруг - целый городок, дома среди деревьев, над крышами - ни одного
просвета. Пятьдесят, может, шестьдесят домов, некоторые очень большие, но
за деревьями их почти не было видно: лето все-таки. Дети бегают - от
маленьких чумазых сопляков до таких же, как я, возрастом. Надо сказать, в
приюте мы и то чище были. Но здесь все "искрились". В основном, как Билли,
то есть чуть-чуть, но сразу стало понятно, почему они такие грязные: не
каждая мать рискнет запихивать ребенка в ванну, если он, разозлившись,
может наслать на нее какую-нибудь болезнь.
Времени было, наверно, уже половина девятого, но даже самые маленькие
еще не спали. Они, видимо, разрешают своим детям играть до тех пор, пока
те сами не свалятся с ног и не заснут. Я еще подумал тогда, что приют в
каком-то смысле пошел мне на пользу: я по крайней мере знал, как себя
вести на людях, - не то что один из мальчишек, который расстегнул штаны и
пустил струю прямо при всех. Я вышел из машины, а он стоит себе, дует и
смотрит на меня как ни в чем не бывало. Ну прямо как собака у дерева. Если
бы я выкинул такой фортель в детском доме, мне бы здорово всыпали.
Я знаю, как вести себя, например, с незнакомцами, если нужно доехать
куда-то автостопом, но в большой компании теряюсь: из детского дома не
очень-то приглашают, так что опыта у меня никакого. Короче, "искры" там
или нет, я все равно вел себя сдержанно. Отец хотел сразу отвести меня к
папаше Лему, но мама решила, что меня нужно привести в порядок с дороги.
Она потащила меня в дом и сразу отправила в душ, а когда я вышел, на столе
ждал сандвич с ветчиной. Рядом, на льняной салфетке, стоял высокий стакан
с молоком, таким холодным, что аж стекло запотело... Примерно то самое, о
чем мечтают приютские мальчишки, когда думают, как это здорово - жить с
мамой. А то, что ей далеко до манекенщицы из каталога, так это бог с ним.
Сам - чистый, сандвич - вкусный, а когда я поел, она мне еще и печенье
предложила.
Все это, конечно, было приятно, но в то же время я чувствовал себя
обманутым. Опоздали, намного, черт побери, опоздали. Мне бы все это не в
семнадцать лет, а в семь...
Но она старалась, и в общем-то это не совсем ее вина. Я доел печенье,
допил молоко и взглянул на часы: уже десятый час пошел. Снаружи стемнело,
и большинство ребятишек все-таки отправились спать. Затем пришел отец и
сказал:
- Папаша Лем говорит, что он не становится моложе.
Патриарх семейства ждал нас на улице, в большом кресле-качалке на
лужайке перед домом. Толстым его не назовешь, но брюшко он отрастил.
Старым тоже вряд ли кто назвал бы, однако макушка у него была лысая, а
волосы по краям жидкие, тонкие и почти белые. Вроде не противный, но губы
мягкие, и мне не понравилось, как они шевелятся, когда он говорит.
Впрочем, какого черта? Толстый, старый и противный - я его возненавидел
с первой же секунды. Мерзкий тип. Да и "искрил" он не больше, чем мой
отец, - выходило, что главный тут вовсе не тот, у кого больше
способностей, которые отличают нас от других людей. Я еще подумал:
интересно, насколько он мне близкий родственник? Если у него были дети и
они выглядели так же, как он, их просто из милосердия следовало утопить
сразу же.
- Мик Йоу, - обратился он ко мне. - Дорогой мой Мик, мальчик мой
дорогой...
- Добрый вечер, сэр, - сказал я.
- О! Он еще и воспитанный. Мы правильно поступили, жертвуя так много
детскому дому. Они отлично о тебе позаботились.
- Вы переводили приюту деньги? - спросил я. Если они действительно
переводили, то уж никак не "много".
- Да, кое-что. Достаточно, чтобы покрыть твое довольствие, проживание и
христианское воспитание. Но никаких излишеств, Мик. Ты не должен был
вырасти размазней, наоборот, сильным и твердым. И ты должен был познать
лишения, чтобы уметь сострадать. Господь Бог наградил тебя чудесным даром,
великой своей милостью, огромной Божьей силой, и мы обязаны были
позаботиться, чтобы ты оказался достоин чести сидеть на Божьем пиру.
Я только что не обернулся - посмотреть, где тут телекамера. Ну прямо
как проповедник телевизионный. А он продолжает:
- Ты уже сдал первый экзамен, Мик. Простил своих родителей за то, что
они оставили тебя сиротой. Ты послушался святой заповеди "Почитай отца
твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь,
Бог твой, дает тебе". Если бы ты поднял на них руку. Господь сразил бы
тебя на месте. Истинно тебе говорю: все это время ты был под прицелом двух
винтовок, и если бы родители ушли без тебя, ты бы пал замертво на этом
кладбище черномазых, ибо Господь не терпит непослушания.
Я не знал, хочет ли он меня на что-то спровоцировать или просто
напугать, но, так или иначе, это подействовало.
- Господь выбрал тебя служить ему, Мик, так же, как и всех нас.
Остальной мир этого не понимает. Но прадед Джейк узрел свет. Давно, еще в
1820-м, он увидел, что все, на кого обращена его ненависть, отправляются
на тот свет, хотя он и пальцем о палец не ударяет. Поначалу он думал, что
стал как те старые ведьмы, которые напускают на людей порчу, чтоб люди
волей дьявола иссыхали и умирали. Но он чтил Господа нашего и не имел с
Сатаной ничего общего. Жизнь его проходила в суровые времена, когда
человека запросто могли убить в ссоре, но прадед Джейк никогда не убивал.
Даже не ударил никого кулаком. Он был мирным человеком и всегда держал
свою злость в себе, как и повелевал Господь в Новом Завете. Ясно, он не
служил Сатане.
Папаша Лем говорил так громко, что его голос разносился над всем
маленьким городком, и я заметил, как вокруг нас собираются люди. В
основном взрослые и несколько подростков - может быть, послушать папашу
Лема, но скорее всего посмотреть на меня, потому что, как и говорила та
леди в Роаноке, среди них не было ни одного даже наполовину такого
"искристого". Не знаю, понимали ли они, но я-то видел. По сравнению с
обычными людьми все они были достаточно "пыльные", но если сравнивать со
мной - или даже с моими родителями - они еле-еле светились.
- Он изучал святое писание, чтобы понять, почему же его враги умирают
от опухолей, кровотечений, чахотки и внутренней гнили, и нашел-таки стих в
Книге Бытия, где Господь говорит Аврааму: "Я благословлю благословляющих
тебя и злословящих тебя прокляну". В сердце его воцарилось понимание, что
Господь избрал его так же, как и Авраама. И когда Исаак передал
благословение Божье Иакову, он сказал: "Да послужат тебе народы, и да
поклонятся тебе племена; будь господином над братьями твоими, и да
поклонятся тебе сыны матери твоей; проклинающие тебя - прокляты;
благословляющие тебя - благословенны!" И заветы главы рода снова
воплотились в прадеде Джейке, ибо кто проклинал его, был проклят Господом.
Надо сказать, когда папаша Лем произносил эти слова из Библии, голос
его звучал, как сам глас Господень. Меня прямо какой-то восторг охватил, я
чувствовал, что это Господь дал моей семье такую силу. И, как сказал
папаша Лем, всей семье, ибо ведь Господь обещал Аврааму, что детей у него
будет столько же, сколько звезд на небе, - явно больше, чем те, о которых
Авраам знал, потому как телескопа у него не было. И теперь, мол, этот
завет переходит к прадеду Джейку - так же, как тот, в котором говорится:
"...и благословятся в тебе все племена земные". Ну, а прадед Джейк засел
изучать Бытие, чтобы исполнить Божьи заветы, как древние патриархи. Он
увидел, как они старались жениться только на своих, - помните, .Авраам
женился на дочери своего брата Саре, Исаак женился на двоюродной сестре
Ребекке, Иаков - на сестрах Лии и Рахили... Прадед Джейк бросил свою
первую жену, потому что она "была недостойна" - видимо, не особенно
"пыльная", - и начал подкатывать к дочери своего брата, а когда тот
пригрозил убить его, если прадед Джейк хоть пальцем ее тронет, они
сбежали, а его брат умер от порчи, как случилось и с отцом Сары в Библии.
Я хочу сказать, что все у него вышло, как по святому писанию. Своих
сыновей он переженил на их сестрах, и у детей вдвое прибавилось
"искристости". Папаша Лем выдал маму за отца, хотя они росли вместе и
никогда особенно друг другу не нравились. Тем не менее он видел, что они
"особо избранные", а это означало, что более "искристых" просто не было. А
я, когда родился, стал вроде подтверждения правоты папаши Лема, потому как
Господь, мол, наградил их ребенком, который "пылил" сильнее, чем грузовик
на грунтовой дороге.
Особенно его интересовало, не успел ли я уже кого трахнуть. Он так и
спросил:
- Не проливал ли ты семя среди дочерей Измаила и Исава?
Папаша Лем заметил, что я ответил не сразу, и тут же прицепился:
- Не лги, сынок. Я вижу, когда мне лгут.
- Я просто стеснялся сказать, что у меня не было женщины, - говорю.
Папаша Лем махнул рукой девушке, что стояла в толпе, и она подошла
ближе. В общем-то очень даже ничего для такой глуши. Волосы немного
блеклые, слегка сутулится, и я бы не сказал, что слишком опрятная, но на
лицо очень даже ничего, и улыбка хорошая. Короче, симпатичная девчонка, но
не в моем вкусе, если вы меня понимаете.
Папаша Лем нас тут же и познакомил: оказалось, она - его дочь. Видимо,
этого стоило ожидать. Вдруг он говорит:
- Пойдешь за этого мужчину?
Она посмотрела на меня, ответила: "Пойду", - улыбнулась своей широкой
улыбкой, и тут все это началось снова, как с той леди в Роаноке, только
раза в два сильнее, потому что та вообще едва "искрила". Я стоял как
вкопанный, а мысли все крутились вокруг одного: как, мол, мне хочется
раздеть ее и сделать прямо тут, пусть даже на глазах у всех.
И самое главное, мне это ощущение нравилось. Я хочу сказать, от такого
чувства не отмахнешься. Но какой-то частью своего сознания я все же не
поддался, и как будто мое второе "я" говорит мне: "Мик Уингер, бестолочь
ты этакая, в ней же нет ничего, она простая, как дверная ручка, а все эти
люди стоят и смотрят, как она из тебя дурака делает". И вот этой самой
частью сознания я начал заводиться, потому что мне не нравилось, как она
заставляет делать меня что-то против моей воли да еще на глазах у всех, а
больше всего меня допекло, что папаша Лем сидит и смотрит на свою дочь и
на меня, словно мы в каком грязном журнальчике.
Но тут такое дело: я, когда завожусь, начинаю "искрить" еще сильнее, и
чем больше завожусь, тем больше вижу, как она это делает - будто магнит,
который тянет меня к ней. И как только мне подумалось про магниты, я взял
все свои "искры" и пустил в дело. Она по-прежнему "искрила", но все шло
обратно, и ее в ту же секунду словно вовсе не стало. Я, конечно, видел ее,
но почти не замечал. Как будто ее и нет.
Папаша Лем вскочил, все остальные заохали. И, понятное дело, девица
перестала в меня "искрить", упала на колени, и ее тут же вывернуло. Должно
быть, у нее желудок был слабый, или, может, я немного перестарался. Она
"искрила" в меня изо всех сил, и когда я пустил все это обратно в нее да
еще и сделал наоборот... Короче, ее пришлось поднимать, потому что сама
она едва держалась на ногах. Да еще и распсиховалась, плакала и кричала,
что я отвратительный урод - может, мне бы даже обидно стало, но только в
тот момент я больше испугался.
Папаша Лем выглядел как сам гнев Господен.
- Ты отверг святое таинство брака! Ты оттолкнул деву, уготованную тебе
Господом!
Должен сказать, что я тогда еще не во всем разобрался, иначе я, может,
и не боялся бы его так сильно. Но кто его знает, думал я, вдруг он прямо
сейчас убьет меня раковой опухолью? А уж в том, что он может просто
приказать людям забить меня насмерть, я даже не сомневался. Так что
испугался я не зря. Нужно было срочно придумать что-то, чтобы он не
злился, и, как оказалось, я не так уж плохо придумал: сработало ведь...
Спокойно так, изо всех сил сдерживаясь, я говорю:
- Эта дева меня недостойна. - Не зря же я смотрел всех этих
проповедников по ящику: в памяти кое-что застряло, и я знал, как говорить
словами из Библии. - Она недостаточно благословлена, чтобы стать мне
женой. Даже до моей мамы ей далеко. Господь наверняка приготовил для меня
кого-то получше.
- Да, верно, - сказал папаша Лем, и теперь уже вовсе не как
проповедник; теперь на проповедника больше походил я, а он говорил тихо и
спокойно: - Ты думаешь, я этого не знаю? Во всем виноваты проклятые дети
Исава, Мик... У нас было пятеро девочек - и гораздо более "пыльных", чем
она, - однако нам пришлось отдать их в другие семьи, потому что они были
вроде тебя: даже не желая того, они просто убили бы своих родителей.
- Но меня-то вы вернули.
- Ты остался в живых, Мик, так что с тобой, согласись, было гораздо
легче.
- Вы имеете в виду, что никого из них уже нет?
- Дети Исава, - повторил он. - Троих они застрелили, одну задушили, а
тела пятой мы так и не нашли. Ни одна из них не дожила до десяти лет.
Я сразу вспомнил, как та леди в Роаноке говорила, что не один раз
смотрела на меня через перекрестье прицела. Однако она сохранила мне
жизнь. Я не знал, зачем. И черт побери, до сих пор не знаю. Зачем, если вы
собираетесь держать меня взаперти до конца жизни? С таким же успехом можно
было прострелить мне башку лет в шесть, и я прямо сейчас могу назвать
целый список людей, которые остались бы тогда жить. Короче, если вы меня
не выпустите, благодарить мне вас не за что.
Но папаше Лему я сказал, что ничего не знал, жаль, мол, сочувствую.
- Мик, - сказал он, - ты вправе быть разочарованным, поскольку Господь
облагодетельствовал тебя такой великой силой. Но, клянусь тебе, из всех
наших девушек брачного возраста моя дочь самая достойная. Я не пытался
всучить ее тебе, потому что она моя дочь, - это было бы святотатством, а я
неизменно служу Господу. Люди подтвердят, что я не предложил бы тебе свою
дочь, не будь она самой достойной.
Если она у них самая лучшая, подумал я, то законы против кровосмешения
не зря придумали. Но папаше Лему сказал:
- Тогда, может быть, стоит подождать: наверняка есть кто-то моложе,
кому еще рано сейчас жениться. - Я вспомнил историю Иакова из воскресной
школы и, поскольку они так на этом Иакове помешались, добавил: - Помните,
Иаков ждал семь лет, прежде чем женился на Рахили. Я готов подождать.
Это на него уж точно произвело впечатление.
- У тебя воистину пророческая душа, Мик. Не сомневаюсь, что
когда-нибудь, когда Господь заберет меня к себе, ты займешь мое место. Но
я надеюсь, ты помнишь также, что перед Рахилью Иаков взял в жены ее
старшую сестру Лию.
Уродину, подумал я, но промолчал. Просто улыбнулся и сказал, что
запомню и что, мол, об этом вполне можно поговорить и завтра, а сейчас уже
поздно, я устал, и со мной много чего случилось, что надо обдумать. Потом
совсем уже разошелся - в смысле библейских дел - и добавил:
- Помните, Иаков, перед тем как увидеть во сне лестницу, лег спать?
Все рассмеялись, но папаша Лем еще не успокоился. Он согласился, что со
свадьбой можно несколько дней подождать, но один вопрос ему хотелось
выяснить сразу. Он посмотрел мне в глаза и сказал:
- Мик, тебе придется сделать выбор. Господь говорил, что кто не с ним,
тот против него. Иисус говорил: сегодня избери, кому служить будешь. И
Моисей говорил: "Во свидетели пред вами призываю небо и землю: жизнь и
смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил
ты и потомство твое".
Я так думаю, что яснее и не скажешь. Мне предоставили выбирать: либо
жить среди избранного народа, среди этих чумазых детишек, под властью
мерзкого старика, который будет указывать, на ком мне жениться, и решать,
буду ли я воспитывать своих детей, либо уйти, чтобы мне разнесли башку
выстрелом из винтовки, или, может, напустить на меня рак - я не знал, как
они решат: прикончить меня быстро или медленно. Хотя им, пожалуй, лучше
было сделать это быстро, чтобы я не успел пролить семя среди дочерей
Исава.
Ну и я пообещал ему, как мог искренне, что буду, мол, служить Господу и
жить среди них до конца своих дней. Я уже говорил, что не знал, чувствует
ли он вранье на самом деле, но папаша Лем кивнул и улыбнулся - вроде как
поверил. Однако я-то знал, что это ложь, а значит, он мне не поверил, то
есть, как говорил сын мистера Кайзера, Грегти, я в дерьме и по самые уши.
Более того, хотя он изо всех сил старался это скрыть, улыбался и внешне
никак себя не выдавал, он знал, что я вовсе не собираюсь жить с этими
психами, которые засаживали своим сестрам и оставались такими же темными,
как в прошлом веке. А это означало, что он уже планирует убить меня и,
видимо, не когда-нибудь, а скоро.
Впрочем, ладно, я лучше скажу здесь правду: на самом деле я усомнился,
что он мне поверил, только по дороге к дому. А когда мама отвела меня в
чистую симпатичную комнату на втором этаже и, предложив чистую симпатичную
пижаму, захотела забрать джинсы, рубашку и все остальное, чтобы привести
их в порядок, только тут я подумал, что в эту ночь одежда мне, возможно,
очень понадобится. Я здорово разозлился, пока она не отдала мне все назад,
явно испугавшись, что я с ней что-нибудь сделаю.
Мама вышла и спустилась вниз, я снова оделся, обулся и лег под одеяло.
Мне приходилось в свое время ночевать на улице, так что спать в одежде
было делом привычным. А вот то, что пришлось влезть на простыню в
ботинках, прямо-таки не давало мне покоя.
Лежа в темноте, я пытался придумать, что делать дальше. Вдруг я понял,
что вижу в темноте. Не глазами, разумеется, вижу, а чувствую, как
передвигаются вокруг люди. Поначалу не очень далеко и не очень четко, но
по крайней мере я ощущал ближних, тех, кто в доме. Воспринимая их сигналы
- то в ритмах сна, то движущиеся, - я неожиданно для себя начал понимать,
что всегда чувствовал людей, только не осознавал этого. Они не "искрили",
но я знал, где они - словно тени, плавающие где-то в мыслях. Как в тот
раз, когда Диз Риддл в десять лет получил свои первые очки и вдруг начал
прыгать и вопить от радости, потому что увидел столько всего нового.
Вернее, он всегда видел разные вещи, но в половине случаев не знал, что
это такое. Например, рисунки на монетах: он чувствовал, что на монетах
есть какой-то рельеф, но только в очках увидел, что это рисунки, надписи и
все такое. Вот и со мной случилось примерно то же самое.
Я увидел у себя в голове целую картину, где тут и там обозначались
люди: и чем больше я старался, тем лучше видел. Однако я не видел стен и
не понимал, где кто находится: на кухне, или в туалете, или еще где.
Приходилось напряженно думать, и это отбирало все силы. Единственное, что
помогало, это электропроводка под током, так что, когда был включен свет,
или электрические часы, или еще что-то, я видел такую тонкую линию, едва
заметную, бледнее даже, чем тени людей. Не бог весть что, но по крайней
мере я мог иногда догадаться, где проходят стены.
И если я не мог сказать, кто есть кто, то, во всяком случае, мог
угадать, кто что делает. Например, кто спит, а кто нет. Не ясно было
также, где взрослые, а где дети, потому что я ощущал не размер, а яркость,
и только по яркости определял, кто из них близко, а кто далеко.
- Мне, можно сказать, повезло, что я выспался днем, когда тот тип вез
меня от Роанока до Идена. Вернее, везение тут сомнительное, поскольку мне
совсем не хотелось в Идеи, но по крайней мере я отоспался, а значит, мог
продержаться дольше и выждать, пока все не улягутся.
В соседнем доме их было несколько. Я не сразу разобрался, кто там кто,
- трое из них здорово "искрили", и поначалу мне показалось, что они просто
ближе других, - но потом я сообразил, что это, наверно, родители и папаша
Лем плюс еще кто-то. Короче, они там посовещались какое-то время, потом
закончили, и все, кроме папаши Лема, перешли в мой дом. Я не знал, о чем
шел разговор, но чувствовал, как они напуганы и злы. Впрочем, больше
напуганы. Я тоже здорово испугался, но заставил себя успокоиться, чтобы
ненароком кого-нибудь не убить. Таким образом я и держал себя в руках,
чтобы не очень заряжаться и "искрить", - пусть думают, что сплю. Они
видели хуже меня, так что это могло помочь. Сначала я думал, все заявятся
наверх и прикончат меня, но нет, они остались ждать внизу, и только один
из них поднялся на второй этаж. Однако он даже не зашел ко мне - только
прошелся по другим комнатам, разбудил спящих и заставил спуститься вниз, а
потом выгнал из дома.
Это меня еще больше напугало. Тут уже никаких сомнений не оставалось:
они не хотели, чтобы я "искранул" кого-нибудь поблизости, когда на меня
набросятся. Хотя с другой стороны, подумал я, это неплохой признак: боятся
- и правильно. Я мог протянуться дальше их всех и ударить сильнее. Кроме
того, когда я вернул дочери папаши Лема то, что та на меня наслала, они
поняли, что я способен отразить их удар, если им вздумается меня
"запылить". Разумеется, они не знали, на что я еще способен.
Но я этого и сам тогда не знал.
Наконец все выбрались из дома, кроме той компании на первом этаже.
Вокруг дома тоже стояли - может, кто следил за мной, может, просто так, но
я решил, что выбираться через окно будет рискованно.
Затем кто-то снова двинулся наверх. Сгонять вниз больше было некого,
так что, понятно, шли по мою душу. Всего один человек, но легче от этого
не становилось - любой взрослый, умеющий управляться с ножом, мог бы,
наверно, со мной справиться. Я еще не совсем вырос - во всяком случае,
надеюсь, - а драться мы в приюте особенно не дрались. Так, мутузили друг
друга во дворе, но это несерьезно. Я даже пожалел на мгновение, что не
занялся в свое время "кунгфу" вместо того, чтобы просиживать за
учебниками, стараясь наверстать недоученное в приютской школе. Мертвому ни
математика, ни другие науки уже не понадобятся.
Хуже всего было то, что я его не видел. Может, на самом деле они просто
убрали из дома всех детей, чтобы, проснувшись утром, меня не разбудили.
Может, они хотели как лучше. А этот, на лестнице, поднимался, чтобы
проверить, все ли у меня в порядке, или принести чистую одежду, или еще
что, кто его знает? Я ведь не знал наверняка, что он хочет меня убить, -
как же я мог "искрануть" его, не будучи уверен? Но если это действительно
так, тогда, конечно же, лучше было бы разделаться с ним, прежде чем он
доберется до меня...
Так или иначе, решать мне не пришлось. Пока я лежал и думал, что
делать, он поднялся по лестнице, подошел к двери, повернул ручку и вошел в
комнату.
Я старался дышать мелко и ровно, как спящий. И старался не "искрить"
слишком сильно. Если он просто проверяет, то сейчас уйдет.
Человек не ушел. Двигался он очень тихо, чтобы я случайно не проснулся.
И напуган был дальше некуда. Так напуган, что я сразу понял: он здесь
отнюдь не для того, чтобы подоткнуть мне одеяло или пожелать спокойной
ночи.
И я решил его "искрануть". Но оказалось, у меня нет никаких "искр"! В
смысле, я не злился и ничего такого. Я никогда раньше не пробовал убивать
кого-нибудь специально, это всегда случалось, когда я уже был на взводе и
просто терял над собой контроль. И сейчас это стремление успокоиться так
на меня подействовало, что я не мог ничего сделать. Ни одной лишней
"искры" у меня не было, только обычная светящаяся тень, а он уже стоял
рядом, и времени совсем не осталось, так что я просто скатился с кровати.
В его сторону, что, может быть, глупо - я мог напороться на нож, - но ведь
я еще не знал наверняка, что у него есть нож. Я думал, собью его с ног или
толкну.
Я его толкнул и грохнулся на пол, но он устоял и даже успел полоснуть
меня по спине. Не очень сильно, больше рубашке досталось, но, поняв, что
он с ножом, я ужасно испугался, вскарабкался на ноги и на четвереньках
отполз в сторону. Света от окна не было, и мы ходили будто в большом
темном шкафу. Я не видел его, он - меня. Вернее, я-то видел - или по
крайней мере чувствовал, где он, - и теперь сам "искрил", как
ненормальный, так что этот человек тоже должен был меня видеть, если
только они не послали кого-то с совсем уж слабыми способностями.
Но оказалось, так оно и есть. Он просто топтался по комнате и, видимо,
надеясь меня зацепить, размахивал ножом - я слышал свист. Меня он просто
не видел.
А я все это время старался завестись, но ничего не выходило. По желанию
никогда нельзя разозлиться. Может быть, у хорошего актера это получится,
но я не актер. Короче, я был напуган и "искрил", но никак не мог послать
импульс в него. И чем больше об этом думал, тем спокойнее становился.
Вроде как всю жизнь носишь с собой автомат и время от времени случайно
отправляешь на тот свет людей, которым совсем не желаешь зла, а когда тебе
в первый раз действительно нужно кого-нибудь пристрелить, автомат заедает.
Я перестал злиться. Просто сидел там, понимая, что скоро умру и что
наконец научился держать себя в руках, не убивая людей направо и налево, -
мне уже совсем не хотелось покончить с собой, но как раз теперь-то меня и
прикончат. Только у них не хватило духу сделать это в открытую, и они
отправили человека перерезать мне глотку во сне. Мои дорогие любящие
родители, которых я не видел столько лет, тоже были на том совещании, где
все это решалось. Черт, папочка и сейчас стоял внизу, ждал, когда убийца
спустится вниз и скажет, что со мной покончено. Будет ли он меня
оплакивать? Нет, мол, больше на свете моего маленького мальчика... Лежит
теперь Мик в сырой, холодной земле...
И вот тут-то я завелся по-настоящему. Все очень просто. Не надо
специально себя заводить, надо лишь подумать о чем-то таком, что тебя
разозлит. Я уже весь "искрил" от страха, а тут еще и завелся, так что
теперь во мне этого дела оказалось больше, чем нужно. Только выпустив свой
импульс, я послал его не в того типа, что топтался с ножом по комнате.
Огненный шар во мне сам рванулся вниз, через пол, и прямо в моего дорогого
папочку. Я слышал, как он кричит. Он сразу все почувствовал, И я
почувствовал. Я ведь не собирался этого делать. Мы впервые встретились
всего за несколько часов до того, но он ведь был моим отцом, а ему
досталось больше, чем доставалось от меня кому-нибудь другому за всю мою
жизнь. Я не собирался убивать отца, ей-богу. Это же дико.
Потом я вдруг словно ослеп. В первую секунду мне показалось, что это
ответный импульс, "искры", но я тут же понял, что включился верхний свет в
комнате. До человека с ножом наконец дошло, что ему же будет лучше, когда
видно, что делаешь. К счастью, свет ослепил его так же, как и меня, иначе
я бы и понять ничего не успел, а он уже всадил бы в меня нож. Пока он
моргал, я успел перебраться в дальний угол комнаты.
Надо сказать, я никакой не герой, но в тот момент подумал, что брошусь
на этого типа.
Потом я вдруг сообразил. Идею подсказали провода в стенах с бегущим по
ним током. Это ведь электричество, и та леди в Роаноке говорила про мою
"биоэлектрическую систему", так что я подумал: вдруг что-то получится?
Сначала я хотел что-нибудь закоротить, устроить короткое замыкание, но
во мне не настолько много электричества. Затем решил попробовать вроде как
подключиться к сети, чтобы добавить силы своим импульсам, но вовремя
одумался, потому как это все равно что сесть на электрический стул. Может,
мне это и удалось бы, но тут, если ошибешься, то уже точно конец.
Однако кое-что я все-таки мог. Рядам на столике стояла лампа. Я содрал
с нее абажур и швырнул его в того типа - он все еще стоял у двери и
соображал, что это за крик - раздался внизу. Я схватил лампу, включил ее,
а затем разбил лампочку о столик - посыпались искры, и она погасла.
Я держал лампу в руке, как дубину, чтобы он подумал, будто я именно так
и собираюсь ею воспользоваться. Наверно, если бы мой план не сработал, я
бы так и поступил - попытался бы выбить нож лампой. Но пока он смотрел на
меня, готовясь броситься вперед, я вроде как ненамеренно опустил лампу
разбитым концом на кровать и воспользовался своими "искрами", скопившимся
во мне зарядом злости. Я не мог метнуть заряд в того типа - вернее, мог,
но это было бы как с водителем автобуса: смерть, например, от рака легкого
через шесть месяцев. К тому времени я бы уже полгода как дал дуба от
многочисленных ножевых ран.
Короче, я качал "искры" и гнал их по руке, а затем дальше, через всю
лампу, словно растягивал свою тень. И получилось! "Искры" текли до конца
лампы и накапливались там беспрерывно, а я тем временем думал о том, как
папаша Лем решил убить меня, потому что я посчитал его дочь уродиной, и
как он заставил меня убить отца, хотя я и знал-то его меньше, чем полдня,
и все это время заряжался, заряжался...
Наконец зарядился достаточно, и внутри разбитой лампочки начали
проскакивать искры - прямо по простыне. Настоящие искры, которые я не
только чувствовал, но и видел. Через две секунды постель вспыхнула, и вот
тут-то я размахнулся лампой, вырвал шнур из розетки и швырнул ее в этого
типа. Он присел, а я в ту же секунду сгреб с постели горящее покрывало и
бросился на него. Я не знал, на ком из нас раньше загорится одежда, но
подумал, что это будет слишком для него неожиданно, и он не догадается
ткнуть меня ножом через покрывало. Так и вышло: он выронил нож и попытался
сбросить с себя покрывало, что ему не очень-то удалось. Затем он рванулся
к двери, но я двинул его носком ботинка по лодыжке, и он растянулся на
полу, все еще сражаясь с покрывалом.
Я схватил его нож и полоснул ему по ноге, сзади. Нож оказался острый,
как бритва. Может, я был здорово зол и испуган и потому полоснул сильнее,
чем мне казалось, но получилось чуть не до самой кости. Он все еще боролся
с горящим покрывалом и кричал, кровь хлестала, а огонь уже перекинулся на
обои, и я подумал, что у меня будет больше шансов смыться, когда им
придется тушить пожар.
Еще я подумал, что не очень-то далеко убегу, если сгорю вместе с домом,
и понял, что человек, который пришел меня убивать, уже горит. Это сделал с
ним я, сделал что-то столь же ужасное, как рак. Но мне было все равно: я
убил столько народа, что теперь это никак меня не задело, тем более что он
сам пытался меня убить. И никакой жалости к нему я не испытывал, потому
что старому Пелегу было ничуть не лучше. По правде сказать, мне даже стало
легче - я вроде как поквитался с ними за смерть Пелега, хотя на самом деле
обоих убил я сам. И если вы спросите, как можно сквитаться за Пелега, убив
кого-то еще, то я скажу, что в этом все-таки есть какой-то смысл, - я ведь
по их вине рос в приюте, а не там, среди своих. А может, смысл был в том,
что этот тип заслуживал смерти, а старый Пелег - нет, и тот, кто
заслуживал, должен был умереть смертью такой же страшной. Не знаю. Я тогда
об этом и не раздумывал. Просто слышал, как он кричит, но даже не хотел
ему помочь... Нет, я не злорадствовал, не думал: "Гори, сволочь, так тебе
и надо", - но в то же время чувствовал, что я не человек - монстр,
чудовище, как мне всегда и казалось. Вроде тех, что бывают в фильмах
ужасов. А тут прямо как из фильма про какого-нибудь садиста-убийцу:
человек катается по полу, горит и кричит, а чудовище стоит посреди огня, и
ему хоть бы что.
Меня огонь даже не тронул. Все вокруг горит, а передо мной пламя словно
отступает - столько во мне искр от ненависти к самому себе, что ему просто
не подойти. Я с тех пор много об этом думал. В том смысле, что даже этот
шведский ученый не знает о биоэлектрических делах все до конца. Может
быть, когда я завожусь и начинаю сильно "искрить", получается так, что
меня нельзя убить. Может, эти генералы в гражданскую войну вот так и
скакали по полю боя под пулями, - или это про другого генерала, во вторую
мировую? - и ничего им не делалось. Может, когда ты слишком сильно
заряжен, с тобой просто ничего не может случиться. В общем, не знаю. Но
когда я решил двигаться и открыл дверь, горела уже вся комната и сама
дверь. Однако я просто открыл ее и вышел в коридор. Сейчас вот у меня на
руке повязка - это доказывает, что раскаленную дверную ручку я без всякого
вреда схватить все же не мог, но ни один человек не выжил бы там, а я
вышел, и хоть бы волосок пригорел.
Я не знал, кто есть в доме, но побежал вниз. Определять людей по искрам
мне еще было непривычно, так что я даже не догадался проверить. Просто
спустился вниз с этим окровавленным ножом в руке. Однако нож оказался не
нужен: все убежали еще до того, как я спустился на первый этаж. Все, кроме
отца. Он лежал посреди гостиной, сжавшись в комок, - голова в луже
блевотины, а зад в луже крови- и весь трясся, словно от холода. Я его в
самом деле убил, потому что внутри у него, наверно, ни одного живого места
не осталось. Скорее всего он меня даже не заметил. Но все-таки это был мой
отец, и даже чудовище не оставляет своего отца в горящем доме. Я хотел его
вытащить на улицу и схватил за руки.
Только я совсем забыл, что до предела заряжен. Едва я к нему
прикоснулся, как все эти искры просто рванулись из меня и обволокли его
целиком. Никогда раньше со мной такого не случалось - он весь засветился,
как будто часть меня самого, и словно утонул в моем сиянии. Я совсем этого
не хотел, но напрочь забыл, что мне нельзя его трогать. Я хотел спасти его
- попытаться спасти, - а вместо этого всадил в него такой заряд, какого
никогда никому еще не перепадало. Тут я просто не выдержал и закричал.
Потом все-таки вытащил отца на улицу. Он весь обмяк, но даже если я его
и убил, превратив все внутренности в желе, я не хотел, чтобы он оставался
в горящем доме. Мне только про это и думалось, а еще про то, что я должен
сам пойти в дом, подняться по лестнице, загореться и умереть. Но, как вы
догадываетесь, я ничего такого не сделал. Вокруг все орали: "Пожар! Пожар!
Близко не подходить!", - и я решил, что лучше, пока не поздно, смыться.
Тело отца лежало на лужайке перед домом. Мне показалось, я слышал
выстрелы, или это дерево трещало в огне - не знаю. Я обошел вокруг дома и
бросился к дороге, а когда на пути попадались люди, они просто разбегались
в стороны, потому что даже самый последний балбес в этой деревне мог
видеть мои искры - так я здорово завелся.
Бежал я, пока не кончился асфальт. Дальше шла грунтовая дорога. Луну
заволокло облаками, так что я почти ничего не видел и то и дело
наталкивался на кусты. Один раз я свалился и, оглянувшись назад, увидел
огонь. Горел уже весь дом и даже деревья над ним. Дождя и в самом деле
давно не было, так что деревья стояли сухие, и я подумал, что сгорит,
наверное, не один только дом, У меня даже возникла надежда, что они за
мной не погонятся.
Глупо, конечно, чего там говорить. Если уж они решили прикончить меня
только потому, что я отверг дочку папаши Лема, то как же они отреагируют,
когда я, считай, сжег их тайный городишко? Понятное дело, как только им
станет понятно, что я сбежал, они бросятся в погоню, и мне еще повезет,
если пристрелят сразу.
Я подумал: была не была- срежу через лес и где-нибудь спрячусь, но
потом решил, что лучше идти по дороге как можно дольше, пока не увижу свет
фар. Неожиданно дорога кончилась. Вокруг - одни кусты и деревья. Я
двинулся назад и попытался отыскать развилку. Долго плутал, как слепой в
траве, то и дело теряя колеи грунтовой дороги, и тут увидел свет фар в той
стороне, где горели дома, их уже горело по крайней мере три. Они наверняка
поняли, что городку конец, и, оставив лишь несколько человек, чтобы
вывести детей в безопасное место, бросились за мной в погоню. Во всяком
случае, я бы именно так и поступил, и черт с ним, с раком, они ведь
понимали, что всех сразу мне не одолеть. А я даже не мог отыскать дорогу.
Когда их машины окажутся достаточно близко, смываться будет уже поздно...
Только я собрался рвануть в лес, как прямо передо мной, футах в
двадцати, вспыхнули фары. Я чуть в штаны не напустил от испуга. "Все, -
подумал. - Теперь, Мик Уингер, тебе точно конец".
И вдруг слышу ее голос:
- Мик, идиот, что ты стоишь там, на свету, иди скорей сюда. Да, та
самая леди из Роанока. Я по-прежнему ее не видел, но узнал голос и рванул
к машине. На самом деле дорога не кончилась, просто свернула в сторону, и
она припарковалась как раз в том месте, где грунтовая дорога сходилась с
насыпной. Я подскочил к двери машины - не знаю уж, что это была за машина,
может, "Блейзер" с четырехколесным приводом, - но дверь оказалась заперта.
Она кричит, чтобы я скорей садился, а я кричу, что никак не открою, но
потом наконец дверь открылась, и я забрался внутрь. Она тут же подала
назад, развернула машину так резко, что я, не успев закрыть дверь, едва не
вывалился, и сказала:
- Ремень пристегни.
- Ты за мной следила? - спросил я.
- Нет, я просто устроила здесь пикник. И, черт побери, пристегни
наконец ремень!
Я пристегнул и обернулся назад. У поворота на насыпную дорогу
подрагивали пять или шесть пар огоньков - мы оторвались всего на милю.
- Мы искали это место много лет, - продолжала она. - Думали, они
обосновались в округе Рокингем. Выходит, мы здорово ошибались.
- А где мы сейчас?
- Округ Аламанс.
И тут я словно сорвался:
- Черт бы все побрал! Я убил там своего отца!
- Мик, ты только не злись на меня, только не заводись. Извини.
Успокойся. - Наверное, она больше ни о чем и думать не могла: лишь бы я не
разозлился и не убил ее ненароком. Но мне трудно ее осуждать, потому что
справиться с собой в тот раз мне едва оказалось по силам. Если б я не
сдержался, я бы ее точно прикончил. Еще и ладонь начала болеть - из-за
того, что я схватился за раскаленную дверную ручку, - и болела все сильнее
и сильнее.
Машину она вела умело.
Иногда мы вылетали на поворот так быстро, что ей приходилось ударять по
тормозам- мы скользили, и я каждый раз думал, что вот сейчас-то нам точно
конец. Однако она всякий раз возвращала машину на дорогу, и мы неслись
дальше.
У меня уже просто сил не осталось для переживаний. Я сидел с закрытыми
глазами, стараясь успокоиться, но потом вдруг вспомнил отца, лежащего в
крови и блевотине, хотя я его и невзлюбил сразу, но это все равно был мой
отец. И того типа вспомнил, что сгорел в моей комнате, - тогда меня это
совсем не трогало, но, сидя в машине, я снова испугался, разозлился и
возненавидел себя пуще прежнего. Я едва сдерживался, но не мог выпустить
эти искры, и мне очень хотелось умереть. Затем я понял, что банда, которая
за нами гналась, уже близко, и теперь я их чувствую. Вернее, нет, дело не
в том, что нас догоняли: просто они были так злы, что "искры" с них
сыпались, как никогда раньше. Ну я и решил: раз они так близко, значит, я
могу разрядиться. Взял и метнул в них весь свой заряд. Не знаю уж, попал я
там в кого или нет. Я даже не знаю, может ли моя биоэлектрическая система
действовать на таком расстоянии. Однако я сбросил все свои "искры", ничуть
не повредив леди, сидевшей за рулем.
Вскоре мы выехали на асфальт, и я только тут понял, что настоящей
бешеной езды мне видеть еще не приходилось: все, что я видел раньше, это
цветочки. Она жала на газ, смотрела на поворот дороги впереди и тут же
выключала свет, не доехав даже до половины изгиба дороги, - рехнуться
можно, но смысл в этом был. Они следовали за светом наших фар и, когда мы
их выключили, на какое-то время пропали из виду. Кроме того, не зная, что
впереди поворот, они могли слететь с дороги или по крайней мере замедлить
ход. Мы, понятное дело, тоже могли гробануться, но эта леди явно знала,
что делает.
Потом мы вылетели на прямой участок дороги с перекрестком впереди. Я
решил, что она свернет, но нет, она гнала машину дальше, в кромешную тьму.
Я уже начал думать, что мы вот-вот куда-нибудь вмажемся, но в этот
момент она сбросила газ, высунула руку в окно и мигнула фонариком. Ехали
мы довольно быстро, но короткой вспышки света хватило, чтобы дорожный знак
впереди сверкнул отражающей поверхностью, так что мы знали, где следующий
поворот, оказалось, дальше, чем я думал. Она, не сбавляя хода, миновала
поворот, затем следующий, каждый раз лишь мигнув вперед фонариком, и
только после этого снова включила фары.
Я оглянулся посмотреть, есть ли кто позади.
- Мы их потеряли!
- Тебе лучше знать.
Протянувшись назад своим полем, я попытался понять, где преследователи,
и, хотя они были здорово заряжены, на этот раз я их ед
