Орсон Скотт Кард. Подмастерье Элвин
страница №2
...м, тольконе я, никогда я так не поступлю".
Поэтому она бессильно опускается на землю, по-прежнему прижимая к себе
ребенка, и смотрит на реку, которая с таким же успехом может быть морем,
поскольку девочке все равно не перебраться на другой берег.
А может, кто-нибудь из бледнолицых поможет ей? Здесь, в Аппалачах, тех,
кто помогает беглым рабам, вешают. Но эта чернокожая рабыня-беглянка
слышала на плантации о белых, которые считают, что люди - это не
собственность, ими нельзя владеть. Есть и такие, которые говорят, мол,
чернокожие девочки обладают теми же правами, что и белые леди, а значит,
она вправе отказывать всем, кроме собственного законного мужа. Такие люди
скажут, что у этой девочки нельзя отнимать ребенка, нельзя допускать,
чтобы белый хозяин продал его в праздник и отослал малыша воспитываться в
какое-нибудь рабовладельческое поместье в Драйденшире, где мальчик будет
целовать ноги каждому господину, который скажет ему: "У-тю-тю!"
- О, твой малыш _счастливчик_, - твердят девочке. - Он вырастет в
особняке какого-нибудь важного лорда из Королевских Колоний. А там до сих
пор правит король, может быть, твой сын когда-нибудь _увидит_ его.
Она ничего не отвечает, только смеется про себя. У нее нет никакого
желания встречаться с королем. Ее папа был африканским королем, и его
убили, застрелили из винтовки. Португальские работорговцы показали ей, что
такое быть королем - это означает, что умираешь ты, как и все, кровь твоя
такого же красного цвета, как и кровь остальных людей, и точно так же ты
кричишь от боли, боишься - о, как замечательно быть королем, как здорово
встретиться с королем. Неужели белые люди верят этим вракам?
"Я им не верю. Я говорю, что верю, но на самом деле вру. Я не позволю
им забрать моего сыночка. Он внук короля, и я буду говорить ему об этом
каждый день, пока он будет расти. А когда он станет высоким, настоящим
королем, никто не ударит его палкой, иначе тут же получит сдачи. Никто не
заберет его женщину, чтобы разложить ее, как свинью на бойне, и засунуть в
нее ребенка-полукровку. Он не будет сидеть в своей хижине и плакать. Нет,
мэм, нет, сэр".
После этого она совершает запретную, злую, страшную, очень плохую вещь.
Она крадет две свечи и нагревает их над огнем. Потом мнет, как тесто,
добавляет молока из собственной груди, после того как ребенок пососал,
плюет в воск, а затем принимается месить и валять мягкую массу в пепле,
пока не получается куколка, похожая на чернокожую девочку-рабыню. На нее
саму.
Она прячет чернокожую куколку и идет к Толстому Лису, чтобы попросить
перьев огромного старого черного дрозда, которого Лис поймал намедни.
- Чернокожей девочке не нужны перья, - говорит Толстый Лис.
- Я делаю куколку для моего мальчика, - твердит она.
Толстый Лис смеется, он знает, что она врет.
- Из перьев черных дроздов куколок не делают. Никогда не слышал о
таких.
А черная девочка и говорит ему:
- Мой папа - король в Умбаване. Я знаю очень большую тайну.
Толстый Лис качает головой, он смеется и смеется.
- Что ты можешь знать? Ты даже по-английски толком говорить не умеешь.
Я дам тебе столько перьев черного дрозда, сколько пожелаешь, но когда твой
ребенок перестанет сосать, ты придешь ко мне, и я подарю тебе другого
малыша, на этот раз черненького.
Она ненавидит Толстого Лиса не меньше, чем Белого Хозяина, но у него
есть перья черного дрозда, поэтому она отвечает:
- Да, сэр.
Две полные пригоршни черных перьев уносит она. И смеется про себя. Она
будет далеко и давно мертва, Толстый Лис не засунет в нее своего ребенка.
Она покрывает чернокожую куколку перьями, и та превращается в маленькую
девочку-пташку. Очень сильная кукла, в ней есть молоко, слюна, а покрыта
она черными перьями. Очень сильная, всю жизнь из девочки высосет, но
мальчику не придется целовать ноги Белого Хозяина, Белый Хозяин никогда не
коснется его кнутом.
Темная ночь, луна еще не показывалась. Девочка выскальзывает из своей
хижины. Малыш сосет, поэтому не издает ни звука. Она привязывает ребенка к
груди, чтобы он не упал. Швыряет куколку в огонь. И тут начинает выходить
сила перьев, они пылают, горят, обжигают. Она чувствует, как огонь
вливается в нее. Она раскидывает в стороны свои крылья, о, как они велики,
и начинает бить ими, как бил тот старый дрозд, которого она видела. Она
поднимается в воздух, высоко в темное ночное небо, поднимается и летит
далеко-далеко на север, а когда восходит луна, она держит ее справа, чтобы
донести своего малыша до земли, где белые говорят, что чернокожая девочка
- не рабыня, мальчик-полукровка - не раб.
Наступает утро, появляется солнце, и она не может больше лететь. Это
как смерть, это как заживо умирать, думает она, шагая по земле. Тот дрозд
со сломанным крылом, он, наверное, молился, чтобы Толстый Лис нашел его,
только сейчас она это понимает. После того как ты познал чувство полета,
ты не можешь идти, ты грустишь, тебе больно ходить, земля под ногами
похожа на рабские оковы.
Но все утро она идет, неся на руках своего малыша, и наконец она
выходит к широкой реке. "Вот как далеко я улетела, - говорит чернокожая
девочка, рабыня-беглянка. - Я долетела до этой реки, могла перелететь и
воду, но солнце взошло, и я опустилась на землю. Теперь мне никогда не
перебраться на другой берег, ловчий найдет меня, забьет до полусмерти,
отнимет моего ребенка, продаст его на юг.
Но нет. Я обману их. Умру первой.
Вернее, второй".
Другие сколько угодно могут спорить, то ли рабство смертный грех, то ли
всего лишь причудливый обычай. Другие сколько угодно могут напускаться на
противников рабства, говоря, что те вообще с ума сошли выступать за
равноправие, хотя рабство - это очень, очень плохо. Другие люди могут
жалеть чернокожих, но где-то внутри они все равно радуются, что черные
живут в основном в Африке, Королевских Колониях или Канаде - вот и пускай
там живут, где-нибудь подальше от нас, чтоб духу их здесь не было. Но
Пегги не могла позволить себе роскошь иметь собственное мнение по этому
вопросу. Она знала лишь, что ни одно сердце не болело, не пылало так, как
душа чернокожей девочки, которая столько раз склонялась под тонкой черной
тенью хлыста надсмотрщика.
Пегги выглянула из чердачного окошка и крикнула:
- Пап!
Он показался из-за дома и вышел на дорогу, откуда было видно ее окно.
- Пегги, ты звала меня? - поднял голову он.
Она просто посмотрела на него, ни слова ни сказала, однако он сразу
сообразил. Распрощавшись, он быстренько выставил за ворота адвоката -
бедняга даже не понял, что такое на него обрушилось, а очнулся от
потрясения, только когда проехал аж полгорода. Спустя несколько мгновений
папа уже бежал по лестнице на чердак.
- Девочка с ребенком, - объяснила Пегги. - На том берегу Гайо, она
очень испугана и убьет себя, если ее схватят.
- Где именно она находится?
- Неподалеку от устья Хатрака, где-то там, насколько я могу судить.
Пап, я с тобой.
- Ни в коем случае.
- Мне придется поехать, пап. Ты не сможешь найти ее, даже если возьмешь
в помощь еще десятерых. Она очень боится белых людей, и у нее на то веские
причины.
Папа нерешительно посмотрел на Пегги, не зная, что и делать. Он никогда
не брал ее с собой, но обычно бежали с плантаций не девочки, а мужчины.
Кроме того, раньше она обнаруживала беглецов на этом берегу Гайо, где они
плутали в лесах, а это было куда безопаснее. Ведь если они переберутся на
территорию Аппалачей и их уличат в пособничестве беглым рабам, то
наверняка бросят в тюрьму. В лучшем случае в тюрьму, а то перекинут
веревку через сук и вздернут без суда и следствия. Противников рабства не
особо приветствовали к югу от Гайо, а еще меньше любили тех, кто помогал
черным переправиться на север, к французам, в Канаду.
- Слишком опасно, - покачал головой он.
- Тем более. Ты обязан взять меня. Чтобы найти ее и проверить, не
крутится ли кто поблизости.
- Мать убьет меня, если узнает, что я взял тебя с собой.
- Я убегу задними дворами.
- Скажи ей, что пойдешь к миссис Смит...
- Я ничего не буду ей говорить, папа. Или скажу правду.
- Тогда я останусь здесь и помолюсь милостивому Господу, чтобы он спас
мне жизнь и она не заметила, что ты убежала. Встретимся в устье Хатрака на
закате.
- Но разве нельзя...
- Нельзя. На закате, ни минутой раньше, - решительно перебил он. - Пока
не стемнеет, через реку переплывать нельзя. Если девочку схватят или она
погибнет до того, как мы доберемся до нее, что ж, значит, ей не повезло,
потому что мы не можем переправляться через Гайо у всех на виду, и точка.
Шум в лесу, это очень-очень пугает чернокожую девочку-рабыню. Деревья
цепляют ее сучьями, совы ухают, крича, где она сидит, река все время
смеется над ней. Она не может уйти, потому что обязательно упадет в
темноте и ушибет малыша. Она не может остаться, потому что ее наверняка
обнаружат. От ловчих не улетишь, не скроешься, они глядят далеко и увидят
ее, даже если она будет на расстоянии множества рук от них.
Шаг, кто-то идет. О Господь Бог Иисус, убереги меня от дьявола в
темноте.
Шаг, дыхание и раздвигаемые руками ветви. Но ламп нет! Кто бы это ни
был, он видит меня в темноте! О Господь Бог Моисей Спаситель Авраам.
- Девочка.
Этот голос, я слышу голос, я не могу дышать. Ты слышишь его, мой малыш?
Или мне снится? Это женский голос, мягкий голос леди. Дьявол ведь не может
притвориться женщиной, это все знают, так ведь?
- Девочка, я пришла, чтобы перевезти тебя через реку, помочь тебе и
твоему малышу бежать на север.
Я не нахожу слов, забыла как рабский язык, так и умбавский язык. Может,
надев перья, я растеряла все слова?
- У нас хорошая, крепкая лодка и двое сильных гребцов. Я знаю, ты
понимаешь меня и веришь мне. Я знаю, ты хочешь пойти со мной. Так что
давай, держись за мою руку, вот, вот моя рука, ничего не говори, просто
держись. Там будет двое белых мужчин, но они мои друзья и тебя не тронут.
Кроме меня, до тебя никто пальцем не дотронется, поверь, девочка, просто
поверь.
Ее рука, она касается моей кожи и несет прохладу, она мягкая, как голос
этой леди. Этого ангела. Святой Девы, Матери нашего Господа.
Много шагов, тяжелых шагов, появились лампы, свет и большие старые
белые мужчины, но леди продолжает держать меня за руку.
- Перепугана до смерти.
- Вы только посмотрите на нее. Да от нее ничего не осталось, кожа да
кости.
- Сколько дней она ничего не ела?
Голоса громадных мужчин похожи на голос Белого Хозяина, который дал ей
этого ребенка.
- Она сбежала с плантации прошлой ночью, - сказала леди.
Откуда леди это знает? Ей известно все, Еве, маме всех детишек. Не
время говорить, не время молиться, надо быстрее идти, опереться на белую
леди и идти, идти, идти к лодке, покачивающейся на воде и ждущей меня.
Все, как я мечтала. О! Вот лодка, мой малыш, она перевезет нас через
Иордан в Землю Обетованную.
Они наполовину переплыли реку, когда чернокожая девочка вдруг
затряслась всем телом, расплакалась, начала что-то неразборчиво бормотать.
- Успокой ее, - сказал Гораций Гестер.
- Поблизости никого нет, - ответила Пегги. - Все равно никто не
услышит.
- Что она там бормочет? - поинтересовался По Доггли.
Он был фермером, разводил свиней и жил неподалеку от устья Хатрака. На
какое-то мгновение Пегги показалось, что он ее имеет в виду. Но нет, он
спрашивал о чернокожей девочке.
- По-моему, она говорит на своем африканском языке, - пожала плечами
Пегги. - Эта девочка очень необычное создание, подумать только, ей
удалось-таки убежать...
- А ведь она еще и ребенка несла, - согласился По.
- Да, ребенок, - вспомнила Пегги. - Я возьму малыша.
- Это еще зачем? - удивился папа.
- Потому что вы вдвоем понесете ее, - объяснила Пегги. - По крайней
мере от берега до повозки. Это дитя и шагу ступить не сможет.
Добравшись до берега, они так и поступили. Старая телега По была не
самым удобным средством передвижения, а мягче старой лошадиной попоны
ничего не нашлось, но девочка, очутившись на ней, ничуть не возражала, во
всяком случае ничего против не сказала. Гораций поднял лампу и
присмотрелся к беглянке.
- А ведь точно, ты была абсолютно права, Пегги.
- Насчет чего? - спросила она.
- Назвав ее девочкой. Клянусь, ей и тринадцати нет. Вот это да. И
малыш... Ты уверена, что это ее мальчик?
- Уверена, - кивнула Пегги.
По Доггли усмехнулся.
- Да ну, эти гвинейские свинюшки, они ж как кролики, только свободная
минутка выдастся, они и ну наяривать. - Затем он вдруг вспомнил, что с
ними Пегги. - Прошу прощения, мэм. Раньше у нас было чисто мужское
общество.
- Это не у меня, а у нее вы должны просить прощения, - холодно
промолвила Пегги. - Этот ребенок - полукровка. Она родила его от своего
хозяина, который нисколько не позаботился спросить разрешения. Надеюсь, вы
понимаете, что я имею в виду.
- Чтоб я больше не слышал от тебя таких разговоров, - перебил ее
Гораций Гестер. Он так и полыхал гневом, будьте нате. - Мало того, что ты
увязалась за нами, так еще начинаешь выведывать всякие штучки об этой
бедняжке. Негоже так просто трепаться о ее прошлом.
Пегги замолкла и молчала всю дорогу до дома. Вот что происходит, когда
она начинает говорить правду. Вот почему большей частью она предпочитает
вообще не открывать рот. Теперь папа думает о том, что его дочь за
каких-то несколько минут выведала все прошлое чернокожей беглянки, но если
это у нее так ловко получилось, сколько она могла узнать о его жизни?
"Хочешь знать, что мне известно, папа? Так вот, я знаю, почему ты
спасаешь рабов. Ты не По Доггли, папа, который даже не задумывается о
судьбе чернокожих, просто он терпеть не может, когда диких зверей сажают в
клетку. Он помогает рабам бежать в Канаду, потому что внутри него сидит
нужда освободить их. Но ты, папа, ты помогаешь им, чтобы расплатиться за
свой тайный грех. За маленькую тайну, которая улыбнулась тебе когда-то, и
сердце твое разорвалось на части. Ты ведь мог сказать "нет", но не сказал,
ты сказал "да, о да". Это случилось, когда мама была на сносях, должна
была меня родить. Ты тогда отправился в Дикэйн за покупками и задержался
там на целую неделю. За шесть дней ты имел ту женщину раз, наверное,
десять, и я помню каждый момент вашей любви так же ясно, как ты, я
чувствую, как ты мечтаешь о ней по ночам. В тебе горит стыд, но жарче
палит желание, я знаю, что ощущает мужчина, желая женщину, - тело его
чешется, он на месте усидеть не может. Долгие годы ты ненавидел себя за
то, что натворил в Дикэйне, и продолжаешь ненавидеть до сих пор - за то,
что воспоминание о тех днях по-прежнему отзывается в тебе радостью. И ты
расплачиваешься за это. Ты рискуешь угодить в тюрьму или быть повешенным
на дереве на радость воронью, но рискуешь ты не потому, что любишь
чернокожих, а потому, что надеешься сделать что-то хорошее для детей
нашего Господа - может быть, это освободит тебя от тайной, грешной любви.
И самое смешное, пап. Если бы ты знал, что мне известен твой секрет, ты
б, наверное, умер, умер не сходя с места. Однако если б я могла сказать
тебе, рассказать, что на самом деле мне ведомо, я бы кое-что добавила к
рассказу о твоем прошлом. Я бы сказала: "Папа, неужели ты не видишь, что
это твой дар?" Ты всегда думал, что у тебя нет никакого дара, но на самом
деле он есть. Ты даришь людям любовь. У тебя в гостинице останавливаются
постояльцы и чувствуют себя как дома. Ты увидел ее, ее терзал голод, ту
женщину в Дикэйне, она нуждалась в любви, которую ты даришь людям, она
очень нуждалась в тебе. Это страшно тяжело, пап, тяжело не любить
человека, который уже любит тебя, который обволакивает тебя, как облака -
луну, хотя знает, что ты уедешь, что ты не сможешь остаться. Но с голодом
ничего не поделаешь, папа. Я искала ту женщину, искала огонек ее сердца,
всю округу я обыскала и наконец нашла. Я знаю, где она живет. Она уже не
так молода, какой тебе запомнилась. Но она по-прежнему красива, в ней
сохранилась красота, которой проникнуты твои воспоминания, папа. И она
хорошая женщина, ты не причинил ей никакого зла. Она с любовью вспоминает
о тебе. Она знает, что Господь простил вас обоих. Только ты никак не
можешь простить, папа.
Как грустно, - думала Пегги, трясясь в телеге. - В глазах другой дочери
отец выглядел бы настоящим героем. Великим человеком. Но я светлячок, и
мне известна правда. Он рискует жизнью не ради спасения других людей, он
не Гектор, сражающийся перед вратами Трои. Он ползет, словно избитый пес,
потому что внутри он и есть пес, которому хорошенько досталось кнутом. Он
спешит на помощь, чтобы спрятаться от греха, который Господь давным-давно
простил бы ему, если б он сам принял это прощение".
Но вскоре Пегги перестала грустить об ошибках папы. Ведь почти все люди
обманываются точно так же, как он. Большинство всю жизнь терзаются своими
печалями, цепляясь за отчаяние, как за кувшин с остатками драгоценной воды
во время страшной засухи. Пегги тоже сидит и безропотно ждет Элвина, хотя
знает, что он ей радости не принесет.
Однако девочка, лежащая в повозке, совсем другая. Ей грозила страшная
беда, она должна была лишиться своего малыша, но она не стала сидеть и
ждать, когда случится несчастье, чтоб потом вдоволь поплакать. Она сказала
"нет". "Нет и все, я не позволю продать моего ребенка куда-то там на юг,
пусть он даже попадет в хорошие руки, в богатую семью. Раб богача - все
тот же раб. А если его продадут на юг, это значит, он вообще убежать не
сможет, потому что ему будет не добраться до севера". Пегги ощущала
чувства, бурлящие внутри стонущей, мечущейся девочки.
Впрочем, было еще кое-что. Эта девочка была куда более мужественной,
чем папа и По Доггли. Потому что убежать она могла только с помощью очень
сильного колдовства, настолько сильного, что Пегги о нем слыхом не
слыхивала. Она ведать не ведала, что чернокожие обладают такими знаниями.
Но это не враки и не сон. Девочка улетела. Сделала куколку из воска,
натыкала в нее перьев и бросила в костер. Где куколка сгорела. Это помогло
беглянке подняться в воздух и лететь, лететь, пока не взошло солнце. Она
далеко улетела и все-таки добралась до Гайо, где увидела ее Пегги. Но
какую цену пришлось заплатить девочке за этот полет...
Подъехав наконец к гостинице, они обнаружили на крыльце маму. Пег
Гестер была страшно зла, Пегги ни разу не видела ее такой.
- Тебя выпороть как следует мало. Да как ты смеешь брать с собой в
ночь, на преступление, свою шестнадцатилетнюю дочь!
Папа не ответил. Ему не пришлось ничего отвечать. Он молча занес
чернокожую девочку в дом и положил на коврик рядом с очагом.
- Да она, похоже, много дней ничего не ела. Что там дней, недель! -
воскликнула мама. - И ее лоб, только пощупайте, какой горячий, я чуть руку
не обожгла. Так, Гораций, принеси сюда тазик воды и прикладывай к ее лбу
холодную тряпку, а я пока сделаю похлебку, чтобы она хоть чуточку поела...
- Не надо, мам, - окликнула Пегги. - Лучше найди молока для малыша.
- Ничего с малышом не будет, а вот девочка умирает, и не надо меня
учить, я сама знаю, как лечить людей...
- Да нет, мам, - перебила Пегги. - Она колдовала с восковой куколкой.
Это колдовство, известное только чернокожим, но она знала, что нужно
сделать, и обладала должной силой, потому что была дочерью короля в
Африке. Она понимала, какова будет цена, и сейчас ей приходится платить.
- Ты хочешь сказать, что девочка умрет? - спросила мама.
- Она сделала куколку, свое подобие, и кинула ее в костер. Это дало ей
крылья, на которых она могла лететь целую ночь. Но плата за такой полет -
все оставшиеся годы жизни.
Похоже, рассказ Пегги глубоко пронял папу.
- Пегги, это же безумие. Зачем ей было бежать из рабства, если она все
равно погибнет? Почему сразу не утопиться или не повеситься? Зачем столько
хлопот?
Пегги не пришлось отвечать. Малыш, которого она держала на руках, вдруг
громко заплакал. Другого ответа и не нужно было.
- Я достану молоко, - сказал папа. - У Кристиана Ларссона должно
остаться немножко, вряд ли они все выпили.
Но мама поймала его за руку.
- Гораций, ты головой подумай, - упрекнула она. - На дворе середина
ночи. Что ты скажешь, если тебя спросят, зачем тебе вдруг понадобилось
молоко?
Гораций вздохнул и рассмеялся над собственной глупостью.
- Так и отвечу. Для малыша рабыни-беглянки. - Вдруг он побагровел, весь
аж раскраснелся от гнева. - Ну и глупостей натворила эта девчонка! -
буркнул он. - Знала ведь, что умрет, но все равно сбежала, а что нам
теперь делать с чернокожим малышом? Мы ж не можем отнести его на север,
положить на канадской границе и подождать, пока какой-нибудь француз не
услышит крики и не выйдет забрать ребенка.
- Видно, ей показалось, что лучше умереть свободным, чем провести жизнь
в рабстве, - сказала Пегги. - Она, наверное, знала, что бы ни ждало здесь
ее малыша, эта судьба будет намного лучше, чем если бы он провел всю жизнь
на плантации.
Девочка лежала рядом с очагом, дыхание ее было тихим, глаза закрыты.
- Она заснула? - спросила мама.
- Она еще жива, - ответила Пегги, - но уже не слышит нас.
- Тогда я прямо вам скажу, мы угодили в очень большие неприятности, -
заявила мама. - Из местных никто пока не знает, что вы проводите через
нашу гостиницу беглых рабов. Но стоит пойти слухам, а они разлетятся очень
быстро, как вокруг нас лагерем встанет по меньшей мере дюжина ловчих. Нас
не оставят в покое, начнутся засады всякие, стрельба...
- Об этом необязательно никому знать, - возразил папа.
- А что ты людям скажешь? Вот, шел по лесу и вдруг случайно наткнулся
на ее труп?
Услышав это, Пегги страшно разозлилась. Ей захотелось крикнуть: "Она же
еще не умерла, постыдились бы говорить такое!" Но им и в самом деле нужно
было что-нибудь придумать - и побыстрее. Что если один из гостей вдруг
проснется и решит спуститься вниз? Тогда секрет точно не утаишь.
- Когда она умрет? - повернулся к Пегги папа. - К утру?
- Она умрет до рассвета.
Папа кивнул:
- Тогда мне лучше пошевеливаться. О девочке я позабочусь, а вы,
женщины, придумайте, что будем делать с ребеночком. Надеюсь, вы найдете
выход.
- Да, ты уверен? - подняла брови мама.
- Я точно не знаю, что делать. Может, у вас появится какой-нибудь план.
- А что, если я скажу всем, что это мой ребенок?
Папа ничуть не разозлился. Просто широко ухмыльнулся и сказал:
- Тебе никто не поверит. Даже если ты по три раза на дню будешь окунать
мальчишку в сливки.
Он вышел на улицу и, взяв в помощь По Доггли, отправился копать могилу.
- Хотя выдать ребеночка за кого-нибудь из местных не такая плохая
мысль, - задумалась мама. - Та семья чернокожих, что живет у болот...
помнишь, два года назад один работорговец пытался доказать, что это они у
него сбежали? Как там их зовут, Пегги?
Пегги была знакома с этой семьей намного лучше, чем кто-либо из
Хатрака; она наблюдала за ними точно так же, как и за всеми остальными,
поэтому знала всех их детей, знала все имена.
- Они утверждают, что их зовут Берри [Berry (англ.) - ягода; зерно], -
ответила она. - Почему-то они очень держатся за это имя, чем бы ни
занимались, хотя они вовсе не благородных кровей, а обычные люди всегда
берут себе имя по своей профессии.
- Почему бы не сказать, что это их малыш?
- Они очень бедные, мам, - пожала плечами Пегги. - Еще один рот им не
прокормить.
- Мы могли бы им помочь, - воскликнула мама. - У нас хватает запасов.
- Ты сама подумай, мам, как это будет выглядеть. Внезапно в семье Берри
появляется светленький мальчик; любой, поглядев на него, сразу скажет, что
он полукровка. А затем Гораций Гестер ни с того ни с сего начинает вдруг
одаривать их одеждой, едой...
Лицо мамы побагровело.
- Где это ты такого набралась? - требовательно рявкнула она.
- Господи, мама, я ж светлячок. Да ты и сама знаешь, что люди мгновенно
начнут трепать языками, знаешь ведь?
Мама посмотрела на чернокожую девочку, лежащую у огня.
- Да, малышка, втравила ты нас в неприятности.
Мальчик начал дергать ручками и ножками.
Мама поднялась и подошла к окну, вглядываясь в ночное небо, как будто
надеясь, что оно подскажет какой-нибудь выход. Вдруг она резко
развернулась и направилась к двери.
- Мам, - окликнула Пегги.
- Не мытьем, так катаньем, - заявила мама.
Пегги сразу поняла, что придумала мама. Можно и не отдавать малыша
Берри, можно оставить его в гостинице и сказать, что взяли его себе, чтобы
помочь Берри, потому что они очень бедные. Если семейство Берри согласится
поддержать эту историю, никто не обратит внимания на внезапно
объявившегося в гостинице мальчика-полукровку. Никто не подумает, что
ребенок со стороны, что это Гораций приблудил его - ведь даже жена его
согласилась взять малыша к себе в дом.
- Ты точно понимаешь, о чем собираешься их просить? - спросила Пегги. -
Ведь остальные решат, что, кроме законного мужа, кто-то еще боронит телку
мистера Берри.
На лице мамы застыло столь изумленное выражение, что Пегги чуть не
рассмеялась.
- Не думаю, чтобы чернокожих очень заботило, кто что подумает, -
наконец дернула плечами Пег Гестер.
Пегги покачала головой:
- Мам, Берри чуть ли не самые истовые христиане в Хатраке. Они должны
быть такими, чтобы простить белым людям то, как они обращаются с
чернокожими и их детьми.
Мама отошла от двери и оперлась о стену.
- И как же люди обращаются с детьми чернокожих?
Вот в этом-то и заключалась вся суть, а мама только сейчас об этом
подумала. Одно дело - посмотреть, как сучит ножками и ручками чернокожий
малыш, и сказать: "Я позабочусь о мальчике, я спасу ему жизнь". И совсем
другое - представить, что будет, когда ему исполниться пять, семь, десять,
семнадцать годков, когда у тебя в доме будет жить молодой чернокожий
юноша.
- О соседях, впрочем, беспокоиться не стоит, - продолжала малышка
Пегги, - лучше подумай, как _ты_ намереваешься обращаться с этим
мальчиком. Хочешь ли ты вырастить его своим слугой, как низкорожденного
ребенка, поселившегося в твоем большом прекрасном доме? Если так, то его
мать погибла ни за что, с тем же успехом малыша можно было продать на юг.
- Я никогда не нуждалась в рабах, - ответила мама. - Только посмей
утверждать обратное.
- Но что тогда? Будешь ли ты воспитывать его как собственного сына,
выходить вместе с ним встречать гостей, как поступала бы, будь это твой
родной сын?
Мама погрузилась в размышления, и Пегги, наблюдая за ней, увидела, как
в сердце ее вдруг открылось множество новых путей-дорожек. Сын - вот кем
станет ей этот малыш. А если кто-либо из соседей начнет косо посматривать
на него, мол, он не совсем белый, им придется иметь дело с Маргарет
Гестер, и то будет для них ужасный денек; пройдя через головомойку,
которую она им устроит, они никакого ада не убоятся.
Мама твердо вознамерилась отстоять малыша - Пегги много лет подряд
заглядывала к ней в сердце, но ни разу не сталкивалась со столь нерушимым
намерением. В такие секунды будущее человека меняется прямо на глазах.
Старые тропки сердца были приблизительно одинаковыми; маме не так часто
приходилось выбирать, чтобы ее жизнь резко изменилась. Но умирающая
девочка-беглянка перевернула ей всю душу. Открылись сотни новых тропинок,
и на каждой из них присутствовал чернокожий малыш, он нуждался в Пег
Гестер - даже родная дочь никогда так не нуждалась в ней. Его будут
обижать чужие люди, над ним будут издеваться мальчишки всего города, и
каждый раз за защитой он будет прибегать к ней. Она будет учить его,
закалять, защищать - такого Пег Гестер никогда не делала.
"Значит, мама, вот почему ты разочаровалась во мне! Потому что я даже
маленькой девочкой слишком много знала. Ты хотела, чтобы в сложные минуты
я приходила к тебе, приходила и спрашивала. Но у меня не возникало
вопросов, мама, потому что я знала все еще в раннем детстве.
Познакомившись с хранящимися в тебе воспоминаниями, я поняла, что значит
быть женщиной. Я с сызмальства знала, что такое выйти замуж по любви, и
тебе не пришлось ничего мне объяснять. Ни одной ночи я не провела в
слезах, уткнувшись тебе в плечо, потому что какой-то там парень, которого
я безумно люблю, не посмотрел на меня; я никогда и никого безумно не
любила. Я вела себя совсем не так, как, по-твоему, ведут себя маленькие
девочки, потому что у меня был дар светлячка, я знала все, и мне ничего не
нужно было из того, что ты намеревалась мне дать.
Но этот мальчик-полукровка, он будет нуждаться в тебе, каким бы его дар
ни был. Я вижу тропки будущего, вижу, что если ты оставишь его у себя,
если ты воспитаешь его, то он будет твоим настоящим сыном, в отличие от
меня, которая не была тебе настоящей дочерью, хоть в жилах моих течет твоя
кровь".
- Дочка, - сказала мама, - если я сейчас выйду через эту дверь, все ли
будет хорошо у малыша? И у нас?
- Мам, ты просишь меня Посмотреть?
- Да, малышка Пегги. Прежде я не просила тебя об этом, но сейчас прошу
- для себя.
- Я все скажу тебе. - Пегги даже не пришлось вглядываться в тропки
маминой жизни. Она сразу увидела, сколько радости найдет мама в этом
малыше. - Если ты примешь его и будешь относиться к нему как к родному
сыну, то никогда об этом не пожалеешь.
- А папа? Он тоже будет хорошо с ним обращаться?
- Неужели ты собственного мужа не знаешь? - удивилась Пегги.
Мама шагнула к ней, кулаки ее были крепко сжаты, хотя она еще ни разу в
жизни не ударила Пегги.
- Ты мне не умничай, - одернула она.
- Когда я Смотрю, я говорю так, как говорю, - ответила Пегги. - Ты
пришла ко мне как к светлячку, вот я и говорю с тобой как светлячок.
- Тогда скажи то, что должна сказать.
- Все очень просто. Если ты не знаешь, как твой муж будет обращаться с
мальчиком, значит, ты вообще не знаешь этого человека.
- Может, и не знаю, - нахмурилась мама. - Может, я совсем его не знаю.
А может, знаю и хочу, чтобы ты сказала, права я или нет.
- Ты права, - промолвила Пегги. - Он будет хорошо обращаться с ним, и
мальчик ощутит себя любимым.
- Но будет ли он на самом деле любить его?
На этот вопрос Пегги отвечать не собиралась. Любовь не вписывалась в
образ папы. Он будет заботиться о мальчике, потому что так нужно, потому
что это его долг, но малыш не поймет разницы, он примет это чувство за
любовь, только такое отношение куда более надежно, чем любовь. Но чтобы
объяснить это маме, пришлось бы ей все рассказать. Пришлось бы объяснить,
что папа поступает так потому, что ему не дают покоя старые грехи, а мама
еще не готова - и никогда не будет готова - выслушать _эту_ историю.
Поэтому Пегги подняла голову и ответила так, как обычно отвечала, когда
люди принимались расспрашивать ее о том, чего на самом деле не желали
слышать.
- На этот вопрос должен ответить он сам, - сказала Пегги. - Ты же
должна знать лишь одно - тот выбор, что ты сделала в своем сердце,
достойный. Одно это решение полностью изменило твою жизнь.
- Но я еще ничего не решила, - запротестовала мама.
Однако она все равно пойдет к Берри, попросит сказать, что это их сын,
и оставит мальчика себе на воспитание. В мамином сердце не осталось ни
единой тропинки, которая вела бы к иному будущему.
- Ты все уже решила, - возразила Пегги. - И ты радуешься своему выбору.
Мама повернулась и ушла, тихонько прикрыв за собой дверь, чтобы не
разбудить проезжего проповедника, который спал в комнате прямо над
крыльцом.
На секунду Пегги завладело некое смутное беспокойство, но что было ему
причиной, она так и не разобралась. Если б она немножко подумала, то
наверняка бы осознала, что причиной этого неясного волнения стала ложь -
сама того не желая, Пегги обманула свою мать. Когда Пегги Смотрела для
кого-то другого, она тщательно проверяла все тропки, даже те, которые
человек никогда не выберет. Но сейчас Пегги была настолько уверена в себе,
она прекрасно знала маму и папу, поэтому не позаботилась взглянуть, что
ждет их впереди, проверив только ближайшие несколько лет. Так всегда
происходит в семье. Вроде бы отлично знаешь друг друга, вот почему мы и не
пытаемся узнать своих родных поближе. Пройдут годы, и Пегги вспомнит этот
день, гадая, каким образом она умудрилась проглядеть надвигающуюся беду.
Сначала она решит, что ее подвел дар видения. Но на самом деле это не так.
Это она подвела свой дар. Она не первая ошиблась и не последняя, ошибка
эта была не из самых ужасных, но вряд ли кто-нибудь когда-нибудь жалел о
своем промахе больше, чем Пегги.
Секундное беспокойство прошло, и Пегги тут же забыла, что ее что-то
терзало. Ее мысли обратились к чернокожей девочке, лежащей в гостиной.
Беглянка проснулась, глаза ее были открыты. Малыш по-прежнему капризничал.
Девочке не пришлось ничего говорить, Пегги и так поняла, что она хочет
покормить ребенка, если, конечно, в ее груди осталось молоко. У девочки
даже не было сил, чтобы расстегнуть ворот выгоревшей на солнце сшитой из
хлопка рубахи. Пегги опустилась рядом с ней; одной рукой она прижимала к
себе ребенка, а другой пыталась расстегнуть пуговицы. Тельце девочки
казалось страшно изможденным, и ее ребра прямо-таки выпирали из-под кожи,
а груди напоминали две котомки, брошенные на дощатый забор. Но сосок был
крепким, и ребенок сразу ухватился за него. Вскоре по губкам малыша
потекло белое молоко, значит, в грудях еще что-то осталось, хотя жизнь
матери вот-вот должна была оборваться.
Девочка слишком ослабела, чтобы говорить, но Пегги понимала все без
слов, она слышала, что хочет сказать беглянка, и ответила ей.
- Моя мама возьмет твоего мальчика к себе, - успокоила ее Пегги. - И
она никому не позволит сделать из него раба.
Больше всего на свете девочка хотела услышать эти слова - эти слова и
причмокивание, тихое мычание, фырканье малыша, с жадностью приникшего к ее
груди.
Но Пегги нужно было пообещать ей еще кое-что, прежде чем девочка умрет.
- Мы расскажем малышу о тебе, - продолжала она. - Он узнает, что ты
пожертвовала жизнью ради того, чтобы улететь и подарить ему свободу. Он
никогда не забудет тебя, никогда.
Затем Пегги заглянула в огонек сердца мальчика, чтобы посмотреть, что
ждет его в будущем. Все тропки были проникнуты болью, ибо какую из дорог
ни выбери, жизнь полукровки в городе белого человека нелегка. Однако Пегги
разглядела настоящую душу малыша, чьи пальчики сейчас цепляли и царапали
мамину голую грудь.
- Ради него стоило умереть, это я тебе говорю честно.
Девочка восприняла эти слова с радостью. В сердце ее воцарился покой, и
она снова заснула. Вслед за мамой засопел наевшийся малыш. Пегги подняла
его, завернула в одеяло и положила на согнутую руку матери. "Пусть
последние секунды своей жизни мама проведет с тобой, - молча сказала она
мальчику. - Потом мы расскажем тебе, что она умерла, сжимая тебя в своих
объятиях".
Умерла... Папа вместе с По Доггли копал ей могилу; мама ушла к Берри,
чтобы убедить их помочь спасти жизнь и свободу ребенку; да и сама Пегги
думала о девочке как о мертвой...
Но она еще жила, искорка жизни по-прежнему теплилась в ней. Жаркая
ярость вспыхнула в Пегги, потому что она внезапно вспомнила - какой же она
была дурой, раньше об этом не подумав! - что один человек из тех, кого она
знает, обладает даром исцелять больных. Разве не он склонился над Такумсе
после битвы за Детройт, когда тело великого краснокожего было усеяно
дырами от пуль? Разве не Элвин исцелил Такумсе? Элвин мог бы спасти эту
девочку, будь он здесь.
Она устремила глаза в темноту, отыскивая ярко горящий огонек, огонек,
который узнавала с первого взгляда, ибо даже собственное сердце она не
знала настолько хорошо. Да, вот он, бежит в ночной тьме, бежит путями
краснокожего человека, как будто во сне, и земля, обволакивающая его, -
это его душа. Он передвигался быстрее, чем любой бледнолицый, он обогнал
бы самую быструю лошадь, скачущую по лучшим дорогам меж Воббской рекой и
Хатраком, но сюда он прибудет не раньше завтрашнего полудня, а к тому
времени девочка-беглянка умрет и будет похоронена на семейном кладбище. На
каких-то двенадцать часов она разминется с единственным человеком в
стране, который мог бы спасти ей жизнь.
Так всегда происходит. Элвин мог бы спасти ее, но он и не подозревал,
что она нуждается в нем. Тогда как Пегги, которая ничегошеньки не могла
сделать, знала, что происходит, знала все, что может произойти, знала то,
что _обязано было_ произойти, если бы мир был добр. Но в мире нет добра. И
ее желаниям не суждено исполниться.
Как ужасно быть светлячком, видеть, что несет будущее, и терзаться
собственным бессилием, поскольку ничего изменить не можешь. Слова - вот та
единственная сила, которой она обладает: она может рассказать остальным,
что произойдет, но не всегда способна повлиять на их выбор. Всегда
существует возможность, что, сделав определенный шаг, человек ступит на
куда более страшную тропу, чем та, от которой Пегги пытается его уберечь.
Столько раз по причинам своей жестокости, сварливости или просто невезения
люди совершали ужасный выбор, и все шло намного хуже, чем если бы Пегги
промолчала и ничего не сказала. "О, если б я не знала этого. Как я хочу
иметь надежду, что Элвин прибудет вовремя. Если б у меня была хоть
какая-то надежда, что девочка выживет. Если б я сама могла спасти ей
жизнь..."
Но тут Пегги вспомнила о тех случаях, когда она и в самом деле спасала
человеческую жизнь. Жизнь Элвина, к примеру, - с помощью его сорочки. В
эту секунду надежда все-таки вспыхнула в ее сердце, ведь можно
воспользоваться остатками сорочки Элвина и спасти девочку, вернуть ей
силы.
Пегги вскочила и, прихрамывая, побежала к лестнице; ее ноги настолько
затекли от сидения на полу, что она даже не чувствовала, как пятки
касаются деревянных досок. Она споткнулась и, испугавшись, что шум
разбудит кого-нибудь из постояльцев, оглянулась по сторонам - нет, никто
не проснулся. Поднявшись на второй этаж, Пегги побежала по крепким
ступенькам лестницы, ведущей на чердак, - месяца за три до смерти деда
справил на чердак хорошие, надежные ступеньки. Она продралась сквозь
завалы сундуков и старой мебели и наконец очутилась в своей комнатке,
расположенной в восточной части дома. Через выходящее на юг окно на пол
падал лунный свет, рассыпаясь четким квадратным узором. Пегги подняла одну
из половиц и достала шкатулку - в это потайное место Пегги прятала ее
каждый раз, когда покидала спаленку.
Либо она слишком громко стучала ногами, либо сон этого постояльца был
очень чуток, но, спустившись с чердака, Пегги чуть не сбила с ног
проснувшегося гостя. Он стоял у порога своей комнаты, из-под длинной
ночной рубашки торчали тощие белые ноги, глаза его смотрели то вниз, на
первый этаж, то на дверь, как будто он никак не мог решить, то ли
спуститься вниз, проверить, то ли вернуться в постель. Пегги заглянула в
его сердце - только для того, чтобы выяснить, не видел ли он чернокожую
девочку и ее малыша. Если б он ее видел, его мысли и чувства пришли бы в
смятение.
Но нет, он не видел, еще не поздно все исправить.
- Почему ты одета? Ты куда-то собралась? - удивленно спросил он. - В
столь поздний час?
Она мягко приложила палец к его губам. Чтобы заставить его замолчать -
по крайней мере никаких других намерений у нее не было. Но вдруг она
поняла, что после его матери, которая умерла много лет назад, ни одна
женщина больше не касалась лица этого человека. В это мгновение Пегги
увидела, что сердце мужчины наполнилось не страстью, не похотью, но
смутными желаниями одинокого человека. Этот проезжий священник - родом из
Шотландии, как он утверждал, - остановился в гостинице позавчера. Пегги
тогда не обратила на него внимания, поскольку ее мысли были заняты
Элвином, который вот-вот должен был прибыть в Хатрак. Но сейчас важнее
всего заставить священника вернуться в комнату, и как можно быстрее. А
сделать это можно одним-единственным способом. Она положила ему руки на
плечо, обхватила его шею и, нагнув голову, поцеловала священника прямо в
губы. Крепко, настойчиво, так, как ни одна женщина не целовала его.
Ожидания полностью оправдались - стоило ее рукам разжаться, как он
мигом скрылся в своей комнате. Она бы посмеялась над ним, но, заглянув в
его сердце, Пегги поняла, что на самом деле вовсе не поцелуй заставил
священника поспешно ретироваться. Его испугала шкатулка, которую она
сжимала в руке и которая во время поцелуя коснулась его шеи. Шкатулка, в
которой лежала сорочка Элвина.
Как только ее крышка дотронулась до его шеи, он сразу почувствовал, что
находится внутри коробочки. Не то чтобы он обладал каким-то там даром,
нет, здесь крылось нечто совсем иное: каким-то образом он ощутил, что
рядом с ним находится частичка Элвина. Пегги увидела, как в уме у него
возникло лицо Элвина, и священник воспылал такой ненавистью, которой Пегги
никогда не наблюдала ни в одном человеке. Вот тут-то она и поняла, что
человек этот не просто священник. Это преподобный Филадельфия Троуэр,
который некогда служил проповедником в Церкви Вигора. Преподобный Троуэр,
который однажды пытался убить Элвина и убил бы, если б ему не помешали.
Элвин-младший куда больше пугал Троуэра, чем женский поцелуй. Теперь
беда заключалась в том, что перепуганный насмерть священник начал
подумывать, а не уехать ли прямо сейчас, не сбежать ли поскорей из этой
гостиницы. Но, решив уехать, он спустится вниз и увидит то, что ему никак
нельзя видеть. Это случалось очень часто - Пегги пыталась помешать
произойти чему-то плохому, но выходило еще хуже, и она потом не раз жалела
о своем вмешательстве. Как же она не узнала Троуэра? Ведь она столько раз
видела его глазами Элвина... Правда, за последний год священник очень
изменился - похудел, осунулся, постарел. Кроме того, она никак не ожидала
увидеть его здесь. Но что сделано, то сделано, и ничего не изменишь. Стало
быть, надо каким-то образом удержать его в комнате.
Открыв дверь, она шагнула за порог и, пристально поглядев священнику в
глаза, сказала:
- Он здесь родился.
- Кто? - спросил священник.
Лицо его побелело, словно он узрел самого дьявола. Он сразу понял, кого
она имеет в виду.
- И он возвращается. Сейчас он идет сюда. Тебе ничего не угрожает, но
этой ночью ты должен оставаться в своей комнате, а с первым лучом солнца
уезжай отсюда.
- Я не... я не знаю, о ком вы говорите.
Неужели он думает, что сможет обмануть светлячка? Хотя, возможно, он не
знает, кто она такая... Нет, знает, знает, просто он не верит ни в
светлячков, ни в обереги, ни в скрытые дары, ни во что подобное. Он
человек науки и высшей религии. Дурак набитый. Придется ему доказать, что
его страхи оправданы. Она хорошо знала Троуэра и все его тайны видела
насквозь.
- Некогда ножом для рубки мяса ты пытался убить Элвина-младшего, -
произнесла она.
Этого ему вполне хватило. Он грохнулся на колени.
- Я не боюсь смерти, - простонал он. И принялся бормотать молитву
Господу.
- Молись хоть всю ночь, - продолжала она, - но из комнаты не
высовывайся.
Затем она вышла и притворила за собой дверь. Уже спускаясь по лестнице,
она услышала звук торопливо задвигаемого засова. У Пегги даже не было
времени, чтобы посмотреть, не причинила ли она ему незаслуженных страданий
- ведь в сердце своем он не был убийцей. Пегги сейчас больше заботила
девочка-беглянка, которой нужно было помочь. Сможет ли сорочка передать ей
силы Элвина? Слишком много времени отнял у нее этот священник. Слишком
много драгоценных вздохов умирающей девочки.
Похоже, она еще дышит? Да, дышит... Или нет? Малыш мирно сопел рядом с
ней, но грудь девочки не двигалась, грудка младенца и то выше поднималась,
тогда как губы матери застыли. Однако огонь ее сердца еще пылал! Пегги это
сразу увидела, он ведь так ярко горел, очень сильное сердце было у этой
девочки. Поэтому Пегги торопливо откинула крышку шкатулки, вытащила
кусочек сорочки и торопливо растерла сухой уголок между пальцами, шепча:
- Живи, набирайся сил.
Она пыталась сделать то же, что и Элвин. Исцеляя человека, он находил
маленькие разрывы, ранки в теле и заживлял их. Сколько раз она наблюдала
за тем, как он это делает! Но у нее ничего не получалось. Это было чуждо
ей, у нее не было видения, которым обладал Элвин, однако она все-таки
почувствовала, как из тела девочки утекает жизнь, как останавливается
сердце, как в последнем вздохе опускаются легкие, как свет уходит из
широко открытых глаз. В конце концов сердце ее яростно вспыхнуло, словно
падающая звезда, огонек его внезапно разгорелся и тут же погас...
"Опоздала. Если б я не остановилась в коридоре, если б мне не пришлось
разбираться с этим священником..."
Но нет, она не могла винить себя, она все равно не сумела бы спасти
девочке жизнь. Слишком поздно... Тело девочки умирало. Будь здесь сам
Элвин, даже он ничего не смог бы поделать. Это был всего лишь лучик робкой
надежды. Надежда была столь ничтожна, что Пегги не смогла найти ни единой
тропки, на которой ее желаниям суждено было сбыться. Поэтому она не стала
предаваться безудержному горю, уподобляясь остальным людям, не стала
бесконечно винить себя и терзать, ведь она сделала все, что возможно,
надеясь на то, что никогда не могло произойти.
Когда девочка умерла, Пегги пришлось забрать у нее ребенка. Нельзя,
чтобы малыш почувствовал, как рука его мамы становится все холоднее и
холоднее. Пегги взяла его к себе на руки. Он заворочался, но продолжал
спать безмятежным детским сном. "Твоя мама умерла, малыш-полукровка, но у
тебя будут моя мама и мой папа. Их любви хватит с избытком; тебе не
придется выжимать ее по капельке, как это происходит с некоторыми детьми.
Тебе, малыш, эта любовь поможет. Твоя мама отдала жизнь, чтобы принести
тебя сюда, - ты всегда будешь помнить об этом и вырастешь настоящим
человеком".
"Вырастешь настоящим человеком, - услышала она собственный шепот. -
Будешь очень необычным человеком, как и я".
Она приняла решение, даже не успев понять, что именно решила. Она
чувствовала, как ее будущее внезапно изменилось, хотя еще не видела, что в
нем поменялось.
Девочка-рабыня предчувствовала, что ее ждет, - вовсе не обязательно
быть светлячком, чтобы догадаться, что тебя ожидает в будущем. Ее ждала
ужасная жизнь, она должна была лишиться ребенка, ей предстояло быть
рабыней до конца своих дней. Однако она увидела тусклый лучик надежды,
поняла, что еще может спасти малыша, и после этого не колебалась ни
секунды, ибо даже призрачная надежда стоит того, чтобы ради нее
пожертвовать жизнью.
"А теперь взгляните на меня, - подумала Пегги. - Я вижу все тропки
жизни Элвина и понимаю, что впереди меня ждет только отчаяние, - конечно,
мои муки ни в какое сравнение не идут с тем, что ожидало девочку-рабыню,
но от этого не легче. Однако передо мной все время мелькает ярким
всполохом мое будущее счастье, я все же могу завоевать Элвина и добиться
его любви, хоть путь этот весьма необычен. Неужели, увидев такое будущее,
я уткнусь лицом в ладони и буду смотреть, как надежда умирает? Неужели я
сдамся только потому, что не знаю, как добраться до своего счастья?
Это забитое дитя смогло сотворить свою надежду из воска, пепла, перьев,
своего молока и слюны, значит, я тоже могу управлять своей жизнью. Где-то
ведь скрывается та ниточка, которая приведет меня к счастью. Но даже если
я и не найду эту ниточку, то хоть попытаюсь - это все же лучше, чем
отчаяние, которое будет караулить меня за каждым углом, ежели я останусь.
Даже если мне не придется стать частичкой Элвина, когда он повзрослеет,
что ж, это не столь суровая цена, которую пришлось заплатить чернокожей
девочке за свободу своего ребенка.
Так что к тому времени, как Элвин войдет в Хатрак, меня здесь не
будет".
Вот каким было ее решение. Почему она не додумалась до этого раньше? Из
всех людей, живущих в Хатраке, уж ей-то следовало знать, что всегда,
всегда есть какой-то выход. Люди говорят, что отчаяние и беды сами
приходят в жизнь, что у обыкновенного человека нет выбора, но эта
девочка-беглянка доказала, что выйти из положения можно всегда, - ведь
смерть тоже может стать прямой, ровной дорогой.
"И мне не придется добывать перья черного дрозда, чтоб улететь отсюда".
Пегги сидела на полу, качая ребенка. Ею овладела твердая решимость -
завтра утром, незадолго до появления Элвина, она покинет город. Каждый
раз, когда ее посещал страх того, что она собралась сделать, Пегги
опускала глаза на лежащую рядом девочку, и сразу приходило успокоение,
настоящее спокойствие. "Может быть, девочка-беглянка, моя жизнь закончится
точно так же, как и твоя, может, я тоже умру в каком-нибудь незнакомом,
чужом доме. Но уж лучше неведомое, чем будущее, которое, ненавидя всем
сердцем, я безропотно принимаю.
Но сделаю ли я это? Хватит ли мне сил, когда наступит время и пути
назад не будет?" Сунув пальцы в шкатулку, она дотронулась до сорочки и,
увидев будущее Элвина, чуть не запела от радости, как птичка. Раньше
тропки будущего предвещали их встречу, после которой Пегги ждала жизнь
отчаяния и тоски. Но сейчас таких тропок осталось лишь несколько - в
основном же она видела, как Элвин приходит в Хатрак, повсюду ищет
девочку-светлячка и вдруг обнаруживает, что ее нет. Решение, которое она
приняла сегодня ночью, изменило будущее, закрыв большинство дорожек,
которые вели к горю и отчаянию.
Мама привела Берри раньше, чем отец успел выкопать могилу. Анга Берри
была полной, коренастой женщиной с улыбчивыми морщинками на лице, которых
было много больше, чем морщинок от горестей и бед, хотя последних тоже
хватало. Пегги хорошо знала Ангу - эта женщина нравилась ей куда больше,
чем большинство людей в Хатраке. Да, у нее был вспыльчивый характер, но в
сердце ее жило сострадание, и Пегги вовсе не удивилась, когда Анга прямо с
порога кинулась к тельцу девочки, подняла уже похолодевшую руку и прижала
к груди. Слова, котор...
