Илья Ильф и Евгений Петров. Золотой теленок
сторінка №2
... человеком.После двух лет работы в одном из московских гаражей он
купил по случаю такой старый автомобиль, что появление его на
рынке можно было объяснить только ликвидацией автомобильного
музея. Редкий экспонат был продан Козлевичу за сто девяносто
рублей. Автомобиль почему-то продавался вместе с искусственной
пальмой в зеленой кадке. Пришлось купить и пальму. Пальма была
еще туда-сюда, но с машиной пришлось долго возиться: выискивать
на базарах недостающие части, латать сиденья, заново ставить
электрохозяйство. Ремонт был увенчан окраской машины в
ящеричный зеленый цвет. Порода машины была неизвестна, но Адам
Казимирович утверждал, что это "лорен-дитрих". В виде
доказательства он приколотил к радиатору автомобиля медную
бляшку с лорен-дитриховской фабричной маркой. Оставалось
приступить к частному прокату, о котором Козлевич давно мечтал.
В тот день, когда Адам Казимирович собрался впервые
вывезти свое детище в свет, на автомобильную биржу, произошло
печальное для всех частных шоферов событие. В Москву прибыли
сто двадцать маленьких черных, похожих на браунинги
таксомоторов "рено". Козлевич даже и не пытался с ними
конкурировать. Пальму он сдал на хранение в извозчичью чайную
"Версаль" и выехал на работу в провинцию.
Арбатов, лишенный автомобильного транспорта, понравился
шоферу, и он решил остаться в нем навсегда.
Адаму Казимировичу представилось, как трудолюбиво, весело
и, главное, честно он будет работать на ниве автопроката.
Представлялось ему, как ранним арктическим утром дежурит он у
вокзала в ожидании московского поезда. Завернувшись в рыжую
коровью доху и подняв на лоб авиаторские консервы, он
дружелюбно угощает носильщиков папиросами. Где-то сзади жмутся
обмерзшие извозчики. Они плачут от холода и трясут толстыми
синими юбками. Но вот слышится тревожный звон станционного
колокола. Это-повестка. Пришел поезд. Пассажиры выходят на
вокзальную площадь и с довольными гримасами останавливаются
перед машиной. Они не ждали, что в арбатовское захолустье уже
проникла идея автопроката. Трубя в рожок, Козлевич мчит
пассажиров в Дом крестьянина.
Работа есть на весь день, все рады воспользоваться
услугами механического экипажа. Козлевич и его верный
"лорен-дитрих"-непременные участники всех городских свадеб,
экскурсий и торжеств. Но больше всего работы-летом. По
воскресеньям на машине Козлевича выезжают за город целые семьи.
Раздается бессмысленный смех детей, ветер дергает шарфы и
ленты, женщины весело лопочут, отцы семействе уважением смотрят
на кожаную спину шофера и расспрашивают его о том, как обстоит
автомобильное дело в Североамериканских соединенных штатах
(верно ли, в частности, то, что Форд ежедневно покупает себе
новый автомобиль? ).
Так рисовалась Козлевичу его новая чудная жизнь в
Арбатове. Но действительность в кратчайший срок развалила
построенный воображением Адама Казимировича воздушный замок со
всеми его башенками, подъемными мостами, флюгерами и
штандартом.
Сначала подвел железнодорожный график. Скорые и курьерские
поезда проходили станцию Арбатов без остановки, с ходу принимая
жезлы и сбрасывая спешную почту. Смешанные поезда приходили
только дважды в неделю. Они привозили народ все больше мелкий:
ходоков и башмачников с котомками, колодками и прошениями. Как
правило, смешанные пассажиры машиной не пользовались. Экскурсий
и торжеств не было, а на свадьбы Козлевича не приглашали. В
Арбатове под свадебные процессии привыкли нанимать извозчиков,
которые в таких случаях вплетали в лошадиные гривы бумажные
розы и хризантемы, что очень нравилось посаженым отцам.
Однако загородных прогулок было множество. По они были
совсем не такими, о каких мечтал Адам Казимирович. Не было ни
детей, ни трепещущих шарфов, ни веселого лепета.
В первый же вечер, озаренный неяркими керосиновыми
фонарями, к Адаму Казимировичу, который весь день бесплодно
простоял на Спасо-Кооперативной площади, подошли четверо
мужчин. Долго и молчаливо они вглядывались в автомобиль. Потом
один из них, горбун, неуверенно спросил:
— Всем можно кататься?
— Всем, - ответил Козлевич, удивляясь робости арбатовских
граждан. — Пять рублей в час.
Мужчины зашептались. До шофера донеслись странные вздохи и
слова: "Прокатимся, товарищи, после заседания? А удобно ли? По
рублю двадцати пяти на человека не дорого. Чего ж неудобного?..
"
И впервые поместительная машина приняла в свое
коленкоровое лоно арбатовцев. Несколько минут пассажиры
молчали, подавленные быстротой передвижения, горячим запахом
бензина и свистками ветра. Потом, томимые неясным
предчувствием, они тихонько затянули: "Быстры, как волны, дни
нашей жизни". Козлевич взял третью скорость. Промелькнули
мрачные очертания законсервированной продуктовой палатки, и
машина выскочила в поле, на лунный тракт.
"Что день, то короче к могиле наш путь", — томно выводили
пассажиры. Им стало жалко самих себя, стало обидно, что они
никогда не были студентами. Припев они исполнили громкими
голосами:
"По рюмочке, по маленькой, тирлим-бом-бом,
тирлим-бом-бом".
— Стой! - закричал вдруг горбун. - Давай назад! Душа
горит.
В городе седоки захватили много белых бутылочек и какую-то
широкоплечую гражданку. В поле разбили бивак, ужинали с водкой,
а потом без музыки танцевали польку-кокетку.
Истомленный ночным приключением, Козлевич весь день
продремал у руля на своей стоянке. А к вечеру явилась вчерашняя
компания, уже навеселе, снова уселась в машину и всю ночь
носилась вокруг города. На третий день повторилось то же самое.
Ночные пиры веселой компании, под предводительством горбуна,
продолжались две недели кряду. Радости автомобилизации оказали
на клиентов Адама Казимировича странное влияние: лица у них
опухли и белели в темноте, как подушки. Горбун с куском
колбасы, свисавшим изо рта, походил на вурдалака.
Они стали суетливыми и в разгаре веселья иногда плакали.
Один раз бедовый горбун подвез на извозчике к автомобилю мешок
рису. На рассвете рис повезли в деревню, обменяли там на
самогон-первач и в этот день в город уже не возвращались. Пили
с мужиками на брудершафт, сидя на скирдах. А ночью зажгли
костры и плакали особенно жалобно.
В последовавшее затем серенькое утро железнодорожный
кооператив "Линеец", в котором горбун был заведующим, а его
веселые товарищи-членами правления и лавочной комиссии,
закрылся для переучета товаров. Каково же было горькое
удивление ревизоров, когда они не обнаружили в магазине ни
муки, ни перца, ни мыла хозяйственного, ни корыт крестьянских,
ни текстиля, ни рису. Полки, прилавки, ящики и кадушки — все
было оголено. Только посреди магазина на полу стояли
вытянувшиеся к потолку гигантские охотничьи сапоги сорок
девятый номер, на желтой картонной подошве, и смутно мерцала в
стеклянной будке автоматическая касса "Националь",
никелированный дамский бюст которой был усеян разноцветными
кнопками. А к Козлевичу на квартиру прислали повестку от
народного следователя: шофер вызывался свидетелем по делу
кооператива "Линеец".
Горбун и его друзья больше не являлись, и зеленая машина
три дня простояла без дела. Новые пассажиры, подобно первым,
являлись под покровом темноты. Они тоже начинали с невинной
прогулки за город, но мысль о водке возникала у них, едва
только машина делала первые полкилометра. По-видимому,
арбатовцы не представляли себе, как это можно пользоваться
автомобилем в трезвом виде, и считали автотелегу Козлевича
гнездом разврата, где обязательно нужно вести себя разухабисто,
издавать непотребные крики и вообще прожигать жизнь. Только тут
Козлевич понял, почему мужчины, проходившие днем мимо его
стоянки, подмигивали друг другу и нехорошо улыбались.
Все шло совсем не так, как предполагал Адам Казимирович.
По ночам он носился с зажженными фарами мимо окрестных рощ,
слыша позади себя пьяную возню и вопли пассажиров, а днем,
одурев от бессонницы, сидел у следователей и давал
свидетельские показания. Арбатовцы прожигали свои жизни
почему-то на деньги, принадлежавшие государству, обществу и
кооперации. И Козлевич против своей воли снова погрузился в
пучину Уголовного кодекса, в мир главы третьей, назидательно
говорящей о должностных преступлениях.
Начались судебные процессы. И в каждом из них главным
свидетелем обвинения выступал Адам Казимирович. Его правдивые
рассказы сбивали подсудимых с ног, и они, задыхаясь в слезах и
соплях, признавались во всем. Он погубил множество учреждений.
Последней его жертвой пало филиальное отделение областной
киноорганизации, снимавшее в Арбатове исторический фильм
"Стенька Разин и княжна". Весь филиал упрятали на шесть лет, а
фильм, представлявший узкосудебный интерес, был передан в музей
вещественных доказательств, где уже находились охотничьи
ботфорты из кооператива "Линеец".
После этого наступил крах. Зеленого автомобиля стали
бояться, как чумы. Граждане далеко обходили Спасо-Кооперативную
площадь, на которой Козлевич водрузил полосатый столб с
табличкой: "Биржа автомобилей". В течение нескольких месяцев
Адам не заработал ни копейки и жил на сбережения, сделанные им
за время ночных поездок.
Тогда он пошел на жертвы. На дверце автомобиля он вывел
белую и на его взгляд весьма заманчивую надпись: "Эх, прокачу!
"-и снизил цену с пяти рублей в час до трех. Но граждане и тут
не переменили тактики. Шофер медленно колесил по городу,
подъезжал к учреждениям и кричал в окна:
— Воздух-то какой! Прокатимся, что ли? Должностные лица
высовывались на улицу и под грохот ундервудов отвечали:
— Сам катайся. Душегуб!
— Почему же душегуб? - чуть не плача, спрашивал Козлевич.
— Душегуб и есть, - отвечали служащие, - под выездную
сессию подведешь.
— А вы бы на свои катались! - запальчиво кричал шофер. -
На собственные деньги.
При этих словах должностные лица юмористически
переглядывались и запирали окна. Катанье в машине на свои
деньги казалось им просто глупым.
Владелец "Эх, прокачу! " рассорился со всем городом. Он
уже ни с кем не раскланивался, стал нервным и злым. Завидя
какого-нибудь совслужа в длинной кавказской рубашке с
баллонными рукавами, он подъезжал к нему сзади и с горьким
смехом кричал:
— Мошенники! А вот я вас сейчас под показательный
подведу! Под сто девятую статью.
Совслуж вздрагивал, индифферентно оправлял на себе поясок
с серебряным набором, каким обычно украшают сбрую ломовых
лошадей, и, делая вид, что крики относятся не к нему, ускорял
шаг. Но мстительный Козлевич продолжал ехать рядом и дразнить
врага монотонным чтением карманного уголовного требника:
— "Присвоение должностным лицом денег, ценностей или
иного имущества, находящегося в его ведении в силу его
служебного положения, карается... "
Совслуж трусливо убегал, высоко подкидывал зад, сплющенный
от долгого сидения на конторском табурете.
— "... лишением свободы, - кричал Козлевич вдогонку, --
на срок до трех лет".
Но все это приносило шоферу только моральное
удовлетворение. Материальные дела его были нехороши. Сбережения
подходили к концу. Надо было принять какое-то решение. Дальше
так продолжаться не могло. В таком воспаленном состоянии Адам
Казимирович сидел однажды в своей машине, с отвращением глядя
на глупый полосатый столбик "Биржа автомобилей". Он смутно
понимал, что честная жизнь не удалась, что автомобильный мессия
прибыл раньше срока и граждане не поверили в него. Козлевич был
так погружен в свои печальные размышления, что даже не заметил
двух молодых людей, уже довольно долго любовавшихся его
машиной.
— Оригинальная конструкция, — сказал, наконец, один из
них, — заря автомобилизма. Видите, Балаганов, что можно
сделать из простой швейной машины Зингера? Небольшое
приспособление-и получилась прелестная колхозная сноповязалка.
— Отойди, - угрюмо сказал Козлевич.
— То есть как это "отойди"? Зачем же вы поставили на
своей молотилке рекламное клеймо "Эх, прокачу! "? Может быть,
мы с приятелем желаем совершить деловую поездку? Может быть, мы
желаем именно эх-прокатиться?
В первый раз за арбатовский период жизни на лице мученика
автомобильного дела появилась улыбка. Он выскочил из машины и
проворно завел тяжело застучавший мотор.
— Пожалуйте, - сказал он, - куда везти?
— На этот раз-никуда, - заметил Балаганов, - денег нету.
Ничего не поделаешь, товарищ механик, бедность.
— Все равно садись! - закричал Козлевич отчаянно. --
Подвезу даром. Пить не будете? Голые танцевать не будете при
луне? Эх! Прокачу!
— Ну что ж, воспользуемся гостеприимством, — сказал
Остап, усевшись рядом с шофером. - У вас, я вижу, хороший
характер. Но почему вы думаете, что мы способны танцевать в
голом виде?
— Тут есть такие, — ответил шофер, выводя машину на
главную улицу, - государственные преступники.
Его томило желание поделиться с кем-нибудь своим горем.
Лучше всего, конечно, было бы рассказать про свои страдания
нежной морщинистой маме. Она бы пожалела. Но мадам Козлевич
давно уже скончалась от горя, когда узнала, что сын ее Адам
начинает приобретать известность как вор-рецидивист. И шофер
рассказал новым пассажирам всю историю падения города Арбатова,
под развалинами которого барахтался сейчас его зеленый
автомобиль.
— Куда теперь ехать? — с тоской закончил Козлевич. --
Куда податься?
Остап помедлил, значительно посмотрел на своего рыжего
компаньона и сказал:
— Все ваши беды происходят оттого, что вы правдоискатель.
Вы просто ягненок, неудавшийся баптист. Печально наблюдать в
среде шоферов такие упадочнические настроения. У вас есть
автомобиль — и вы не знаете, куда ехать. У нас дела похуже --
у нас автомобиля нет. Но мы знаем, куда ехать. Хотите, поедем
вместе?
— Куда? — спросил шофер.
— В Черноморск, — сказал Остап. — У нас там небольшое
интимное дело. И вам работа найдется. В Черноморске ценят
предметы старины и охотно на них катаются. Поедем.
Сперва Адам Казимирович только улыбался, словно вдова,
которой ничего уже в жизни не мило. Но Бендер не жалел красок.
Он развернул перед смущенным шофером удивительные дали и тут же
раскрасил их в голубой и розовый цвета.
— А в Арбатове вам терять нечего, кроме запасных цепей.
По дороге голодать не будете. Это я беру на себя. Бензин ваш --
идеи наши.
Козлевич остановил машину и, все еще упираясь, хмуро
сказал:
— Бензину мало.
— На пятьдесят километров хватит?
— Хватит на восемьдесят.
— В таком случае все в порядке. Я вам уже сообщил, что в
идеях и мыслях у меня недостатка нет. Ровно через шестьдесят
километров вас прямо на дороге будет поджидать большая железная
бочка с авиационным бензином. Вам нравится авиационный бензин?
— Нравится, — застенчиво ответил Козлевич. Жизнь вдруг
показалась ему легкой и веселой. Ему захотелось ехать в
Черноморск немедленно.
— И эту бочку, — закончил Остап, — вы получите
совершенно бесплатно. Скажу более. Вас будут просить, чтобы вы
приняли этот бензин.
— Какой бензин? — шепнул Балаганов. — Что вы плетете?
Остап важно посмотрел на оранжевые веснушки, рассеянные по
лицу молочного брата, и так же тихо ответил:
— Людей, которые не читают газет, надо морально убивать
на месте. Вам я оставляю жизнь только потому, что надеюсь вас
перевоспитать.
Остап не разъяснил, какая связь существует между чтением
газет и большой бочкой с бензином, которая якобы лежит на
дороге.
— Объявляю большой скоростной пробег Арбатов-Черноморск
открытым, — торжественно сказал Остап. — Командором пробега
назначаю себя. Водителем машины зачисляется... как ваша
фамилия? Адам Козлевич. Гражданин Балаганов утверждается
бортмехаником с возложением на такового обязанностей прислуги
за все. Только вот что, Козлевич: надпись "Эх, прокачу! " надо
немедленно закрасить. Нам не нужны особые приметы.
Через два часа машина со свежим темно-зеленым пятном на
боку медленно вывалилась из гаража и в последний раз покатила
по улицам города Арбатова. Надежда светилась в глазах
Козлевича. Рядом с ним сидел Балаганов. Он хлопотливо перетирал
тряпочкой медные части, ревностно выполняя новые для него
обязанности бортмеханика. Командор пробега развалился на рыжем
сиденье, с удовлетворением поглядывая на своих новых
подчиненных.
— Адам! — закричал он, покрывая скрежет мотора. — Как
зовут вашу тележку?
— "Лорен-дитрих" — ответил Козлевич.
— Ну, что это за название? Машина, как военный корабль,
должна иметь собственное имя. Ваш "лорендитрих" отличается
замечательной скоростью и благородной красотой линий. Посему
предлагаю присвоить машине название - "Антилопа-Гну". Кто
против? Единогласно.
Зеленая "Антилопа", скрипя всеми своими частями,
промчалась по внешнему проезду Бульвара Молодых Дарований и
вылетела на рыночную площадь.
Там взору экипажа "Антилопы" представилась странная
картина. С площади, по направлению к шоссе, согнувшись, бежал
человек с белым гусем под мышкой. Левой рукой он придерживал на
голове твердую соломенную шляпу. За ним с криком бежала большая
толпа. Убегавший часто оглядывался назад, и на его
благообразном актерском лице можно было разглядеть выражение
ужаса.
— Паниковский бежит! — закричал Балаганов.
— Вторая стадия кражи гуся, — холодно заметил Остап. --
Третья стадия начнется после поимки виновного. Она
сопровождается чувствительными побоями.
О приближении третьей стадии Паниковский, вероятно,
догадывался, потому что бежал во всю прыть. От страха он не
выпускал гуся, и это вызывало в преследователях сильное
раздражение.
— Сто шестнадцатая статья, — наизусть сказал Козлевич.
— Тайное, а равно открытое похищение крупного скота у
трудового земледельческого и скотоводческого населения.
Балаганов захохотал. Его тешила мысль, что нарушитель
конвенции получит законное возмездие.
Машина выбралась на шоссе, прорезав галдящую толпу.
— Спасите! - закричал Паниковский, когда "Антилопа" с ним
поровнялась.
— Бог подаст, — ответил Балаганов, свешиваясь за борт.
Машина обдала Паниковского клубами малиновой пыли..
— Возьмите меня! - вопил Паниковский из последних сил,
держась рядом с машиной. - Я хороший.
Голоса преследователей сливались в общий
недоброжелательный гул.
— Может, возьмем гада? — спросил Остап.
— Не надо, - жестоко ответил Балаганов, — пусть в другой
раз знает, как нарушать конвенции.
Но Остап уже принял решение.
— Брось птицу! — закричал он Паниковскому и, обращаясь к
шоферу, добавил: - Малый ход.
Паниковский немедленно повиновался. Гусь недовольно
поднялся с земли, почесался и как ни в чем не бывало пошел
обратно в город.
— Влезайте, — предложил Остап, — черт с вами! Но больше
не грешите, а то вырву руки с корнем.
Паниковский, перебирая ногами, ухватился за кузов, потом
налег на борт животом, перевалился в машину, как купающийся в
лодку, и, стуча манжетами, упал на дно.
— Полный ход, - скомандовал Остап. - Заседание
продолжается.
Балаганов надавил грушу, и из медного рожка вырвались
старомодные, веселые, внезапно обрывающиеся звуки:
Матчиш прелестный танец. Та-ра-та... Матчиш прелестный
танец. Та-ра-та...
И "Антилопа-Гну" вырвалась в дикое поле, навстречу бочке с
авиационным бензином.
ГЛАВА IV. ОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕМОДАНИШКО
Человек без шляпы, в серых парусиновых брюках, кожаных
сандалиях, надетых по-монашески на босу ногу, и белой сорочке
без воротничка, пригнув голову, вышел из низенькой калитки дома
номер шестнадцать. Очутившись на тротуаре, выложенном
голубоватыми каменными плитами, он остановился и негромко
сказал:
— Сегодня пятница. Значит, опять нужно идти на вокзал.
Произнеся эти слова, человек в сандалиях быстро обернулся.
Ему показалось, что за его спиной стоит гражданин с цинковой
мордой соглядатая. Но Малая Касательная улица была совершенно
пуста.
Июньское утро еще только начинало формироваться. Акации
подрагивали, роняя на плоские камни холодную оловянную росу.
Уличные птички отщелкивали какую-то веселую дребедень. В конце
улицы, внизу за крышами домов, пылало литое, тяжелое море.
Молодые собаки, печально оглядываясь и стуча когтями,
взбирались на мусорные ящики. Час дворников уже прошел, час
молочниц еще не начинался.
Был тот промежуток между пятью и шестью часами, когда
дворники, вдоволь намахавшись колючими метлами, уже разошлись
по своим шатрам, в городе светло, чисто и тихо, как в
государственном банке. В такую минуту хочется плакать и верить,
что простокваша на самом деле полезнее и вкуснее хлебного вина;
но уже доносится далекий гром: это выгружаются из дачных
поездов молочницы с бидонами. Сейчас они бросятся в город и на
площадках черных лестниц затеют обычную свару с домашними
хозяйками. На миг покажутся рабочие с кошелками и тут же
скроются в заводских воротах. Из фабричных труб грянет дым. А
потом, подпрыгивая от злости, на ночных столиках зальются
троечным звоном мириады будильников (фирмы "Павел Буре" --
потише, треста точной механики — позвончее), и замычат
спросонок советские служащие, падая с высоких девичьих
кроваток. Час молочниц окончится, наступит час служилого люда.
Но было еще рано, служащие еще спали под своими фикусами.
Человек в сандалиях прошел весь город, почти никого не встретив
на пути. Он шел под акациями, которые в Черноморске несли
некоторые общественные функции: на одних висели синие почтовые
ящики с ведомственным гербом (конверт и молния), к другим же
были прикованы жестяные лоханочки с водою для собак.
На Приморский вокзал человек в сандалиях прибыл в ту
минуту, когда оттуда выходили молочницы. Больно ударившись
несколько раз об их железные плечи, он подошел к камере
хранения ручного багажа и предъявил квитанцию. Багажный
смотритель с неестественной строгостью, принятой только на
железных дорогах, взглянул на квитанцию и тут же выкинул
предъявителю его чемодан. Предъявитель, в свою очередь,
расстегнул кожаный кошелечек, со вздохом вынул оттуда
десятикопеечную монету и положил ее на багажный прилавок,
сделанный из шести старых, отполированных локтями рельсов.
Очутившись на вокзальной площади, человек в сандалиях
поставил чемодан на мостовую, заботливо оглядел со всех сторон
и даже потрогал рукою его белый портфельный замочек. Это был
обыкновенный чемоданишко, состряпанный из дерева и оклеенный
искусственной фиброй.
В таких вот чемоданишках пассажиры помоложе содержат
нитяные носки "Скетч", две перемены толстовок, один
волосодержатель, трусики, брошюру "Задачи комсомола в деревне"
и три крутых сдавленных яйца. Кроме того, в углу обязательно
находится комок грязного белья, завернутый в газету
"Экономическая жизнь". Пассажиры постарше хранят в таком
чемоданеполный пиджачный костюм и отдельно к нему брюки из
клетчатой материи, известной под названием "Столетье Одессы",
подтяжки на роликах, домашние туфли с язычками, флакон тройного
одеколона и белое марсельское одеяло. Надо заметить, что и в
этом случае в углу имеется кое-что, завернутое в "Экономическую
жизнь". Но это уже не грязное белье, а бледная вареная курица.
Удовлетворившись беглым осмотром, человек в сандалиях
подхватил чемодан и влез в белый тропический вагон трамвая,
доставивший его на другой конец города-к Восточному вокзалу.
Здесь его действия были прямо противоположны тому, что он
проделал только что на Приморском вокзале. Он сдал свой чемодан
на хранение и получил квитанцию от великого багажного
смотрителя.
Совершив эти странные эволюции, хозяин чемодана покинул
вокзал как раз в то время, когда на улицах уже появились
наиболее примерные служащие. Он вмешался в их нестройные
колонны, после чего костюм его потерял всякую оригинальность.
Человек в сандалиях был служащим, а служащие в Черноморске
почти все одевались по неписаной моде: ночная рубашка с
закатанными выше локтей рукавами, легкие сиротские брюки, те же
сандалии или парусиновые туфли. Никто не носил шляп и картузов.
Изредка только попадалась кепка, а чаще всего черные, дыбом
поднятые патлы, а еще чаще, как дыня на баштане, мерцала
загоревшая от солнца лысина, на которой очень хотелось
написать, химическим карандашом какое-нибудь слово.
Учреждение, в котором служил человек в сандалиях,
называлось "Геркулес" и помещалось в бывшей гостинице.
Вертящаяся стеклянная дверь с медными пароходными поручнями
втолкнула его в большой вестибюль из розового мрамора. В
заземленном лифте помещалось бюро справок. Оттуда уже
выглядывало смеющееся женское лицо. Пробежав по инерции
несколько шагов, вошедший остановился перед стариком швейцаром
в фуражке с золотым зигзагом на околыше и молодецким голосом
спросил:
— Ну что, старик, в крематорий пора?
— Пора, батюшка, - ответил швейцар, радостно улыбаясь, --
в наш советский колумбарий.
Он даже взмахнул руками. На его добром лице отразилась
полная готовность хоть сейчас, предаться огненному погребению.
В Черноморске собирались строить крематорий с
соответствующим помещением для гробовых урн, то есть
колумбарием, и это новшество со стороны кладбищенского
подотдела почему-то очень веселило граждан. Может быть, смешили
их новые слова-крематорий и колумбарий, а может быть, особенно
забавляла их самая мысль о том, что человека можно сжечь, как
полено, — но только они приставали ко всем старикам и старухам
в трамваях и на улицах с криками: "Ты куда, старушка, прешься?
В крематорий торопишься? " Или: "Пропустите старичка вперед,
ему в крематорий пора". И удивительное дело, идея огненного
погребения старикам очень понравилась, так что веселые шутки
вызывали у них полное одобрение. И вообще разговоры о смерти,
считавшиеся до сих пор неудобными и невежливыми, стали
котироваться в Черноморске наравне с анекдотами из еврейской и
кавказской жизни и вызывали всеобщий интерес.
Обогнув помещавшуюся в начале лестницы голую мраморную
девушку, которая держала в поднятой руке электрический факел, и
с неудовольствием взглянув на плакат: "Чистка "Геркулесе"
начинается. Долой заговор молчания и круговую поруку", служащий
поднялся на второй этаж. Он работали финансовосчетном отделе.
До начала занятий оставалось еще пятнадцать минут, но за своими
столами уже сидели Сахарков, Дрейфус, Тезоименицкий, Музыкант,
Чеважевская, Кукушкинд, Борисохлебский и Лапидусмладший. Чистки
они нисколько не боялись, в чем не; однократно заверяли друг
друга, нов последнее время почему-то стали приходить на службу
как можно раньше. Пользуясь немногими минутами свободного
времени, они шумно переговаривались между собой. Голоса их
гудели в огромном зале, который в былое время был гостиничным
рестораном. Об этом напоминали потолок в резных дубовых
кессонах и расписные стены, где с ужасающими улыбками
кувыркались менады, наяды и дриады.
— Вы слышали новость, Корейко? — спросил вошедшего
Лапидус-младший. — Неужели не слышали? Ну? Вы будете поражены.
— Какая новость?.. Здравствуйте, товарищи! — произнес
Корейко. - Здравствуйте, Анна Васильевна!
— Вы даже себе представить не можете! — с удовольствием
сказал Лапидус-младший. — Бухгалтер Берлага попал в
сумасшедший дом.
— Да что вы говорите? Берлага? Ведь он же нормальнейший
человек!
— До вчерашнего дня был нормальнейший, а с сегодняшнего
дня стал ненормальнейшим, - вступил в разговор Борисохлебский.
— Это факт. Мне звонил его шурин. У Берлаги серьезнейшее
психическое заболевание, расстройство пяточного нерва.
— Надо только удивляться, что у нас у всех нет еще
расстройства этого нерва, - зловеще заметил старик Кукушкинд,
глядя на сослуживцев сквозь овальные никелированные очки.
— Не каркайте, — сказала Чеважевская. — Вечно он тоску
наводит.
— Все-таки жалко Берлагу, - отозвался Дрейфус,
повернувшись на своем винтовом табурете лицом к обществу.
Общество молчаливо согласилось с Дрейфусом. Один только
Лапидус-младший загадочно усмехнулся. Разговор перешел на тему
о поведении душевнобольных; заговорили о маньяках, рассказано
было несколько историй про знаменитых сумасшедших.
— Вот у меня, — воскликнул Сахарков, — был сумасшедший
дядя, который воображал себя одновременно Авраамом, Исааком и
Иаковом! Представляете себе, какой шум он поднимал!
— Надо только удивляться, - жестяным голосом сказал
старик Кукушкинд, неторопливо протирая очки полой пиджака, --
надо только удивляться, что мы все еще не вообразили себя
Авраамом, — старик засопел. - Исааком...
— И Иаковом? — насмешливо спросил Сахарков.
— Да! И Яковом! - внезапно завизжал Кукушкинд. - И
Яковом! Именно Яковом. Живешь в такое нервное время... Вот
когда я работал в банкирской конторе "Сикоморский и Цесаревич",
тогда не было никакой чистки.
При слове "чистка" Лапидус-младший встрепенулся, взял
Корейко об руку и увел его к громадному окну, на котором
разноцветными стеклышками были выложены два готических рыцаря.
— Самого интересного про Берлагу вы еще не знаете, -
зашептал он. - Берлага здоров, как бык.
— Как? Значит, он не в сумасшедшем доме?
— Нет, в сумасшедшем. Лапидус тонко улыбнулся.
— В этом весь трюк: Он просто испугался чистки и решил
пересидеть тревожное время. Притворился сумасшедшим. Сейчас он,
наверно, рычит и хохочет. Вот ловкач! Даже завидно!
— У него, что же, родители не в порядке? Торговцы? Чуждый
элемент?
— Да и родители не в порядке и сам он, между нами говоря,
имел аптеку. Кто же мог знать, что будет революция? Люди
устраивались, как могли, кто имел аптеку, а кто даже фабрику. Я
лично не вижу в этом ничего плохого. Кто мог знать?
— Надо было знать, — холодно сказал Корейко.
— Вот я и говорю, — быстро подхватил Лапидус, - таким не
место в советском учреждении.
И, посмотрев на Корейко расширенными глазами, он удалился
к своему столу.
Зал уже наполнился служащими, из ящиков были вынуты
эластичные металлические линейки, отсвечивающие селедочным
серебром, счеты с пальмовыми косточками, толстые книги,
разграфленные розовыми и голубыми линиями, и множество прочей
мелкой и крупной канцелярской утвари. Тезоименицкий сорвал с
календаря вчерашний листок, — начался новый день, и кто-то из
служащих уже впился молодыми зубами в длинный бутерброд с
бараньим паштетом.
Уселся за свой стол и Корейко. Утвердив загорелые локти на
письменном столе, он принялся вносить записи в контокоррентную
книгу.
Александр Иванович Корейко, один из ничтожнейших служащих
"Геркулеса", был человек в последнем приступе молодости — ему
было тридцать восемь лет. На красном сургучном лице сидели
желтые пшеничные брови и белые глаза. Английские усики цветом
тоже походили на созревший злак. Лицо его казалось бы совсем
молодым, если бы не грубые ефрейторские складки, пересекавшие
щеки и шею. На службе Александр Иванович вел себя как
сверхсрочный солдат: не рассуждал, был исполнителен,
трудолюбив, искателен и туповат.
— Робкий он какой-то, - говорил о нем начальник финсчета,
— какой-то уж слишком приниженный, преданный какой-то
чересчур. Только объявят подписку на заем, как он уже лезет со
своим месячным окладом. Первым подписывается-- А весь оклад-то
— сорок шесть рублей. Хотел бы я знать, как он существует на
эти деньги...
Была у Александра Ивановича удивительная особенность. Он
мгновенно умножал и делил в уме большие трехзначные и
четырехзначные числа. Но это не освободило Корейко от репутации
туповатого парня.
— Слушайте, Александр Иванович, - спрашивал сосед, --
сколько будет восемьсот тридцать шесть на четыреста двадцать
три?
— Триста пятьдесят три тысячи шестьсот двадцать восемь,
— отвечал Корейко, помедлив самую малость.
И сосед не проверял результата умножения, ибо знал, что
туповатый Корейко никогда не ошибается.
— Другой бы на его месте карьеру сделал, - говорили и
Сахарков, и Дрейфус, и Тезоименицкий, и Музыкант, и
Чеважевская, и Борисохлебский, и Лапидус-младший, и старый
дурак Кукушкинд, и даже бежавший в сумасшедший дом бухгалтер
Берлага, — а этот-- шляпа! Всю жизнь будет сидеть на своих
сорока шести рублях.
И, конечно, сослуживцы Александра Ивановича, да и сам
начальник финсчета товарищ Арников, и не только он, но даже
Серна Михайловна, личная секретарша начальника всего
"Геркулеса" товарища Полыхаева, - ну, словом, все были бы
чрезвычайно удивлены, если б узнали, что Александр Иванович
Корейко, смиреннейший из конторщиков, еще только час назад
перетаскивал зачем-то с одного вокзала на другой чемодан, в
котором лежали не брюки "Столетье Одессы", не бледная курица и
не какие-нибудь "Задачи комсомола в деревне", а десять
миллионов рублей в иностранной валюте и советских денежных
знаках.
В 1915 году мещанин Саша Корейко был двадцатитрехлетним
бездельником из числа тех, которых по справедливости называют
гимназистами в отставке. Реального училища он не окончил, делом
никаким не занялся, шатался до бульварам и прикармливался у
родителей. От военной службы его избавил дядя,
делопроизводитель воинского начальника, и поэтому он без страха
слушал крики полусумасшедшего газетчика:
— Последние телеграммы! Наши наступают! Слава богу! Много
убитых и раненых! Слава богу!
В то время Саша Корейко представлял себе будущее таким
образом: он идет по улице — и вдруг у водосточного желоба,
осыпанного цинковыми звездами, под самой стенкой находит
1вишневый, скрипящий, как седло, кожаный бумажник. В бумажнике
очень много денег, две тысячи пятьсот рублей... А дальше все
будет чрезвычайно хорошо.
Он так часто представлял себе, как найдет деньги, что даже
точно знал, где это произойдет. На улице Полтавской Победы, в
асфальтовом углу, образованном выступом дома, у звездного
желоба. Там лежит он, кожаный благодетель, чуть присыпанный
сухим цветом акаций, в соседстве со сплющенным окурком. На
улицу Полтавской Победы Саша ходил каждый день, но, к крайнему
его удивлению, бумажника не было. Он шевелил мусор
гимназическим стеком и тупо смотрел на висевшую у парадного
хода эмалированную дощечку — "Податной инспектор Ю. М.
Соловейский". И Саша ошалело брел домой, валился на красный
плюшевый диван и мечтал о богатстве, оглушаемый ударами сердца
и пульсов. Пульсы были маленькие, злые, нетерпеливые.
Революция семнадцатого года согнала Корейко с плюшевого
дивана. Он понял, что может сделаться счастливым наследником
незнакомых ему богачей. Он почуял, что по всей стране валяется
сейчас великое множество беспризорного золота, драгоценностей,
превосходной мебели, картин и ковров, шуб и сервизов. Надо
только не упустить минуты и побыстрее схватить богатство.
Но тогда он был еще глуп и молод. Он захватил большую
квартиру, владелец которой благоразумно уехал на французском
пароходе в Константинополь, и открыто в ней зажил. Целую неделю
он врастал в чужой богатый быт исчезнувшего коммерсанта, пил
найденный в буфете мускат, закусывая его пайковой селедкой,
таскал на базар разные безделушки и был немало удивлен, когда
его арестовали.
Он вышел из тюрьмы через пять месяцев. От мысли своей
сделаться богачом он не отказался, но понял, что дело это
требует скрытности, темноты и постепенности. Нужно было надеть
на себя защитную шкуру, и она пришла к Александру Ивановичу в
виде высоких оранжевых сапог, бездонных синих бриджей и
долгополого френча работника по снабжению продовольствием.
В то беспокойное время все сделанное руками человеческими
служило хуже, чем раньше: дома не спасали от холода, еда не
насыщала, электричество зажигалось только по случаю большой
облавы на дезертиров и бандитов, водопровод подавал воду только
в первые этажи, а трамваи совсем не работали. Все же силы
стихийные стали злее и опаснее: зимы были холодней, чем прежде,
ветер был сильнее, и простуда, которая раньше укладывала
человека в постель на три дня, теперь в те же три дня убивала
его. И молодые люди без определенных занятий кучками бродили по
улицам, бесшабашно распевая песенку о деньгах, потерявших свою
цену:
Залетаю я в буфет, Ни копейки денег нет, Разменяйте десять
миллио-нов...
Александр Иванович с беспокойством видел, как деньги,
которые он наживал с великими ухищрениями, превращаются в
ничто.
Тиф валил людей тысячами. Саша торговал краденными из
склада медикаментами. Он заработал на тифе пятьсот миллионов,
но денежный курс за месяц превратил их в пять миллионов. На
сахаре он заработал миллиард. Курс превратил эти деньги в
порошок.
В этом периоде одним из наиболее удачных его дел было
похищение маршрутного поезда с продовольствием, шедшего на
Волгу. Корейко был комендантом поезда. Поезд вышел из Полтавы в
Самару, но до Самары не дошел, а в Полтаву не вернулся. Он
бесследно исчез по дороге. Вместе с ним пропал Александр
Иванович.
ГЛАВА V. ПОДЗЕМНОЕ ЦАРСТВО
Оранжевые сапоги вынырнули в Москве в конце 1922 года. Над
сапогами царила зеленоватая бекеша на золотом лисьем меху.
Поднятый барашковый воротник, похожий с изнанки на стеганое
одеяло, защищал от мороза молодецкую харю с севастопольскими
полубаками. На голове Александра Ивановича помещалась
прелестная курчавая папаха.
А в Москве в ту пору уже бегали новые моторы с
хрустальными фонарями, двигались по улицам скоробогачи в
котиковых ермолочках и в шубках, подбитых узорным мехом "лира".
В моду входили остроносые готические штиблеты и портфели с
чемоданными ремнями и ручками. Слово "гражданин" начинало
теснить привычное слово "товарищ", и какие-то молодые люди,
быстро сообразившие, в чем именно заключается радость жизни,
уже танцевали в ресторанах уанстеп "Дикси" и даже фокстрот
"Цветок солнца". Над городом стоял крик лихачей, и в большом
доме Наркоминдела портной Журкевич день и ночь строчил фраки
для отбывающих за границу советских дипломатов.
Александр Иванович с удивлением увидел, что его одеяние,
считавшееся в провинции признаком мужественности и богатства,
здесь, в Москве, является пережитком старины и бросает
невыгодную тень на его обладателя.
Через два месяца на Сретенском бульваре открылось новое
заведение под вывеской "Промысловая артель химических продуктов
"Реванш", Артель располагала двумя комнатами. В первой висел
портрет основоположника социализма — Фридриха Энгельса, под
которым, невинно улыбаясь, сидел сам Корейко в сером английском
костюме, продернутом красной шелковой ниткой. Исчезли оранжевые
ботфорты и грубые полубаки. Щеки Александра Ивановича были
хорошо выбриты. В задней комнате находилось производство. Там
стояли две дубовые бочки с манометрами и водомерными стеклами,
одна — на полу, другая — на антресолях. Бочки были соединены
тонкой клистирной трубкой, по которой, деловито журча, бежала
жидкость. Когда вся жидкость переходила из верхнего сосуда в
нижний, в производственное помещение являлся мальчик в
валенках. Не по-детски вздыхая, мальчик вычерпывал ведром
жидкость из нижней бочки, тащил ее на антресоли и вливал в
верхнюю бочку. Закончив этот сложный производственный процесс,
мальчик уходил в контору греться, а из клистирной трубки снова
неслось всхлипыванье: жидкость совершала свой обычный путь --
из верхнего резервуара в нижний.
Александр Иванович и сам точно не знал, какого рода
химикалии вырабатывает артель "Реванш". Ему было не до
химикалий. Его рабочий день и без того был уплотнен. Он
переезжал из банка в банк, хлопоча о ссудах для расширения
производства. В трестах он заключал договоры на поставку
химпродуктов и получал сырье по твердой цене. Ссуды он тоже
получал. Очень много времени отнимала перепродажа полученного
сырья на госзаводы по удесятеренной цене, и поглощали множество
энергии валютные дела на черной бирже, у подножия памятника
героям Плевны.
По прошествии года банки и тресты возымели желание узнать,
насколько благотворно отразилась на развитии промартели
"Реванш" оказанная ей финансовая и сырьевая помощь и не
нуждается ли здоровый частник еще в каком-либо содействии.
Комиссия, увешанная учеными бородами, прибыла в артель "Реванш"
на трех пролеточках. В пустой конторе председатель комиссии
долго вглядывался в равнодушное лицо Энгельса и стучал - палкой
по еловому прилавку, вызывая руководителей и членов артели.
Наконец, дверь производственного помещения растворилась, и
перед глазами комиссии предстал заплаканный мальчик с ведром в
руке.
Из разговора с юным представителем "Реванша" выяснилось,
что производство находится на полном ходу и что хозяин уже
неделю не приходит. В производственном помещении комиссия
пробыла недолго. Жидкость, так деловито журчавшая в клистирной
кишке, по вкусу, цвету и химическому содержанию напоминала
обыкновенную воду, каковой в действительности и являлась.
Удостоверив этот невероятный факт, председатель комиссии сказал
"гм" и посмотрел на членов, которые тоже сказали "гм". Потом
председатель с ужасной улыбкой взглянул на мальчика и спросил:
— А кой тебе годик?
— Двенадцатый миновал, - ответил - мальчик. И залился
такими рыданиями, что члены комиссии, толкаясь, выбежали на
улицу и, разместившись на пролеточках, уехали в полном
смущении. Что же касается артели "Реванш", то все операции ее
были занесены в банковские и трестовские книги на "Счет
прибылей и убытков", и именно в тот раздел этого счета, который
ни словом не упоминает о прибылях, а целиком посвящен убыткам.
В тот самый день, когда комиссия вела многозначительную
беседу с мальчиком в конторе "Реванша", Александр Иванович
Корейко высадился из спального вагона прямого сообщения в
небольшой виноградной республике, отстоявшей от Москвы на три
тысячи километров.
Он растворил окно в номере гостиницы и увидел городок в
оазисе, с бамбуковым водопроводом, с дрянной глиняной
крепостью, городок, отгороженный от песков тополями и полный
азиатского, шума.
На другой же день он узнал, что республика начала строить
электрическую станцию. Узнал он также, что денег постоянно не
хватает и постройка, от которой зависит будущность республики,
может остановиться.
И здоровый частник решил помочь республике. Он снова
погрузился в оранжевые сапоги,, надел тюбетейку и, захватив
пузатый портфель, двинулся в управление строительством.
Его встретили неособенно ласково; но он вел себя весьма
достойно, ничего не просил для себя и напирал главным образом
на то, что идея электрификации отсталых окраин чрезвычайно
близка его сердцу.
— Вашему строительству, — говорил он, — не хватает
денег. Я их достану.
И он предложил организовать при строительстве
электростанции доходное подсобное предприятие.
— Что может быть проще! Мы будем продавать открытки с
видами строительства, и это принесет те средства, в которых так
нуждается постройка. Запомните: вы ничего не будете давать, вы
будете только получать.
Александр Иванович решительно рубил воздух ладонью, слова
его казались убедительными, проект был верный и выгодный.
Заручившись договором, по которому он получал четвертую часть
всех барышей с открыточного предприятия, Корейко начал
работать.
Сперва понадобились оборотные средства. Их пришлось взять
из денег, ассигнованных на постройку станции. Других денег в
республике не было.
— Ничего, — утешал он строителей, - запомните: с этой
минуты вы будете только получать.
Александр Иванович верхом на лошади проинспектировал
ущелье, где уже возвышались бетонные параллелепипеды будущей
станции, и одним взглядом оценил живописность порфировых скал.
За ним на Линейке прикатили в ущелье фотографы. Они окружили
строительство суставчатыми, голенастыми штативами, спрятались
под черные шали и долго щелкали затворами, Когда все было
заснято, один из фотографов спустил шаль и рассудительно
сказал:
— Лучше, конечно, было бы строить эту станцию левее, на
фоне монастырских руин, там гораздо живописнее.
Для печатания открыток решено было как можно скорее
выстроить собственную типографию. Деньги, как и в первый раз,
были взяты из строительных средств. Поэтому на электрической
станции пришлось свернуть некоторые работы. Но все утешались
тем, что барыши от нового предприятия позволят нагнать
упущенное время.
Типографию строили в том же ущелье, напротив станции. И
вскоре неподалеку от бетонных параллелепипедов станции
появились бетонные параллелепипеды типографии. Постепенно бочки
с цементом, железные прутья, кирпич и гравий перекочевали из
одного конца ущелья в другой. Затем легкий переход через ущелье
совершили и рабочие-на новой постройке больше платили.
Через полгода на всех железнодорожных остановках появились
агенты-распространители в полосатых штанах. Они торговали
открытками, изображавшими скалы виноградной республики, среди
которых шли грандиозные работы. В летних садах, театрах, кино,
на пароходах и курортах барышни-овечки вертели застекленные
барабаны благотворительной лотерии. Лотерея была
беспроигрышная, — каждый выигрыш являл собою открытку с видом
электрического ущелья.
Слова Корейко сбылись, - доходы притекали со всех сторон.
Но Александр Иванович не выпускал их из своих рук. Четвертую
часть он брал себе по договору, столько же присваивал, ссылаясь
на то, что еще не от всех агентских караванов поступала
отчетность, а остальные средства употреблял на расширение
благотворительного комбината.
— Нужно быть хорошим хозяином, - тихо говорил он, --
сначала как следует поставим дело, тогда-то появятся настоящие
доходы.
К этому времени экскаватор "Марион", снятый с
электростанции, рыл глубокий котлован для нового типографского
корпуса. Работа на электростанции прекратилась. Строительство
обезлюдело. Возились там одни лишь фотографы и мелькали черные
шали.
Дело расцвело, и Александр Иванович, с лица которого не
сходила честная советская улыбка, приступил к печатанию
открыток с портретами киноартистов.
Как водится, однажды вечером на тряской машине приехала
полномочная комиссия. Александр Иванович не стал мешкать,
бросил прощальный взгляд на потрескавшийся фундамент
электростанции, на грандиозное, полное света здание подсобного
предприятия и задал стрекача.
— Гм! - сказал председатель, ковыряя палкой в трещинах
фундамента. — Где же электростанция?
Он посмотрел на членов комиссии, которые в свою очередь
сказали "гм". Электростанции не было.
Зато в здании типографии комиссия застала работу в полном
разгаре. Сияли лиловые лампы, и плоские печатные машины
озабоченно хлопали крыльями. Три из них выпекали ущелье в одну
краску, а из четвертой, многокрасочной, словно карты из рукава
шулера, вылетали открытки с портретами Дугласа Фербенкса в
черной полумаске на толстой самоварной морде, очаровательной
Лиа де Путти и славного малого с вытаращенными глазами,
известного под именем Монти Бенкса.
И долго еще после этого памятного вечера в ущелье под
открытым небом шли показательные процессы. А Александр Иванович
прибавил к своему капиталу полмиллиона рублей.
Его маленькие злые пульсы по-прежнему нетерпеливо бились.
Он чувствовал, что именно сейчас, когда старая хозяйственная
система сгинула, а новая только начинает жить, можно составить
великое богатство. Но уже знал он, что открытая борьба за
обогащение в Советской стране немыслима. И с улыбкой
превосходства он глядел на одиноких нэпманов, догнивающих под
вывесками:
"Торговля товарами камвольного треста Б. А. Лейбедев",
"Парча и утварь для церквей и клубов" или "Бакалейная лавка X.
Робинзон иМ. Пьятница".
Под нажимом государственного пресса трещит финансовая база
и Лейбедева, и Пьятницы, и владельцев музыкальной лжеартели
"Там бубна звон".
Корейко понял, что сейчас возможна только подземная
торговля, основанная на строжайшей тайне. Все кризисы, которые
трясли молодое хозяйство, шли ему на пользу, все, на чем
государство теряло, приносило ему доход. Он прорывался в каждую
товарную брешь и уносил оттуда свою сотню тысяч. Он торговал
хлебопродуктами, сукнами, сахаром, текстилем-всем. И он был
один, совершенно один со своими миллионами. В разных концах
страны нашего работали большие и малые пройдохи, но они не
знали, на кого работают. Корейко действовал только через
подставных лиц. И лишь сам знал длину цепи, по которой шли к
нему деньги.
Ровно в двенадцать часов Александр Иванович отодвинул в
сторону контокоррентную книгу и приступил к завтраку. Он вынул
из ящика заранее очищенную сырую репку и, чинно глядя вперед
себя, съел ее. Потом он проглотил холодное яйцо всмятку.
Холодные яйца всмятку--еда очень невкусная, и хороший, веселый
человек никогда их не станет есть. Но Александр Иванович не ел,
а питался. Он не завтракал, а совершал физиологический процесс
введения в организм должного количества жиров, углеводов и
витаминов.
Все геркулесовцы увенчивали свой завтрак чаем, Александр
Иванович выпивал стакан кипятку вприкуску. Чай возбуждает
излишнюю деятельность сердца, а Корейко...