Эдгар Берроуз. Тарзан и сокровища Опара
страница №5
... Они понимали, что им неудастся убежать, и что звери и человек настигнут их. Ахмет-Зек узнал в этом
человеке своего давнишнего противника и решил раз навсегда избавиться от
него.
Крикнув своим арабам, чтобы они следовали его примеру, он поднял ружье
и прицелился в бегущего великана. Его спутники с неменьшей быстротой
спустили курки... Почти одновременно раздались три выстрела. Тарзан из
племени обезьян и двое из его человекообразных волосатых воинов подались
вперед и упали ничком на зеленый ковер джунглей.
Грохот выстрелов остановил остальных обезьян. Ахмет-Зек и его товарищи
воспользовались их замешательством, вскочили в седла и помчались галопом,
увозя с собой убитую горем женщину.
Они прискакали к деревне, и Джэн Грейсток опять очутилась в заточении в
маленькой хижине, в которую она уже не думала вернуться. Но на этот раз к
ней не только приставили второго часового, но связали ее по рукам и ногам.
В одиночку и по двое возвращались арабы, разосланные во все концы
вдогонку за бельгийцем, но все они приезжали с пустыми руками. И с
возвращением каждого нового гонца росли гнев и досада Ахмет-Зека, и такая
ярость овладела им под конец, что никто не смел к нему приблизиться. В
бешеном гневе метался он взад и вперед в своей шелковой палатке, но его гнев
ничем не помог ему. Верпер ушел, а с ним ушло и сокровище, которое возбудило
жадность Ахмет-Зека и навлекло смертный приговор на голову его лейтенанта.
Когда арабы скрылись из виду, обезьяны подошли к своим товарищам,
простертым на земле. Один был мертв, но другой, а также большая белая
обезьяна еще дышали. Ворча и бормоча на своем странном языке, волосатые
чудовища окружили этих двух.
Тарзан первый пришел в сознание. Он сел и огляделся вокруг. Из раны на
его плече шла кровь. Когда в него выстрелили, он упал от неожиданности и
ранения на землю и лишился сознания, но он не был мертв. Медленно поднявшись
на ноги, он прежде всего взглянул на то место, где он в последний момент
видел самку, которая пробудила в его дикой груди такое странное волнение.
— Где она? — спросил он.
— Тармангани увели ее с собой, — ответила одна из обезьян. — Ты
говоришь на языке Мангани? Кто ты?
— Я — Тарзан, — отвечал человек-обезьяна, — могучий охотник,
храбрейший боец. Когда я рычу, джунгли молчат и содрогаются от ужаса. Я --
Тарзан из племени обезьян. Меня долго здесь не было, но теперь я вернулся к
моему народу.
— Да, — сказала одна старая обезьяна, — это в самом деле Тарзан. Я
знаю его! Это хорошо, что он вернулся. Теперь у нас будет хорошая охота.
Остальные обезьяны подошли поближе и стали обнюхивать
человека-обезьяну. Тарзан стоял очень спокойно, с полуобнаженными зубами и
напряженными мускулами, готовыми к действию; но никто не стал оспаривать его
права быть среди них, и теперь, когда осмотр и обнюхивание окончились к
общему удовлетворению, обезьяны снова обратили свое внимание на другую
жертву разбойничьих выстрелов.
Эта обезьяна тоже была только слегка ранена. Пуля, задев лишь череп,
оглушила ее, и когда раненая пришла в себя, она чувствовала себя хорошо.
Обезьяны рассказали Тарзану, что они шли на восток. По дороге внимание
их привлек запах самки, и они стали выслеживать ее. Они хотели сейчас
продолжать прерванное путешествие; но Тарзан предпочитал погнаться за
арабами и отобрать у них женщину. После довольно продолжительных споров было
решено, что они все-таки сначала отправятся на несколько дней поохотиться на
восток, а потом вернутся и отыщут арабов. Так как время не имеет большого
значения в глазах обезьяньего народа, Тарзан сдался на их просьбы; он и сам
в это время мало превосходил обезьян своим умственным состоянием.
Другая причина, по которой он решил отложить свое преследование, была
боль, причиненная раной. Разумнее было подождать, пока она заживет, прежде
чем снова вступать в борьбу со стреляющими из ружей Тармангани.
И в то время как Джэн Клейтон с туго связанными руками и ногами лежала
в своей темнице, ее естественный защитник бродил по джунглям, направляясь на
восток, в обществе целой толпы волосатых чудовищ. Он терся с ними плечом о
плечо так же просто, как за несколько месяцев до этого он пожимал руки своих
знакомых в одном из наиболее избранных и фешенебельных клубов Лондона.
Но все время в глубине его пострадавшего и притупленного мозга таилась
мысль, что ему нечего было делать здесь, что ему следовало быть, по каким-то
непонятным причинам, в другом месте, среди совершенно других существ. К тому
же его все время влекло назад к арабам, чтобы освободить женщину, которая
привлекла его дикие чувства, хотя при обдумывании плана в его мыслях было
скорее понятие "пленения", чем "освобождения".
Для него она была такая же самка, как и всякая другая самка джунглей, и
он решил во что бы то ни стало захватить ее и сделать своей подругой. Когда
он приблизился к ней на поляне, где ее схватили арабы, нежный запах,
возбудивший его желание еще ранее, в камышовой хижине, снова долетел на
мгновение до его ноздрей, и он понял, что нашел ту, к которой стремился.
История с сумочкой до известной степени тоже занимала его мысли, и у
него, таким образом, было основание торопиться в лагерь разбойников. Он
хотел завладеть красивыми камешками и этой самкой. После этого он вернется к
большим обезьянам со своей новой подругой и с блестящими игрушками, уведет
всю волосатую компанию в далекую чащу, неведомую человеку, и там он проживет
свою жизнь, охотясь и воюя с обитателями джунглей.
Он обратился к своим товарищам-обезьянам, объяснил им, в чем дело, и
пытался уговорить их сопровождать его, но все они, кроме Таглата и Чолка,
отказались. Чолк был молод и силен и одарен большим умом, чем его товарищи,
и, следовательно, обладал большей, чем они, силой воображения. Ему эта
экспедиция сулила приключения и поэтому сильно манила его.
У Таглата была совсем иная побудительная причина, и если бы только
Тарзан из племени обезьян подозревал о ней, он набросился бы на эту обезьяну
и задушил бы ее в ревнивой ярости.
Таглат был уже не молод, но это был громадный зверь с колоссальными
мускулами, жестокий и, в силу своего большого опыта, хитрый и
сообразительный. Он отличался огромным ростом, и вес его громадного тела
часто давал ему возможность победить более ловкого молодого противника. У
него был мрачный и угрюмый нрав. Это выделяло его даже среди его нахмуренных
товарищей, где такой характер является скорее правилом, чем исключением.
Хотя Тарзан и не замечал этого, Таглат свирепо ненавидел его.
Ему удавалось скрывать свою ненависть только потому, что он безотчетно
трепетал перед разумом и волей более благородного существа...
Итак, эти двое должны были сопровождать Тарзана в деревню Ахмет-Зека.
Когда они двинулись в путь, остальные обезьяны удостоили их только
прощальным взглядом и вернулись к своему важному занятию: они в это время
обедали.
Тарзану стоило больших трудов сохранить в умах его спутников цель и
смысл их путешествия, потому что сознание обезьяны не может долго
сосредоточиваться на одном предмете. Одно дело — предпринять путешествие,
имея в виду определенную цель, совсем другое — помнить об этой цели и
постоянно думать о ней. На пути встречается столько вещей, которые отвлекают
наше внимание!
Вначале Чолк настаивал на том, чтобы бежать как можно быстрее, словно
деревня разбойников была не на расстоянии нескольких дней от них, а на
расстоянии всего лишь часа; но через несколько минут упавшее дерево
привлекло его внимание: под ним, наверное, можно было найти много вкусных
вещей. И когда Тарзан спохватился, что Чолк исчез, и вернулся искать его, он
нашел Чолка перед гниющим стволом, из-под которого он усердно выкапывал
личинок и жуков, которые составляют существенную часть обезьяньего меню.
Так как Тарзан не хотел вступить в драку, ему ничего не оставалось
делать, как терпеливо ждать, пока иссякнут лакомые запасы под деревом.
Когда Чолк наконец кончил, оказалось, что исчез Таглат. После долгих
поисков Тарзан нашел этого достойного господина в созерцании страшных
мучений раздавленного им грызуна. Он сидел и равнодушно смотрел в другую
сторону, пока изуродованное существо, извиваясь от боли, медленно отползало
от него, и вдруг, в тот момент, когда несчастное создание было уже уверено в
своем спасении, он протягивал огромную ладонь и прихлопывал беглеца.
Несколько раз повторял он эту процедуру, пока это занятие ему не надоело, и
тогда он окончил мучения своей игрушки, проглотив ее.
Таковы были обескураживающие причины, которые отсрочивали прибытие
Тарзана в деревню Ахмет-Зека; но человек-обезьяна был терпелив, потому что
для выполнения его плана ему были нужны Чолк и Таглат.
Постоянно поддерживать в колеблющемся сознании человекоподобных интерес
к их предприятию — было делом нелегким. Чолк начинал уставать от
бесконечного пути, привалы были редкие и короткие. Он с удовольствием
прекратил бы поиски приключений, если бы Тарзан не раздразнил его
соблазнительными картинками огромных запасов пищи, которые они найдут в
деревне Тармангани.
Что касается Таглата, то последний лелеял свою тайную надежду с большим
постоянством, чем этого можно было ожидать от обезьяны. Но по временами он
был готов бросить это предприятие, и, если бы Тарзан не заманивал и его, он
давно бы сбежал.
Был душный тропический день, когда тонкое чутье трех путешественников
предупредило их о близости арабского лагеря. Они приблизились к нему,
крадучись и прячась в густой зелени деревьев.
Первым шел человек-обезьяна. Его гладкая, бронзовая кожа блестела от
пота. Он весь покрылся испариной в то время как он пробирался через душную
чащу джунглей. За ним ползли Чолк и Таглат, странные, лохматые карикатуры на
своего богоподобного вождя.
Молча добрались они до края открытой поляны перед частоколом. Тут они
взобрались на нижние ветки большого дерева, прилегающего к частоколу. Отсюда
можно было отлично видеть, что происходило внутри.
Из ворот деревни выехал всадник в белом бурнусе. Тарзан, сказав Чолку и
Таглату, чтобы они оставались там, где сидели, сам пролез по ветвям, как
мартышка, к тропинке, по которой ехал араб. Он перепрыгивал с одного
гигантского дерева на другое с легкостью белки и бесшумностью бестелесного
духа.
Араб медленно ехал вперед, не подозревая об опасности, которая грозила
ему с деревьев позади него. Человек-обезьяна сделал небольшой круг и ускорил
свои прыжки, пока не забрался на дерево впереди араба. Здесь он притаился на
нижней ветви, свешивавшейся над тропинкой. Араб приближался, напевая про
себя дикую песню пустыни. На ветке гигантского дерева, пожирая глазами свою
жертву, сидел человек-зверь, готовый загубить человеческую жизнь. Никто не
узнал бы в этом существе английского лорда, который несколько месяцев тому
назад занимал место в палате лордов в Лондоне и был всеми почитаем как
избранный член этого учреждения.
Араб проехал под нависшей ветвью; наверху слегка зашелестели листья.
Конь вдруг захрапел и присел: бронзовое человекоподобное существо упало к
нему на круп. Две мощные руки обвились вокруг араба и стащили с седла на
тропинку.
Десять минут спустя, Тарзан вернулся к своим товарищам с охапкой
верхней арабской одежды под мышкой. Он показал им свои трофеи, рассказывая
низкими гортанными звуками, как он добыл их. Чолк и Таглат пощупали материю,
обнюхали ее и, приложив ее к ушам, старались даже вслушаться в нее.
Тогда Тарзан повел их назад через джунгли к тропинке и там все трое
спрятались в кустах и стали ждать. Вскоре на тропинке показались двое черных
арабов Ахмет-Зека в белых бурнусах. Они возвращались в лагерь, весело смеясь
и разговаривая между собой. Вдруг, из-за кустов выскочили три гигантские
фигуры, и в следующий же момент негры лежали мертвыми поперек тропинки, а
над ними склонились фигуры трех убийц. Тарзан и с них снял верхнюю одежду,
как он снял одежду своей первой жертвы, а затем спокойно вернулся с Чолком и
Таглатом на дерево, которое они себе облюбовали.
Здесь человек-обезьяна нарядился сам и нарядил своих косматых товарищей
в эти одеяния, так что издали их можно было принять за трех одетых в белое
арабов, молча сидящих в лесу на дереве.
До наступления темноты они не уходили с этого места, потому что отсюда
Тарзан видел, что происходило за частоколом. Кроме хижины, в которой он
впервые почуял запах самки и подле которой он сейчас увидел двух часовых,
Тарзан наметил себе еще палатку Ахмет-Зека. Что-то говорило ему, что именно
там он найдет свою сумочку с камешками.
Вначале Чолк и Таглат были очень заинтересованы своим замечательным
нарядом. Они щупали его, нюхали и пристально оглядывали друг друга с видимым
удовольствием и удовлетворением.
Чолк, который по-своему был шутником, протянул вперед длинную волосатую
руку, схватил капюшон бурнуса Таглата и спустил его ему на глаза, закрыв от
него дневной свет.
Но старый самец был пессимист по натуре; он не признавал шуток. Он
допускал, чтобы к нему дотрагивались только в двух случаях: при поисках блох
или при нападении. Эта вещь с запахом Тармангани, которая закрывала его
голову и глаза, не могла служить для первой операции — значит это было
второе. На него нападали! Именно Чолк напал на него!
С сердитым хрипом Таглат кинулся на Чолка, не подняв даже шерстяной
ткани, которая затемняла его зрение.
Тарзан кинулся к дерущимся. Качаясь и чуть не падая со своего
ненадежного насеста, три огромных зверя колотили и кусали друг друга, пока,
наконец, Тарзану не удалось разнять рассвирепевших обезьян.
Так как извинение — вещь незнакомая диким предкам человека, а
объяснение — трудная и обычно бесплодная задача, Тарзан поспешил отвлечь их
внимание от недавней ссоры тем, что стал знакомить их со своими планами на
ближайшее будущее. Обезьяны, привыкшие к частым спорам, в которых теряется
больше волос, чем крови, быстро забывают о таких незначительных схватках, и
через минуту Чолк и Таглат опять сидели рядом и спокойно ждали, когда
человек-обезьяна поведет их в деревню Тармангани.
Ночная мгла уже давно спустилась на землю, когда Тарзан повел своих
товарищей из их убежища вниз на землю и направился с ними кругом частокола к
отдаленному краю деревни.
Подняв складки своего бурнуса под мышки, чтобы ноги не запутались в
длинных полах, Тарзан с небольшого разбега вскочил на верхушку забора.
Опасаясь, что обезьяны вздумают подражать ему и только зря изорвут свою
одежду, он велел им остаться внизу; затем он спустил сверху к ним копье, и
Чолк, уцепившись за него, быстро вскарабкался и ухватился за верхушку
частокола.
Таким же образом был поднят Таглат, и через минуту все трое молча
спрыгнули вниз.
Прежде всего Тарзан повел их к хижине, в которой была заключена Джэн
Клейтон. Сквозь грубо заделанное отверстие в стене он старался уловить запах
самки, за которой он пришел.
Чолк и Таглат, прижав свои волосатые щеки к лицу кровного
аристократа-англичанина, вместе с ним обнюхивали местность. Все они
убедились, что женщина была внутри, и каждый реагировал на это по-своему.
Чолк отнесся к этому совершенно равнодушно. Самка была, все равно, не
для него, а для Тарзана. Единственно, чего он хотел, это скорее заняться
уничтожением пищевых запасов Тармангани. Он пришел, чтобы наесться досыта,
не прилагая к добыванию еды никаких усилий. Тарзан сказал ему, что это будет
его наградой, и он был этим вполне удовлетворен.
Но злые, налитые кровью глаза Таглата сузились, когда он увидел, что
близилась минута для осуществления его тщательно обдуманного плана.
Он облизнулся, причмокнул своими отвислыми губами и затаил дыхание.
Убедившись, что самка была там, где он рассчитывал ее найти, Тарзан
повел своих обезьян к палатке Ахмет-Зека. Проходивший мимо араб и двое
черных рабов заметили их, но ночь была очень темна, и белые бурнусы скрывали
волосатые тела обезьян и гигантскую фигуру их предводителя.
Они опустились на корточки, словно разговаривая между собою, и не
вызвали ничьего подозрения. Они остановились у задней стены палатки
Ахмет-Зека. Внутри ее Ахмет-Зек разговаривал со своими приближенными. А
Тарзан, притаившись снаружи у задней стены палатки, внимательно прислушался
к их разговору.
XVII
ДЖЭН КЛЕЙТОН В СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ
Лейтенант Альберт Верпер с ужасом думал о судьбе, которая ждала его в
Аддис-Абебе, и мечтал о бегстве. Но абиссинцы после исчезновения черного
Мугамби удвоили свою бдительность, боясь, что Верпер последует примеру
негра.
Одно время Верпер даже думал подкупить Абдул-Мурака. Он собирался
предложить ему часть содержимого сумочки; но, боясь, что тот потребует за
его освобождение и остальную часть, оставил эту мысль и стал искать другого
выхода.
Его осенила идея. Он придумал способ сохранить свое сокровище и в то же
время удовлетворить жадность абиссинца, не вызывая в нем никаких подозрений
насчет сумочки.
Через день после бегства Мугамби, Верпер стал добиваться аудиенции у
Абдул-Мурака. Когда Верпер предстал перед ним, мрачный взгляд абиссинца не
обещал ему ничего хорошего. Но бельгиец вспомнил об общей слабости всего
человечества к золоту и решил довести дело до конца.
Абдул-Мурак смотрел на него из-под нахмуренных бровей.
— Что ты хочешь от меня? — спросил он.
— Свободы! — ответил Верпер. Абиссинец презрительно усмехнулся.
— И ты потревожил меня, чтобы сказать то, что известно всякому дураку,
— проговорил он.
— Я могу заплатить за это, — сказал Верпер. Абдул-Мурак громко
рассмеялся.
— Заплатить за это? — переспросил он. — Уж не теми ли лохмотьями,
которые висят на твоих плечах? Или, может быть, под твоей одеждой скрыта
тысяча пудов слоновой кости? Убирайся отсюда, дурак, и если ты еще раз
явишься ко мне со своими глупостями, я прикажу тебя высечь.
Но Верпер настаивал. Его свобода, а может быть и жизнь зависели от
этого.
— Выслушай меня! — умолял он. — Что, если я дам тебе столько золота,
сколько могут снести десять человек? Пообещаешь ли ты тогда, что меня
доведут целым и невредимым до первого английского поста?
— Столько золота, сколько могут снести десять человек? — повторил
Абдул-Мурак. — Да ты с ума сошел! Где ты имеешь столько золота?
— Я не имею его, но знаю, где оно спрятано! — ответил Верпер. --
Обещай мне, и я поведу тебя к нему, если только тебе достаточно десяти мер!
Абдул-Мурак перестал смеяться. Он пристально смотрел на бельгийца.
Человек казался нормальным, но десять мер золота! Это было невероятно.
Абиссинец задумался.
— Хорошо! Предположим, что я пообещаю, — сказал он. — Как далеко это
золото отсюда?
— На расстоянии одной недели к югу!
— А знаешь ли ты, какое наказание ожидает тебя, если мы не найдем
золота на том месте, которое ты нам укажешь?
— Если его там не окажется, я отвечу своей головой, — сказал
бельгиец. — Но я знаю, что оно там. Я собственными глазами видел, как его
зарыли. И даже больше того: там не только десять мер, но столько, сколько
могут снести пятьдесят человек. Оно целиком будет принадлежать тебе, если
только передашь меня под защиту англичан.
— Ты можешь поручиться своей жизнью, что мы там найдем золото? --
спросил абиссинец. Верпер утвердительно кивнул головой.
— Отлично! — проговорил абиссинец. — Я обещаю тебе свободу, если
даже там будет только пять мер; но пока золото не будет в моих руках, ты
останешься пленником.
— Я согласен, — сказал Верпер. — Завтра мы двинемся?
Абдул-Мурак кивнул головой, и Верпер вернулся в тюрьму. На следующее
утро абиссинские солдаты были удивлены приказанием повернуть на юг. И
случилось так, что в ту самую ночь, когда Тарзан с двумя обезьянами
пробрался в деревню разбойников, абиссинцы расположились на ночь несколькими
верстами восточнее деревни.
Верпер в эту ночь мечтал о свободе и мысленно любовался своими
драгоценностями. Абдул-Мурак тоже не мог заснуть от охватившего его волнения
при мысли о золоте, которое лежало всего в нескольких днях пути от него.
А в это время Ахмет-Зек отдавал приказание своим помощникам снарядить
отряд воинов и носильщиков, чтобы отправиться к развалинам дуара,
принадлежащего англичанину и принести с собой то сказочное богатство, о
котором говорил ему его лейтенант.
А пока он отдавал приказания, молчаливый слушатель притаился около
палатки и ждал, когда можно будет войти в нее и отыскать сумочку с любимыми
камешками.
Наконец арабы оставили палатку. Их предводитель тоже вышел наружу,
чтобы выкурить трубку с одним из своих приближенных. Палатка опустела. Но не
успел еще последний араб выйти из нее, как в задней стене ее, приблизительно
на расстоянии шести футов от земли, появилось острие ножа, раздался шуршащий
звук разрезаемого шелка, и затем нож исчез, оставив за собой проход для тех,
кто находился снаружи.
Тарзан вошел в палатку. Вслед за ним пролез и Чолк, но Таглат не
последовал за ними. Он повернул обратно и в темноте стал прокрадываться к
хижине, где лежала связанная самка, привлекая его животное внимание. У входа
сидели двое часовых, беседуя вполголоса. Молодая женщина лежала внутри на
грязной циновке. Сейчас у нее уже не могло быть никакой надежды, и она
твердо решила сносить все муки, предстоявшие ей впереди, до тех пор, пока не
представится возможность прибегнуть к последнему средству, о котором она до
сих пор даже думать не хотела — к самоубийству.
Белая, безмолвная фигура во мраке подкрадывалась к часовым. Зверь не
сознавал преимуществ, которые давал ему этот наряд. Он совершенно не
воспользовался им и, вместо того, чтобы смело и спокойно приблизиться к
часовым, предпочитал ползком подкрадываться к ним сзади. Таглат подошел к
углу хижины и оглянулся. Часовые были всего в нескольких шагах от него, но
он не хотел подвергать себя воздействию ненавистных ему мечущих гром и
молнию палок, с которыми так хорошо умели обращаться Тармангани. Он найдет
более верный способ нападения.
Таглат пожалел, что поблизости не было дерева, с которого он мог бы
спрыгнуть прямо на часового; но хотя дерева и не было, воспоминание о нем
навело животное на новую мысль. Края крыши приходились над самыми головами
часовых, и оттуда он мог прыгнуть на них, никем не замеченный. Одного
движения могучих челюстей будет достаточно, чтобы прикончить одного из
стражников прежде, чем другой успеет спохватиться, что на них нападают. А
там уже нетрудно будет справиться и с ним.
Таглат отошел на несколько шагов от задней стены, набрался сил,
разбежался и высоко подпрыгнул. Ноги его попали на крышу над самой стеной
хижины. Крыша, поддерживаемая снизу стеной, в течение нескольких мгновений
выдерживала тяжесть звериного тела; но, когда Таглат шагнул вперед,
соломенная кровля осела и раздвинулась, и Таглат полетел вниз во
внутренность хижины. Часовые, услышав треск кровельных жердей, вскочили и
бросились в хижину. Джэн Клейтон тщетно пыталась отодвинуться в сторону;
огромная туша грохнулась на пол так близко от нее, что одна нога наступила
ей на платье.
Обезьяна, почувствовав ее движение, нагнулась к ней и одной рукой мощно
подняла ее. Бурнус прикрывал ее волосатое тело, и Джэн Клейтон подумала, что
ее обхватила человеческая рука. Радостная надежда наполнила ее сердце,
которое до сих пор было погружено в бездну отчаяния: Джэн Клейтон была
уверена, что она в руках спасителя.
Часовые были уже в хижине, но стояли в нерешительности, не зная, кто
был виновником этого треска, и боясь двинуться вперед. Их глаза, не
привыкшие к темноте, не могли ничего разобрать, и они не слышали ни единого
звука, потому что обезьяна не шевелилась, ожидая их нападения. Но видя, что
те не приближались, и сообразив, что с ношей на руках он не может вступить в
бой, Таглат решил одним напором прорваться на свободу. Нагнув голову, он
устремился прямо на часовых, загораживавших дверь. Могучий толчок его плеч
повалил их на пол, и, прежде чем они успели встать на ноги, обезьяна была
уже далеко и во мраке ночи неслась к отдаленному краю деревни.
Сила и быстрота ее спасителя удивили Джэн Клейтон. Неужели Тарзан не
был убит пулей араба? Кто во всех джунглях кроме него мог с такой легкостью
поднять взрослую женщину? Она произнесла его имя. Ответа не последовало. Но
Джэн Клейтон все же надеялась.
Одним огромным прыжком он очутился на частоколе, повис там на одно
мгновение и спрыгнул на землю по ту сторону забора. Теперь Джэн была почти
уверена в том, что она находится в объятиях своего мужа, а когда обезьяна
влезла на дерево и по веткам понеслась в джунгли, как это много раз
проделывал Тарзан, она даже перестала сомневаться.
Приблизительно в версте от лагеря разбойников, на освещенной луной
прогалине, ее спаситель остановился и бросил ее на землю. Резкость его
движения удивила Джэн, но она все же была убеждена, что это был Тарзан. Она
снова позвала его по имени. Но в этот момент обезьяна, стесненная
непривычной человеческой одеждой, сорвала с себя бурнус — и глазам
пораженной ужасом женщины представились страшное лицо и волосатая фигура
гигантской человекообразной обезьяны.
Вопль ужаса вырвался из груди Джэн Клейтон, и она лишилась сознания.
Из-за ближайших кустов лев Нума голодными глазами смотрел на них и
облизывался.
Тарзан обыскал всю палатку Ахмет-Зека. Он раскидал постель и разбросал
по полу содержимое всех мешков и ящиков, находившихся в палатке. Ни один
предмет не ускользнул от его зорких глаз. Он перевернул вверх дном всю
палатку, но сумочки с красивыми камешками все-таки не нашел.
Убедившись, что его сокровища здесь нет, Тарзан решил вернуться к самке
и завладеть ею прежде, чем продолжать свои дальнейшие поиски.
Приказав Чолку следовать за ним, он вышел из палатки тем же путем,
которым вошел, и, совершенно открыто пройдя через всю деревню, направился к
хижине, в которой была заключена Джэн Клейтон.
Ему бросилось в глаза, что Таглата здесь нет. А между тем Таглат должен
был ждать его около палатки. Но, знакомый с капризами и непостоянством
обезьян, Тарзан не придал этому большого значения. Пока Таглат не мешал его
планам, Тарзану было безразлично, где он прятался.
Когда Тарзан приблизился к хижине, он заметил у ее дверей толпу народа.
Люди казались очень возбужденными, и Тарзан, опасаясь, что Чолк, несмотря на
его костюм, будет узнан, велел ему уйти в конец деревни и там подождать.
Чокл заковылял к частоколу, стараясь держаться в тени, а Тарзан смело
подошел к взволнованной толпе. Торопясь узнать, в чем дело, он смешался с
толпой чернокожих и арабов, и совершенно упустил из виду, что только у него
одного были копье, лук и стрелы, и что этим он должен был навлечь на себя
подозрение.
Работая плечами, он протолкался сквозь толпу и был уже у самых дверей.
Но в эту минуту один из арабов опустил руку на его плечо.
— А это кто такой? — спросил он и одновременно откинул капюшон с лица
Тарзана.
Тарзан из племени обезьян никогда в своей дикой жизни не имел
обыкновения вступать в рассуждения с врагом. Врожденный инстинкт
самосохранения признает различные приемы и уловки, но словопрение не входит
в этот реестр. Поэтому Тарзан и сейчас не стал понапрасну убеждать арабов в
том, что не был волком в овечьей шкуре. Вместо этого он схватил своего
обличителя за горло и, размахивая им из стороны в сторону, разогнал
ощетинившуюся на него толпу.
Действуя арабом, как оружием, Тарзан расчистил себе дорогу к дверям и
через секунду был уже в хижине. Беглый осмотр убедил его в том, что хижина
пуста. Но до носа его дошел запах следов Таглата. Глухое, зловещее рычание
сорвалось с губ Тарзана. Услыхав это ворчание, люди, напиравшие к дверям,
чтобы схватить дерзкого пришельца, отступили назад. Они переглядывались,
перепуганные и озадаченные. В хижину вошел человек, а сейчас они своими
собственными ушами слышали в ней рычание дикого зверя. Что бы это могло
быть? Может быть, лев или леопард забрался туда, незамеченный часовыми?
Тарзан увидел в потолке отверстие, через которое провалился Таглат. Он
понял, что обезьяна либо вошла, либо вышла через отверстие, и, в то время
как арабы замешкались, не решаясь войти в хижину, Тарзан подпрыгнул,
ухватился одной рукой за верхний край стены, вылез на крышу и спрыгнул на
землю у задней стены.
Наконец арабы набрались храбрости и решились войти в хижину;
предварительно они даже дали несколько ружейных залпов сквозь стены. Но
хижина была пуста. А в это время Тарзан на краю деревни искал Чолка, но
обезьяна исчезла бесследно.
Лишенный своей самки, покинутый изменником-товарищем, не раздобыв
никаких сведений относительно местонахождения своей сумочки, Тарзан перелез
через забор и скрылся во мраке джунглей. Он был сердит и печален.
Приходилось временно отказаться от дальнейших поисков сумочки. Было бы
безумием вернуться в лагерь арабов, когда он весь поднят на ноги. Во время
своего бегства из деревни Тарзан потерял следы Таглата и теперь кружил по
лесу, стараясь снова напасть на них.
Чолк долго оставался на своем посту. Но крики и выстрелы арабов нагнали
на него безумный страх: обезьяны страшно боятся гремящих палок Тармангани.
Он в ужасе перелез через забор, изодрав при этом на клочки свой бурнус, и
пустился бежать в чащу джунглей, ворча и бранясь всю дорогу.
Тарзан быстро продвигался в глубь джунглей в поисках следов Таглата. На
небольшой освещенной луной просеке большая обезьяна склонилась над
бесчувственным телом женщины — той самой, которую Тарзан искал. Зверь
разрывал веревки, опутывавшие руки и ноги женщины, нетерпеливо дергая и
грызя их.
Тарзан шел несколько правее просеки и не мог их увидеть, но ветер дул
от них к нему и доносил до него их запахи.
Еще момент — и Джэн Клейтон была бы спасена, хотя Нума, лев, уже
готовился к нападению. Но судьба, и без того неумолимо жестокая, на этот раз
превзошла себя: ветер на несколько минут изменил свое направление, и запах,
который должен был бы привести Тарзана к его жене, был отнесен в
противоположную сторону.
Тарзан прошел в пятидесяти шагах от того места, где разыгрывалась
ужасная трагедия, и Джэн Клейтон была оставлена во власти обезьяны.
XVIII
БОРЬБА ЗА ЗОЛОТО
Было уже утро, Тарзан должен был сознаться, что и в выслеживании
Таглата ему на этот раз не повезло. Но Тарзан не отчаивался: он, конечно,
найдет Таглата, только это будет, вероятно, не так скоро, как он думал. Он
поест, поспит, а потом снова отправится в путь. Джунгли велики, но также
велики и ловкость и хитрость Тарзана. Таглат мог уйти очень далеко, но
Тарзан все же найдет его, хотя бы ему пришлось обыскать каждое дерево в
дремучем лесу.
Размышляя таким образом, человек-обезьяна выслеживал оленя Бару, чтобы
убить его и съесть. В течение получаса Тарзан шел по его следам по тропинке,
утоптанной копытами животных. Вдруг, к его удивлению, олень показался
впереди его в конце узкой дорожки. Он с бешеной скоростью бежал назад прямо
на охотника.
Тарзан одним прыжком отскочил в сторону и спрятался в густой зелени,
так что несчастная жертва и не заметила врага. Подпустив к себе животное на
некоторое расстояние, Тарзан взобрался на нижнюю ветку развесистого дерева и
притаился в густой листве, как "дикий, хищный зверь, поджидающий добычу.
Тарзан не знал, что так безумно напугало оленя: может быть это был лев
Нума, или пантера Шита. Но это мало интересовало человека-обезьяну; он был
готов отстоять свою добычу от любого из обитателей джунглей. Если бы ему не
удалось сделать этого физической силой, в его распоряжении была другая,
высшая сила — его проницательный ум.
Олень бежал вперед прямо в разверстую пасть смерти. Тарзан повернулся
спиной к приближающемуся животному. С согнутыми коленями он повис на
покачивающейся ветке над тропинкой и чутким ухом прислушивался к стуку
приближающихся копыт.
Через секунду олень был под деревом, и в то же мгновение Тарзан
спрыгнул сверху на его спину. Тяжесть тела придавила оленя к земле; он
рванулся вперед в напрасном усилии подняться. Могучие руки отогнули его
голову далеко назад, круто повернули ее — и Бара был мертв.
Бара был убит почти мгновенно, и так же быстры были и последующие
действия человека-обезьяны. Ему нужно было торопиться, ибо он не знал, кто
преследовал оленя и как далек был он отсюда. Свернув животному шею, Тарзан
перевалил тушу через плечо, вскочил на дерево и снова уселся на нижних
ветках прямо над тропинкой. Его зоркие серые глаза были прикованы к тому
месту, откуда выбежал олень.
Ждать пришлось недолго. Скоро до слуха Тарзана донеслись звуки копыт, и
Тарзан сразу определил, что приближается конный отряд. Схватив свою добычу,
человек-обезьяна поднялся на среднюю террасу дерева и уселся поудобнее на
толстом суку, откуда была видна вся тропинка внизу. Здесь он отрезал сочный
кусок от задней части оленя и погрузил свои крепкие, белые зубы в горячее
мясо, наслаждаясь плодами своей доблести и ловкости.
На повороте извилистой тропинки показалась голова первой лошади. Тарзан
притаился: один за другим длинной, узкой лентой мимо него проезжали
всадники, и он внимательно вглядывался в каждое лицо. Одного из них Тарзан
узнал. Но человек-обезьяна настолько умел владеть своими чувствами, что
ничем не выдал своего внутреннего волнения; он не только не издал ни одного
звука, но даже выражение его лица не изменилось.
Внизу под деревом проехал Альберт Верпер. Он, конечно, и не подозревал,
что пара внимательных глаз исследует всю его фигуру, стараясь обнаружить
хоть какие-нибудь следы сумочки.
Абиссинцы ехали на юг. Полунагой белый великан с кровавой тушей оленя,
перекинутой через плечо, отправился следом за ними. Запас еды был необходим:
Тарзан знал, что ему, может быть, долго не представится случая вновь
поохотиться в то время, когда он будет преследовать бельгийца.
Выхватить его из среды вооруженных всадников Тарзан решился бы только в
крайнем случае, потому что обитатели чащи привыкли действовать с хитростью и
осторожностью; только боль или гнев могут толкнуть их на опрометчивый шаг.
Итак, абиссинцы и бельгиец направлялись к югу, а Тарзан из племени
обезьян неотступно двигался за ними сквозь средний ярус покачивающихся
ветвей.
Через два дня они пришли к широкой равнине. За нею вдали подымались
горы. Тарзан помнил эту равнину: она будила в нем какие-то смутные
воспоминания и непонятную тоску.
Всадники выехали на равнину, а за ними на порядочном расстоянии крался
Тарзан, прячась за всеми теми прикрытиями, которые попадались ему на
равнине.
Около груды обгоревших балок всадники остановились. Тарзан, подкравшись
совсем близко, спрятался в густом кустарнике и стал наблюдать за
абиссинцами. Он видел, как они вскапывали землю, и подумал, что они закопали
здесь мясо и теперь пришли за ним. Потом он вспомнил, как он сам закопал
камешки: очевидно, они откапывали вещи, которые были здесь зарыты
чернокожими.
Затем он увидел, как они вытащили какой-то грязный желтый предмет и
чрезвычайно обрадовались при этом. И после того много таких же точно
грязно-желтых предметов абиссинцы вытаскивали из вырытой ямы, и скоро целая
груда их лежала на земле, а Абдул-Мурак смотрел на них горящими от жадности
глазами и нежно поглаживал их.
Что-то зашевелилось в сознании человека-обезьяны. Он долго и
внимательно смотрел на золотые слитки. Где это он видел такие же точно? Что
это было? Почему Тармангани так добивались их? Кому они принадлежали?
Он вспомнил черных людей, которые их зарыли. Эти вещи, наверное,
принадлежали им. Верпер, очевидно, хотел украсть их так же, как он украл
сумочку с камешками. Глаза человека-обезьяны сердито засверкали. Он хотел бы
отыскать тех черных людей и направить их против этих воров. Но где могла
быть их деревня, он не знал.
В то время, как эти мысли мелькали в его голове, целый отряд людей
появился из лесу, выехал на равнину и стал приближаться к развалинам дома.
Бдительный Абдул-Мурак первый заметил их, но они уже были на середине
равнины.
Он приказал своим солдатам сесть на коней и быть наготове. В глуши
Африки никто не может знать, дружествен или враждебен ему чужой отряд.
Верпер вскочил в седло и стал вглядываться в приближающихся людей. И
вдруг, побледнев, он обернулся к Абдул-Мураку.
— Это Ахмет-Зек и его разбойники, — пробормотал он. — Они пришли за
золотом.
Ахмет-Зек еще издалека заметил груду золотых слитков и убедился, что
его опасения оправдались. Кто-то опередил его: другой пришел за сокровищем
раньше, чем он.
Араб был взбешен. Последнее время все было против него. Он потерял
драгоценные камни, потерял бельгийца и вторично лишился англичанки. А теперь
кто-то пришел, чтобы похитить его сокровище. И он еще имел глупость
полагать, что золото его в безопасности!
Он не интересовался тем, кто были эти воры. Но он был уверен, что они
не отдадут золота без боя. Громко гикнув, он пришпорил коня и понесся на
абиссинцев. За ним, размахивая длинными ружьями над головами, дико крича, с
бранью и проклятиями мчалась разношерстная орда его помощников-головорезов.
Люди Абдул-Мурака встретили их ружейным залпом и уложили нескольких
арабов; но разбойники уже накинулись на них, и в ход пошли сабли, пистолеты
и ружья.
Как только Ахмет-Зек приблизился к абиссинцам, он увидел и узнал
Верпера и бросился прямо на него. Бельгиец, ясно представляя участь, которая
ожидала его в руках Ахмет-Зека, повернул своего коня и помчался бешеным
галопом прочь с поля битвы.
Поручив командование одному из своих приближенных и пригрозив ему
смертной казнью в случае, если он не прогонит абиссинцев и не притащит
золота в лагерь, Ахмет-Зек пересек равнину и бросился догонять бельгийца.
Даже здесь, рискуя потерять золото, он не мог отказаться от мести.
В то время, как преследуемый и преследователь мчались к далекому лесу,
битва на равнине была в полном разгаре. Ни свирепые абиссинцы, ни
закоренелые убийцы-разбойники не щадили и не просили пощады.
Из-за кустов Тарзан наблюдал за кровавой схваткой. Он со всех сторон
был окружен бойцами и не мог броситься за Верпером и Ахмет-Зеком.
Место, где прятался Тарзан, было окружено абиссинцами. Арабы налетали
на них с дикими криками, то отступая, то снова с разбега врываясь в кучку
абиссинцев, и своими кривыми саблями наносили удары направо и налево.
Людей Ахмет-Зека было больше, чем абиссинцев, и разбойники медленно, но
верно уничтожали солдат Менелика. Для Тарзана исход битвы был безразличен.
Он следил за борьбой с определенной целью — выбраться из кольца
ожесточенных бойцов и погнаться за Верпером.
Когда он увидел Верпера на тропинке, на которой он убил Бару, он
подумал, что зрение обманывает его: настолько он был уверен, что вор был
убит и съеден Ну мой; но, следуя за отрядом абиссинцев и пристально
вглядываясь в течение нескольких дней, он убедился, что это был именно тот
самый человек, которого он искал. И он уже не давал себе труда додумываться,
кому в таком случае принадлежал изуродованный труп, найденный им в лесу.
Он сидел в разросшемся кустарнике, как вдруг двое конных бойцов, араб и
абиссинец, подскакали совсем близко к нему, яростно размахивая саблями.
Шаг за шагом араб оттеснял своего противника назад в кусты, так что
лошадь абиссинца уже чуть не наступила на Тарзана; но в этот миг кривая
сабля расколола череп абиссинца, и труп его свалился в кусты и в своем
падении едва не задел человека-обезьяну.
Когда абиссинец упал с седла, Тарзан поймал момент — и тотчас же
воспользовался освободившейся лошадью. Не успело испуганное животное прийти
в себя и броситься наутек, как голый великан уже сидел верхом на его спине.
Сильная рука схватила его поводья, и удивленный араб увидел нового врага на
месте того, которого он убил.
Но этот противник не размахивал саблей, и его лук и копье преспокойно
висели у него на спине. Оправившись от удивления, араб кинулся вперед с
поднятой саблей, чтобы уничтожить дерзкого незнакомца. Он рассчитал удар,
который должен был уложить человека-обезьяну. Но удар пришелся по воздуху,
так как Тарзан вовремя успел уклониться от него. И в то же время араб
почувствовал, как лошадь противника задела его ногу и сильная рука
вытянулась и обхватила его вокруг поясницы. Прежде чем он успел опомниться,
он был стащен с седла, его враг прикрылся им, как щитом, и пронесся вместе с
ним сквозь густую массу его товарищей.
Миновав поле битвы, Тарзан швырнул араба на землю, и когда тот немного
пришел в себя, он увидел, что его странный противник скачет через равнину по
направлению к лесу.
Еще целый час продолжалась ожесточенная бойня. Прекратилась она только
тогда, когда последний из абиссинцев свалился мертвым на песок равнины. Но
горсточке людей удалось все-таки спастись, и среди них был Абдул-Мурак.
Победители собрались подле груды золотых слитков, вырытых абиссинцами,
и стали ждать возвращения своего предводителя. Их радость несколько
омрачалась воспоминанием о странном голом белом великане, который
промелькнул у них перед глазами. Он промчался на вражеском коне, увлекая с
собой одного из их товарищей. Этот последний теперь опять был среди них и с
ужасом рассказывал о нечеловеческой силе этого странного существа.
Им всем слишком хорошо было знакомо славное имя Тарзана из племени
обезьян. В этом белом великане они сразу узнали заклятого врага лесных
разбойников, и его появление нагнало на них панический ужас — тем более,
что их уверяли, что Тарзана уже нет в живых.
Суеверные по природе, они не сомневались в том, что видели бестелесный
дух умершего, и с ужасом оглядывались, ожидая его возвращения. Они
спрашивали себя, какую месть учинит над ними этот дух, когда он вернется и
увидит, что после того, как они разгромили его владения, они вернулись еще и
за его золотом.
Они разговаривали между собой, и ужас их возрастал с каждой минутой, а
из-за тростников, у реки кучка голых черных воинов следила за каждым их
движением. С возвышенного противоположного берега эти чернокожие услышали
шум битвы и, осторожно спустившись к реке, перешли ее вброд и спрятались в
тростниках, откуда они могли обозревать все поле битвы.
Разбойники долго ждали Ахмет-Зека, и все время страх перед привидением,
которое могло каждую минуту возвратиться сюда, подкапывался под чувства их
преданности их предводителю.
Наконец один из них осмелился высказать молчаливое желание всех и
заявил, что он намерен отправиться в лес на поиски Ахмет-Зека. В следующий
же момент все были на конях.
— Золото тут будет в полной сохранности! — крикнул один из них. — Мы
убили абиссинцев, а больше унести его некому. Идем искать Ахмет-Зека!
И, не задумываясь более, они пришпорили коней и в туче пыли, бешеным
галопом поскакали через равнину. Из-за тростников вдоль реки кучка черных
воинов кралась к тому месту, где были навалены на земле золотые слитки
Опара.
Когда Верпер достиг леса, он все еще был впереди Ахмет-Зека; но араб
был на лучшем коне и уже догонял беглеца.
Мчась вперед с безрассудной смелостью отчаяния, бельгиец все время
понукал лошадь, и без того летевшую во весь опор по узкой извилистой
тропинке, протоптанной зверями.
Позади себя он слышал голос Ахмет-Зека. Разбойничий атаман приказывал
ему остановиться, но Верпер лишь глубже вдавливал шпоры в окровавленные бока
своего загнанного коня. В лесу, в двухстах ядрах от опушки, упавший с дерева
сломанный сук лежал поперек тропинки. Это было незначительное препятствие, и
любая лошадь легко перескочила бы его; но силы лошади Верпера были
надорваны, она едва держалась на ногах, и, когда сук подвернулся под ее
передние ноги, она споткнулась и всей тяжестью опустилась на тропинку.
Верпер перелетел через ее голову и откатился на несколько ярдов. Он
быстро вскочил и подбежал к лошади. Схватив поводья, он стал тянуть их,
пытаясь поднять ее; но животное не могло или не хотело подняться и, пока
Верпер стегал и бранил ее, Ахмет-Зек показался на повороте.
Бельгиец моментально оставил свои попытки поднять умирающее животное.
Схватив ружье, он опустился на землю позади лошади и выстрелил в
приближающегося Ахмет-Зека. Его пуля пролетела слишком низко над землей и
попала в грудь лошади араба, и животное свалилось на землю в ста ярдах от
Верпера. Лежа на земле, бельгиец готовился ко второму выстрелу.
Араб опустился на землю вместе со своей лошадью и, все еще сидя в
седле, смотрел на Верпера. Увидев стратегическое положение, которое занял
бельгиец позади своего свалившегося коня, он, не теряя времени, последовал
его примеру, и спрятался за тушей своей лошади.
Противники лежали и попеременно стреляли друг в друга с громкими
проклятьями и ругательствами, а Тарзан в это время приближался к опушке
леса. Он услыхал их редкие выстрелы и, соскочив со взмыленного, полуживого
абиссинского коня, направился вперед кратчайшим и более верным и удобным для
него путем — по веткам лесных великанов.
Он скоро добрался до места, откуда с относительной безопасностью мог
наблюдать за действиями обоих противников. То один, то другой подымались они
над телами лошадей, выпускали пулю и немедленно опускались на землю позади
прикрытия, и заряжали ружье, чтобы через минуту повторить ту же операцию.
Боевые запасы Верпера были очень скудны: Абдул-Мурак второпях вооружил
его слишком небогатыми доспехами абиссинца, павшего одной из первых жертв
борьбы за золото. Он видел, что пули его скоро иссякнут, и он будет снова во
власти Ахмет-Зека. Бельгиец обдумывал план спасения. Положение казалось
безвыходным; единственная надежда была на то, что ценою драгоценностей ему
удастся купить свою свободу.
У Верпера осталась одна пуля, и, воспользовавшись кратким перерывом, он
громко крикнул своему противнику:
— Ахмет-Зек! Одному аллаху ведомо, кто из нас оставит здесь свои
кости, если мы будем продолжать наше глупое состязание. Ты хочешь получить
сумочку, которую я ношу на себе, а мне моя жизнь и свобода дороже, чем эти
драгоценности. Так пусть же каждый из нас получит то, чего он желает, и с
миром пойдет своей дорогой! Я положу сумочку на труп моей лошади так, чтобы
ты мог ее видеть, а ты, в свою очередь, положишь ружье на тело твоей лошади.
Тогда я уйду, оставив тебе сумочку, а ты дашь мне уйти, не причинив мне
вреда. Мне нужны только моя жизнь и свобода!
Араб молча обдумывал это предложение. Он только что выпустил свой
последний патрон. И он ответил:
— Ну, что же, иди своим путем, только сумочку оставь на виду. Видишь,
я кладу свое ружье курком к тебе. Иди же!
Верпер снял с себя сумочку. Печально и нежно он нащупывал твердые
очертания камешков. О, если бы он мог вынуть хотя бы маленькую горсточку! Но
Ахмет-Зек стоял теперь, вытянувшись во весь рост, и не сводил с него своих
проницательных глаз.
С тяжелым сердцем Верпер положил сумочку нетронутой на тушу лошади,
поднялся, взял в руки ружье и, не отрывая взгляда от Ахмет-Зека, стал
пятиться назад по тропинке, пока поворот не скрыл его от взоров
подозрительного араба. Но даже и тогда Ахмет-Зек не двинулся с места. Он
боялся какой-нибудь выходки со стороны Верпера — одной из тех выходок, на
которые он сам был способен при подобных обстоятельствах. Он опасался не
зря. Как только Верпер скрылся из поля зрения араба, он спрятался за
деревом, откуда ему был виден труп его лошади и сумочка на нем, и, подняв
ружье, прицелился в то место, к которому должен был подойти Ахмет-Зек, чтобы
схватить сумочку.
Но Ахмет-Зек не был дураком. Он не слишком полагался на запятнанную
честь вора и убийцы. Взяв с собой свое длинное ружье, он сошел с тропинки и
стал двигаться параллельно ей, прячась в густой спутанной растительности. Он
полз на четвереньках осторожно и медленно и ни разу ни на мгновение не попал
под прицел ружья убийцы.
Таким образом, Ахмет-Зек передвигался вперед, пока не добрался до
места, против которого валялась мертвая лошадь его противника. Сумочка
лежала на видном месте, а неподалеку от нее Верпер ждал с нервным
нетерпением и удивлялся, почему араб не приходит за своей наградой.
Вдруг в нескольких дюймах над сумочкой таинственно и неожиданно
появилось дуло ружья и, прежде чем бельгиец сообразил, какую хитрую шутку
сыграл с ним араб, конец ружья был ловко просунут под кожаный ремешок;
сумочка поднялась в воздухе и через секунду исчезла в густой зелени.
Разбойник ни на одно мгновение не подверг себя опасности, а Верпер не
решался выпустить наугад свой последний патрон.
Ахмет-Зек тихонько рассмеялся про себя и осторожно отошел на несколько
шагов в глубь джунглей. Он был уверен в том, что Верпер где-нибудь
поблизости ждет удобного момента, чтобы пристрелить его.
Верпер не смел тронуться с места, его жадность не позволяла ему уйти, и
он стоял на одном месте с ружьем в руках, не сводя глаз с тропинки.
Но еще один человек видел сумочку, и этот человек не побоялся
последовать за Ахмет-Зеком. Когда Ахмет-Зек наконец остановился, остановился
и он, и стоял над арабом, неподвижный и молчаливый, как смерть.
Ахмет-Зек провел языком по губам, распутал веревку, связывавшую
сумочку, и, сложив одну руку чашечкой, высыпал на ладонь часть содержимого.
Только один короткий взгляд кинул он на камешки. Его глаза сузились,
проклятье сорвалось с его губ, и он презрительно швырнул камешки на землю.
Он поспешно опорожнил сумочку, осмотрел кажд...
