Бердяев Николай. Судьба России
страница №6
...ковым образом сталкивается с бурнымпотоком другого империализма. Сосуществование нескольких мировых притязаний
означает мировую войну. Столкновение более старого английского империализма
с более новым германским предрешено роком. Об этом за несколько лет до войны
с большим подъемом говорил Крэмб в лекциях "Германия и Англия", хотя трудно
согласиться с его идеализацией германского империализма. Империализм не
имеет своей целью расширение цивилизации по всей земле, увеличение мировой
общности, а ведет к мировому раздору и войне. В материалистическом
империализме наступают сумерки Европы. Но рассвет после этой ночи может быть
лишь мировым рассветом.
Перед XX веком мировая война поставит задачу выхода культуры из Европы
в мировые пространства всей поверхности земного шара. Через ужас войны и зло
колониальной политики, через борьбу рас и национальностей совершается
объединение человечества и цивилизование всего земного шара. Перед этой
мировой задачей на некоторое время отступают на второй план вопросы
провинциально европейские. Раньше или позже должно ведь начаться движение
культуры к своим древним истокам, к древним расам, на Восток, в Азию и
Африку, которые вновь должны быть вовлечены в поток всемирной истории.
Египет, Индия, Палестина не навсегда выпали из всемирной истории. А с
мучительной проблемой Китая еще предстоит свести счеты. Закат чисто
европейской культуры будет восходом солнца на Востоке. Загадочное выражение
лиц древних народов Востока, которое так поражает нас, европейцев, должно
быть когда-нибудь разгадано на каком-то перевале истории. От этого
загадочного взгляда древних рас Европе не удастся отделаться, некуда уйти.
Европа не только должна нести свою культуру в Азию и Африку, но и должна
что-то получить из древней колыбели культуры. Империализм со своей
колониальной политикой был лишь внешним, буржуазным выражением того
неизбежного всемирно-исторического движения, которое мы предвидим. Внутренне
этот исторический поворот подготовлялся духовным кризисом европейской
культуры, крахом позитивизма и материализма новейшего европейского сознания,
разочарованием в жизни, жаждой новой веры и новой мудрости. Центр тяжести
Западной Европы, по всей вероятности, передвинется еще более на Запад, в
Америку, могущество которой очень возрастает после окончания войны. Да и
американизм новейшей цивилизации тянет Европу в Америку. Восток - один выход
за пределы европейской культуры, Америка - другой выход. Европа перестанет
быть центром мировой истории, единственной носительницей высшей культуры.
Если Европа хотела оставаться монополистом и пребывать в своем европейском
самодовольстве, она должна была воздержаться от мировой войны. Но давно уже
европейская жизнь превратилась в огнедышащий вулкан. Теперь Европа вплотную
поставлена перед основной темой всемирной истории - соединения Востока и
Запада. И задача в том, чтобы конец Европы и перелом истории были пережиты
человечеством в духовном углублении и с религиозным светом.
V
Великие роли в этом мировом передвижении культуры должны выпасть на
долю России и Англии. Миссия Англии более внешняя. Миссия России - более
внутренняя. Россия стоит в центре Востока и Запада, она - Востоко-Запад.
Россия - величайшая Империя. Но, именно потому ей чужд империализм в
английском или германском смысле слова. У нас, русских, нет великоимперских
стремлений, потому что великая Империя - наша данность, а не задание. Россия
слишком велика, чтобы иметь пафос расширения и владычества. Да и темперамент
славянской расы - не империалистический темперамент. Россия не стремится к
колониям, потому что в ней самой есть огромные азиатские колонии, с которыми
предстоит еще много дела. Миссия России - защита и освобождение маленьких
народов. России предстоит еще быть оплотом против опасности монгольского
Востока. Но для этого она, прежде всего, должна освободиться от всего
монгольско-восточного в себе самой. Единственным естественным притязанием
России является Константинополь и выход к морям через проливы. Русский
Константинополь должен быть одним из центром единения Востока и Запада.
Материальная сила и материальное величие России - наша исходная данность.
Нам не приходится с трудом отвоевывать себе каждую пядь земли, чтобы быть
великими. И мы имеем все основания полагать мировую миссию России в ее
духовной жизни, в ее духовном, а не материальном универсализме, в ее
пророческих предчувствиях новой жизни, которыми полна великая русская
литература, русская мысль и народная религиозная жизнь. И если близится
конец провинциально замкнутой жизни Европы, то тем более близится конец
провинциально замкнутой жизни России. Россия должна выйти в мировую ширь.
Конец Европы будет выступлением России и славянской расы на арену всемирной
истории, как определяющей духовной силы. Сильный космический ветер колеблет
все страны, народы и культуры. Чтобы устоять от этого ветра, нужна большая
духовная сосредоточенность и углубленность, нужно религиозное переживание
исторических катастроф.
Опубликовано в июне 1915.
Задачи творческой исторической мысли
I
Одно из самых печальных явлений, обнаружившихся за время войны, как-то
мало обращает на себя внимание. Я имею в виду почти полное отсутствие у нас
творческой исторической мысли. Традиционный характер нашего мышления очень
плохо приспособлен к постановке творческих исторических задач, к мировым
перспективам. Наша национальная мысль все еще грешит провинциализмом, и
направлена она, главным образом, на сведение отрицательных счетов. Россия
была внутренно слишком разодрана и поглощена мелочными политическими
распрями, партийными счетами, групповыми социальными антагонизмами,
закрывавшие всякие большие мировые, исторические перспективы. Безвластное
русское общество не могло ощутить ответственности за решение мировых судеб
России. Мировая война, естественно, должна была бы направить национальную
мысль на мировые задачи. Казалось, должны были быть сделаны попытки
осмыслить войну, определить место России в мировой жизни, сознать свое
призвание. Подлинное национальное самосознание ставит бытие нации в
перспективу мировой истории, оно преодолевает провинциализм национальной
жизни и национальных интересов. Зрелое национальное сознание есть также
сознание всемирно-историческое. Голый и непросветленный эгоизм национализма
или империализма не есть оправдание, и на нем не может создаться духовное
бытие народов.
Существует ли Россия, как некое единство, более глубокое, чем все
разделяющие интересы ее человеческого состава, есть ли в мире единый лик
России и что значит для мира выражение этого лика? Имеет ли Россия свое
особое призвание в мире, должна ли она сказать свое слово во всемирной
истории? Какие конкретные задачи ставит перед Россией мировая война? Все эти
вопросы, которые приносит с собой новый день всемирной истории, требуют
огромных усилий творческой мысли. Никакие готовые, традиционные категории
мысли не годны для решения этих вопросов. Должна быть произведена совершенно
самостоятельная и новая работа мысли, усилие творческого духа. Но наша
национальная мысль очень мало об этом думает или думает по старым шаблонам,
по привычным категориям. Задачи войны все еще у нас по-настоящему не
сознаны. Преобладающие оправдания войны довольно-таки банальны. Нельзя ведь
удовольствоваться тем сознанием, что Россия отражает зло германского
милитаризма. Проблема, поставленная войной, много глубже. Нельзя успокоиться
и на старом славянофильском самовосхвалении, - в этом сказываются леность
мысли, склонность духовно жить на всем готовом. Ведь славянофильская мысль
все еще утверждает самодовлеющее провинциальное бытие России, а не мировое
ее бытие. Славянофильство имело большие заслуги в деле национального
самосознания, но оно было первоначальной, детской стадией этого
самосознания, не соответствующей нынешнему историческому возрасту.
Ни в нашем "правом", ни в нашем "левом" лагере все еще не совершается
творческой исторической мысли. Слишком поглощены своими "правыми" или
"левыми", т. е. все еще национальными и не мировыми задачами. У нас почти
отсутствует историческое мышление. Мы привыкли оперировать исключительно
категориями моральными или социологическими, не конкретными, а отвлеченными.
Наше сознание идет преимущественно отрицательным, не творческим путем.
"Правые" поглощены совершенно отрицательной травлей национальностей,
интеллигенции, розыском "левых" опасностей и заняты истреблением всех
проявлений свободной общественности. "Левые" слишком сосредоточены на
изобличении "буржуазии", на использовании отрицательных фактов в целях
агитационных, слишком разделяют Россию на два стана. И Россия все еще не
может сознать себя единой, творчески определить свои всемирно-исторические
задачи. Применение отвлеченных социологических категорий разделяет, а не
соединяет, злоупотребление же моральными заподазриваниями и моральным
осуждением окончательно разобщает и приводит к распадению, как бы на две
расы. Только решительное обращение нашего сознания к глубине национального
бытия и к широте бытия всемирно-исторического ставит перед нами
захватывающие творческие проблемы. Творческая историческая мысль должна
окончательно преодолеть наш отрицательный национализм и отрицательный
космополитизм.
II
Для того, кто смотрит на мировую борьбу с точки зрения философии
истории, должно быть ясно, что ныне разыгрывается один из актов
всемирно-исторической драмы Востока и Запада. Мировая война приводит в
исключительное соприкосновение мир Запада и мир Востока, она соединяет через
раздор, она выводит за границы европейской культуры и европейской истории.
Проблема Востока и Запада в сущности всегда была основной темой всемирной
истории, ее осью. Европейское равновесие всегда было условным построением.
За пределами замкнутого мира Европы была мировая ширь, уходящая далеко на
Восток. Государственную и культурную жизнь народов Европы всегда беспокоили
мировые пространства, неизведанность и неизжитость Востока и Юга.
Империалистическая политика великих держав Европы влекла к расширению
империалистического могущества и культурного влияния за моря и океаны, к
преодолению замкнутости чисто европейского существования. Неведомая ширь
земного шара притягивает к себе. Взоры обращаются к Азии и Африке, к древним
колыбелям культуры. Обратное движение с Запада на Восток, по-видимому,
является внутренне неизбежной диалектикой европейской культуры. В замкнутой
и самодовлеющей европейской культуре есть роковой уклон к предельному
насыщению, к иссяканию, к закату. И она неизбежно должна искать движение за
свои пределы, в ширь и даль. Империализм с его колониальной политикой есть
одно из внешних выражений этого неотвратимого движения истории. Но еще
глубже лежит культурное и духовное задание воссоединения Востока и Запада.
Начинаются сумерки Европы.
Не случайно, что пожар мировой войны начался с Балкан, и оттуда всегда
шла угроза европейскому миру. Не случайно, что и сейчас центральный интерес
войны вновь перешел на Балканы. Балканы - путь с Запада на Восток.
Константинополь - те ворота, через которые культура Западной Европы может
пойти на Восток, в Азию и в Африку. В Константинополе - точка пересечения
Востока и Запада. Образование Турецкой империи было шествием Востока на
Запад. Разрушение Турецкой империи будет обратным шествием Запада на Восток.
Этого движения боялись народы Европы, чувствуя себя как бы неготовыми для
него, и факт существования Турции с Константинополем у входа Запада на
Восток был выражением духовной незрелости европейских народов. Как не
походит в этом новая Европа на Европу средневековую, отдавшуюся
мечтательному порыву крестовых походов! Теперь Турцией Европа как бы
защищается от самой себя. Но более всего боится Европа огромной и
таинственной России, всегда казавшейся ей столь чуждой и неприемлемой.
Европейская политика XVIII и XIX веков в значительной степени была
направлена на то, чтобы не допустить России к Константинополю, к проливам, к
морям и океанам. Европа заинтересована была в том, чтобы насильственно
оставлять Россию в замкнутом круге, не допускать ее в мировую ширь,
препятствовать мировой роли России. И сама Россия, по-видимому, не
чувствовала себя созревшей для мировой роли. Такие русские национальные
идеологии, как славянофильство, оправдывали провинциально-замкнутое, а не
мировое бытие России. Россия все себя противополагала Европе, как некоему
единству. И славянофильское, и западническое сознание одинаково верило в
существование Европы, как единого духа, единого типа культуры.
Славянофильство противопоставляло Россию Европе, как более высокий духовный
тип, а западничество мечтало об Европе, как идеале для России, как
единственном типе мировой культуры. Но вот грянула мировая война и разрушила
призрак единой Европы, единой европейской культуры, единого духовного
европейского типа. Европа не может быть более монополистом культуры. Европа
- неустойчивое образование. В самой Европе скрыты самые противоположные
начала, самые враждебные стихи, самые взаимоисключающие духовные типы.
Многим народам Европы Германия показалась более страшной, чем Россия, более
чуждой, чем Восток. Война должна раздвинуть Европу с одной стороны на
Восток, с другой стороны на крайний Запад. В последних результатах войны не
может не усилиться Америка и не может не быть поставлен вопрос об
историческом призвании славянской расы. Европа давно уже стремится
преодолеть себя, выйти за свои пределы. Европа не есть идеал культуры
вообще. Европа сама провинциальна. В Европе давно уже есть тайная,
внутренняя тяга на Восток, которая на поверхности истории получала разные
выражения. Столь разнохарактерные явления, как империализм в политике и
теософия в духовной жизни, одинаково симптоматичны для тяготения к выходу за
пределы европейской культуры, к движению с Запада на Восток. И великие
задания крестовых походов вошли внутрь, но остались для Европы. Какое же
положение должна занять Россия в этом всемирно-историческом движении?
III
Россия может сознать себя и свое призвание в мире лишь в свете проблемы
Востока и Запада. Она стоит в центре восточного и западного миров и может
быть определена, как Востоко-Запад. Не напрасно и не случайно русская мысль
в течение всего XIX века вращалась вокруг споров славянофильства и
западничества. В таком направлении русской мысли была та правда, что для
русского сознания основная тема - тема о Востоке и Западе, о том, является
ли западная культура единственной и универсальной и не может ли быть другого
и более высокого типа культуры? В самих идеологиях славянофильства и
западничества были ограниченность и незрелость. Но сама эта тема русских
размышлений была глубокой и для России основной. Тема эта оставалась все еще
идеологической, мало связанной с практическими перспективами. Русское
мыслящее общество было ведь совершенно безответственно, и мысль его могла
оставаться совершенно безответственной. Но мировая война вовлекает Россию в
жизненную постановку темы о Востоке и Западе. Ныне мышление на эту тему не
может уже быть столь отвлеченным и безответственным. Но случилось так, что к
этому ответственному моменту нашей истории уровень нашей национальной мысли
понизился, темы вечных размышлений нашей интеллигенции измельчали. И перед
нами стоит задача - поднять уровень национальной мысли и связать ее с
жизненными задачами, поставленными мировыми событиями. Россия так глубоко
вовлечена в самую гущу мировой жизни, что никакая русская лень и инерция не
могут уже отклонить ее от решения основных задач своей истории. Чем бы ни
кончилась война, каковы бы ни были ее ближайшие политические последствия, -
духовные последствия этой войны могут быть предвидены.
Мировая война должна вывести Россию из замкнутого провинциального
существования в ширь мировой жизни. Потенциальные силы России должны быть
обнаружены, подлинный лик ее, который доныне все еще двоился, - раскрыт
миру. Это, во всяком случае, должно произойти если не путем победоносной
силы и прямого возрастания мощи, то путем жертвенного страдания и даже
унижения. Путей много, и в судьбе народов есть тайна, которой мы никогда
рационально не разрешим. Самые страшные жертвы могут быть нужны народу, и
через великие жертвы возможны достижения, которые невозможны были для
самодовольного и благополучного прозябания. Духовным результатом мировой
войны будет также преодоление односторонности и замкнутости так называемой
европейской культуры, ее выходом в мировую ширь. А это значит, что мировая
война вплотную ставит перед Россией и перед Европой вековечную тему о
Востоке и Западе в новой конкретной форме. Перед Европой и перед Россией
будут поставлены с небывалыми остротой и конкретностью не только внешние, но
и внутренние духовные вопросы о Турции и панславизме, о Палестине, об
Египте, об Индии и буддизме, о Китае и панмонголизме. Европа была слишком
замкнута в своем самодовольстве. Старый Восток и юг интересовали ее, главным
образом, со стороны колониальной политики и захвата рынков. Россия же еще не
подымалась до постановки тех мировых вопросов, с которыми связано ее
положение в мире. Слишком внутренно не устроена была Россия, слишком много
элементарного должно было в ней решится. Вл. Соловьев пытался обратить наше
сознание к этим всемирно-историческим темам, но не всегда удачно. Во всяком
случае, он обозначал большой шаг вперед по сравнению с славянофилами и
западниками.
IV
Россия должна явить тип востоко-западной культуры, преодолеть
односторонность западноевропейской культуры с ее позитивизмом и
материализмом, самодовольство ее ограниченных горизонтов. Наш русский
провинциализм и замкнутость нельзя преодолеть европейскими провинциализмом и
замкнутостью. Мы должны перейти в мировую ширь. А в этой шири должны быть
видны древние религиозные истоки культур. Восток по-новому должен стать
равноценным Западу. В известном смысле европеизация России необходима и
неотвратима. Россия должна стать для Европы внутренне, а не внешней силой,
силой творчески-преображающей. Для этого Россия должна быть культурно
преображено по-европейски. Отсталость России не есть своеобразие России.
Своеобразие более всего должно быть обнаружено на высших, а не на низших
стадиях развития. Темный Восток, удерживающий ее на элементарных стадиях,
Россия должна в себе победить. Но западничество есть заблуждение детского
возраста, и оно находится в противоречии с мировыми задачами России. Шаблоны
западнической мысли так же не пригодны для постижения смысла мировых
событий, как и шаблоны старославянской мысли. Историческая эпоха, в которую
мы вступаем, требует органического соединения национального сознания с
сознанием универсальным, т. е. определения мирового призвания
национальностей. Перед нашей мыслью совершенно конкретно стоит задача
осознания мировой роли России, Англии и Германии и их взаимоотношений. Об
этом нужно поговорить в другой раз, но я думаю, что в мире господствующее
положение должно принадлежать или России и Англии или Германии. Преобладание
России и Англии должно привести к сближению Востока и Запада и к решению
проблемы Востока и Запада. Преобладание Германии привело бы к попытке
создать новую мировую империю, претендующую на мировое господство и по
существу не способную ничего сближать и соединять, так как неспособную
ничего признавать самоценным.
Обращение к творческим историческим задачам излечило бы нас от
внутренних провинциальных распрей, от мелочной вражды. Мы духовно обязаны
осознать место России в мировой борьбе. Постыдно лишь отрицательно
определяться волей врага. Россия имеет свои самостоятельные задачи,
независимые от злой воли Германии. Россия не только защищается, но и решает
свои самостоятельные задачи. Над этими самостоятельными задачами мысль наша
слишком мало работает. Необходимо призывать к самостоятельной творческой
национальной мысли, которая должна вывести нас на вольный воздух, в ширь. Но
творческая историческая мысль предполагает признание истории самостоятельной
действительностью, особой метафизической реальностью. Такого обращения к
истории у нас до сих пор почти не было, и нам не хватало соответствующих
категорий для мышления над историей и ее задачами. В таком повороте сознания
будет для нас что-то освобождающее.
Опубликовано в декабре 1915.
Славянофильство и славянская идея
I
Война вплотную поставила перед русским сознанием и русской полей все
больные славянские вопросы - польский, чешский, сербский, она привела в
движение и заставила мучительно задуматься над судьбой своей весь славянский
мир балканского полуострова и Австро-Венгрии. Все болит сейчас в славянстве.
И иногда кажется почти невозможным замирить старые споры славян между собой.
Мировое столкновение славянской расы с расой германской, к которому вела вся
история и которое не было непредвиденным, не может, казалось бы, не привести
к славянскому самосознанию. Славянская идея должна быть осознана перед лицом
грозной опасности германизма. Но ссоры в славянской семье все продолжаются.
Балканский полуостров деморализован славянскими распрями. Польша разодрана,
и в ней брат принужден сражаться против брата. Взаимное недоверие и
подозрения поистине ужасны. А готово ли наше русское общественное сознание
быть носителем и выразителем славянской идеи? Созрела ли эта идея? Популярна
ли она настолько, чтобы быть сильной и изменять жизнь? Славянская идея
находится у нас в самом печальном положении, она - в тисках и не может быть
свободна выражена. Я верю, что бессознательно славянская идея живет в недрах
души русского народа, она существует, как инстинкт, все еще темный и не
нашедший себе настоящего выражения. Но настоящего славянского сознания,
настоящей славянской идеи у нас нет.
Русское национальное самосознание и самосознание всеславянское
рождалось у нас в распрях славянофильства и западничества. Славянскую идею
можно искать только в славянофильстве, в западничестве нет и следов этой
идеи. Но в нашем классическом славянофильстве, у Киреевского, Хомякова,
Аксаковых, Самарина, трудно найти чистое выражение славянской идеи.
Славянофильство точнее было бы назвать русофильством. Славянофильство прежде
всего утверждало своеобразный тип русской культуры на почве восточного
православия и противопоставляло его западному типу культуры и католичеству.
В славянофильстве было еще много провинциальной замкнутости. Славянофилы все
еще были добрыми русскими помещиками, очень умными, талантливыми,
образованными, любившими свою родину и плененными ее своеобразной душой. Но
сознание их еще не вмещало мировых перспектив. Славянофильская идеология
была скорее отъединяющей, чем соединяющей. Это было еще детское сознание
русского народа, первое национальное пробуждение от сна, первый опыт
самоопределения. Но славянофильская идеология не может уже соответствовать
зрелому историческому существованию русского народа. Славянофильские
настроения созревали в неволе, в них чувствуется сдавленность, они мало
пригодны для вольной, широкой исторической жизни. Старые славянофильские
идеалы были прежде всего идеалами частной, семейной, бытовой жизни русского
человека, которому не давали выйти в ширь исторического существования,
который не созрел еще для такого существования. [Я не касаюсь здесь
церковных идей Хомякова, которые очень глубоки и сохраняют свое непреходящее
значение.] Неволя делала славянофилов безответственными. Их не призывали к
осуществлению своих идей, и их идеи часто бывали лишь прекраснодушием
русского человека. Слабые стороны славянофильской идеологии, ее
нежизнепригодность, ее старопомещичья тепличность, недостаточно были видны
именно потому, что славянофильство не имело власти в жизни, было поставлено
в оппозиционное положение. Силу имел лишь казенный, официальный национализм,
и он не нуждался ни в каких идеологиях. Славянофилы что-то почуяли в русской
национальной душе, по-своему выразили впервые это русское самочувствие, и в
этом их огромная заслуга. Но всякая попытка осуществления славянофильской
идейной программы обнаруживала или ее утопичность и нежизненность, или ее
совпадение с официальной политикой власти. И славянофильство у эпигонов
своих роковым образом выродилось до отождествления с казенным национализмом.
Образовалось казенно-официальное славянофильство, для которого славянская
идея и славянская политика превратились в риторическую терминологию и
которому никто уже не верит ни в России, ни за границей. Славянофильство
оказалось бессильным повлиять на власть в направлении творческой славянской
политики. Преобладающей осталась не славянская, а германская
инспирированность, и ею заразились сами потомки славянофилов.
II
Только у славянофилов была национальная идея, только они признавали
реальность народной души. Для западников не существовало народной души. Наша
западническая мысль не работала над национальным сознанием. Но отношение
славянофилов к самому больному и самому важному для нас, русских,
славянскому вопросу - к вопросу польскому - было в корне своем ложным и не
славянским. Никогда славянофилы не чувствовали по отношению к польскому
народу славянского единства, славянского братства. Для славянофилов верный
своему духу славянский мир должен быть, прежде всего, православным.
Славянина неправославного они чувствовали изменником славянскому делу. И они
не могли простить польскому народу его католичества. Они не могли понять и
полюбить польскую душу потому, что не могли понять и полюбить душу
католическую. А все своеобразие польской культуры определялось тем, что в
ней католичество преломлялось в славянской душе. Так выковалось польское
национальное обличие, совсем особенный славянско-католический лик, отличный
и от лика романских католических народов, и от лика славянских православных
народов. Для славянофилов Польша была тем Западом внутри славянского мира,
которому они всегда противополагали русский православный Восток, носитель
высшего духовного типа и полноты религиозной истины. Поляки казались прежде
всего латинянами, и было почти забыто, что они славяне. Полонизм
представляется католической опасностью. В своем отвращении к католичеству
славянофилы доходили до того, что протестантскую Германию предпочитали
странам и народам католическим. Лютеране занимали в России привилегированное
положение по сравнению с католиками, они часто стояли у кормила правления.
Идейное славянофильство и лишенная всяких идей власть в этом сходились. У
Достоевского в еще более крайней форме сказалась вражда к католичеству и к
Польше. В католичестве он видел дух антихриста и вместе с протестантской
Германией хотел раздавить католичества. Образовалась довольно крепкая
славянофильско-консервативная традиция, которая была принята нашей властью и
вела на практике к тому, что наша политика была всегда в зависимости от
Германии. Вражда к Польше и дружба с Германией - две стороны одного и того
же явления у нас. А ведь не одни поляки - католики в славянском мире. И
старославянофильское отношение к католичеству делало невозможным искренне
славянское единение. Вражда к польскому народу, перед которым мы должны были
бы искупить свою историческую вину, делало наше славянофильство лицемерным.
Справедливо указывали на то, что русские должны сначала у себя освободить
угнетенных славян, а потом уже освобождать чужих славян. Славянская идея и
славянское единение невозможны, если русский и православный тип славянства
признается полной и исключительной истиной, не нуждающейся ни в каком
дополнении и ни в каком существовании других типов славянской культуры.
Тогда остается только политика обрусения и насильственного обращения в
православие. Но эта политика несовместима со славянской идеей. Русская душа
останется навеки славянской душой, принявшей прививку православия. Эта
православная прививка чувствуется и в нравственном облике русских
интеллигентов-атеистов и у поносившего православие Л. Толстого. Но эта
русская душа может братски сосуществовать с другими славянскими душами,
принявшими другую духовную прививку и представляющими другой культурный тип.
Душа России может полюбить душу Польши, другого великого славянского народа,
и от этого она будет еще более самой собой. От такого единения разных душ в
славянстве славянский мир только обогатится. Отношение к балканским славянам
у славянофилов было иное и лучшее, чем к полякам. Но и тут славянофилы были
слишком исключительными русофилами, чтобы допускать братское и равное
отношение. Конечно, маленькая Сербия не может претендовать на равное
значение с Россией. Несомненно и то, что Россия должна играть первенствующую
роль в славянском мире. Вопрос совсем не в этом. Вопрос в том, чтобы Россия
окончательно отказалась от той пугающей и отталкивающей идеи, что
"славянские ручьи сольются в русском море", т. е. признала вечные права за
всякой национальной индивидуальностью и относилась к ней, как к
самоценности. И такое отношение будет вполне согласным с душой русского
народа, великодушной, бескорыстной и терпимой, дарящей, а не отнимающей,
которой все еще не знают славяне, так как она закрыта для них нашей не
народной государственной политикой.
Славянофильство отпугивает и поляков, и славян, и прогрессивные слои
русского общества. В славянофильстве было истинное зерно славянской идеи, но
оно окружено устаревшей и разлагающей оболочкой, слишком сросшейся с Россией
казенной. Вл. Соловьев уже представляет огромный шаг вперед по сравнению со
старыми славянофилами. Он преодолевает провинциальный национализм
славянофилов. Мессианское сознание у Вл. Соловьева, как и у Достоевского, -
мировое. Горизонты расширяются. У Вл. Соловьева уже совсем иное отношение к
католичеству. Он видит в католичестве правду, с которой православный мир
должен воссоединиться. Поэтому он иначе относится к польскому вопросу, чем
старые славянофилы. С братской любовью обращал он свой взор к польскому
народу и придавал ему большое положительное значение для судьбы самого
русского народа. Но славянское чувство, славянское сознание слабо выражены у
Вл. Соловьева, и его нельзя назвать глашатаем славянской идеи. Достоевский и
Вл. Соловьев по универсальному характеру своего мессианского сознания могут
быть сопоставлены с великими польскими мессианистами: с Мицкевичем,
Словацким, Красинским, Товянским, Цешковским, Вронским. Мы постыдно мало
знаем польских мессианистов и должны были бы теперь обратиться к их
изучению. Польский мессианизм более чистый и более жертвенный, чем
мессианизм русский, который не свободен от идеализации ощущений нашей
государственной силы. В мессианском сознании Достоевского нельзя найти той
чистой жертвенности, которая вдохновляла мессианское сознание поляков.
Слишком связывал себя Достоевский с агрессивностью русской власти.
Славянофилов же нельзя даже назвать мессианистами в строгом смысле слова,
они скорее националисты, и по сознанию своему они стоят многими головами
ниже польских мессианистов, которые должны быть признаны первыми
провозвестниками славянской идеи. К сожалению, в дальнейшем трагическая
судьба Польши привела к вытеснению славянского мессианизма исключительным
польским национализмом. Среди польских мессианистов есть один, наименее
известный, - Вронский, который исповедывал русский, а не польский
мессианизм. Вронский давно предсказал мировую войну в таком почти виде, как
она сейчас происходит, столкновение славянского мира с германским и
неизбежность единения Польши с Россией в ее борьбе с Германией (см. его "Le
destin de la France, de l'Allemagne et de la Russie comme Prolegomenes du
Messianisme"). Русский народ Вронский считал богоносным народом. Но о
Вронском у нас почти никто и не слыхал.
III
Западничество совсем не признавало ценности национальности, и
славянская идея была окончательно чужда и русским либералам и русским
революционерам. В левом западническом лагере национальность признавалась
лишь отрицательно, лишь поскольку она преследуется и должна быть
освобождена. Угнетенные национальности считали нужным брать под свою защиту,
но вдохновляла всегда космополитическая идея, творческих национальных задач
не признавали. Наши левые направления готовы были признать право на
существование польской национальности или грузинской, поскольку они
угнетены, но не соглашались признать русской национальности, потому что она
государственно господствует. Но чужую национальную душу может почувствовать
и узнать лишь тот, кто чувствует и знает собственную национальную душу.
Только во время войны в русских либеральных и радикальных кругах начало
просыпаться национальное сознание. Мысль начинает работать над национальным
самоопределением и национальным признанием России и наталкивается на
славянскую идею. Нечто от славянофильства должно быть воспринято и той
частью общества, которая всегда сознавала себя западнической. Трагическая
судьба растерзанной Польши и Сербии принудительно обращает нашу волю и наше
сознание к славянам и славянской идее. Но мы должны сознать, что славянское
единение невозможно на почве традиционного славянофильства и традиционного
западничества и предполагает новое сознание, новые идеи. Невозможно
утвердить всеславянскую идею на почве признания восточного православия
единственным и полным источником высшей духовной культуры, так как этим
отлучаются от духовного обращения поляки и все славяне-католики. Ясно, что
духовный базис славянской идеи должен быть шире и вмещать в себя несколько
религиозных типов. А это предполагает преодоление русского религиозного
национализма.
В основу славянской идеи, как и вообще в основу русской мессианской
идеи, можно положить лишь русский духовный универсализм, русскую
всечеловечность, русское искание Града Божьего, а не русскую национальную
ограниченность и самодовольство, не русский провинциализм. Нужно полюбить
душу России и интимно узнать ее, чтобы виден был русский сверхнационализм и
русское бескорыстие, неведомые другим народам. Я думаю, что и славянофилы не
выразили эту глубину русской души. Они не поднялись еще до всечеловечности,
они не преодолели еще корыстного национального самоутверждения. Нужна новая
славянская и новая русская идея, идея творческая, обращенная вперед, а не
назад. Ныне мы вступаем в новый период русской и всемирной истории, и
старые, традиционные идеи не годны уже для новых мировых задач, которые
ставит перед нами жизнь. Мы слишком много пережили, слишком многое
переоценили, и нет для нас возврата к старым идеологиям. Мы уже не
славянофилы и не западники, ибо мы живем в небывалом мировом круговороте и
от нас требуется несоизмеримо больше, чем от наших отцов и дедов. Все
дремавшие силы русского народа должны быть приведены в действие, чтобы можно
было справиться со стоящими перед нами задачами. Мы должны заставить
поверить в нас, в силу нашей национальной воли, в чистоту нашего
национального сознания, заставить увидеть нашу "идею", которую мы несем
миру, заставить забыть и простить исторические грехи нашей власти. Нашей
глубины не знали, но слишком хорошо знали тяжелую руку нашей
государственности. И всякая славянская идея, которая скреплена с этой
тяжелой рукой, отпугивает и вызывает отвращение. Славянское единение идет по
совершенно новому пути. Наша национальная мысль должна творчески работать
под новой славянской идеей, ибо пробил тот час всемирной истории, когда
славянская раса должна выступить со своим словом на арену всемирной истории.
Она придет на смену господству германской расы и сознает свое единство и
свою идею в кровавой борьбе с германизмом. Идея славянского единения, прежде
всего единения русско-польского, не должна быть внешнеполитической,
утилитарно-государственной, - она прежде всего должна быть духовной,
обращенной внутрь жизни. Судьба славянской идеи не может стоять в рабской
зависимости от зыбких стихий мира, колебаний военной удачи, хитростей
международной дипломатии, политиканских расчетов. Как и всякая глубокая
идея, связанная с духовными основами жизни народов, она не может погибнуть
от внешних неудач, она рассчитана на более далекие перспективы. Должно
начаться в народе и обществе духовно-культурное всеславянское движение, и в
конце концов это движение окажет влияние и на нашу политику, получившую
такое тяжелое наследие от прошлого. Но зачинаться все должно не от внешних,
утилитарно-политических соглашений и комбинаций, а от искренних, из глубины
идущих объединений. Мы устали от лжи политиканства и хотели бы дышать
вольным воздухом правды. Такая правда есть в природе русского человека.
Такой правды ждем мы и от других славян.
Космическое и социологическое мироощущение
I
Мировая война несет с собой человечеству глубокий духовный кризис,
который может быть обсуждаем с разных сторон. Последствия такой небывалой
войны неисчислимы и не могут быть целиком предвидены. Много есть оснований
думать, что мы вступаем в новую историческую эру. И если бросаются в глаза
изменения внешние, международные, политические и экономические, то
внутренние, духовные изменения приходят неприметно. Это всегда сначала
процесс подземный. Наше предвидение будущего должно быть совершенно свободно
от обычного оптимизма или пессимизма, от оценок по критериям благополучия.
Было бы легкомысленно представлять себе жизнь после такой истощающей войны в
особенно радужных и благополучных красках. Скорее можно думать, что мир
вступает в период длительного неблагополучия и что темп его развития будет
катастрофический. Но ценности, приобретенные человечеством в мировой борьбе,
не определяются увеличением или уменьшением благополучия.
Сравнительно много говорят и пишут об экономических и политических
последствиях войны. Меньше думают о ее духовных последствиях, и ее влиянии
на все наше миросозерцание. Об одном из таких малопредвиденных последствий я
и хотел бы поговорить. В XIX веке мироощущение и миросознание передовых
слоев человечества было окрашено в ярко социальный цвет. Не раз уже
указывали на то, что социология заменила теологию, что религиозное чувство
потерявшего веру человечества направилось на социальность. Ориентация жизни
сделалась социальной по преимуществу, ей были подчинены все другие оценки.
Все ценности были поставлены в социальную перспективу. Человеческая
общественность была выделена из жизни космической, из мирового целого и
ощущалась, как замкнутое и самодовлеющее целое. Человек окончательно был
водворен на замкнутую социальную территорию, на ней захотел он быть
господином, забыл обо всем остальном мире и об иных мирах, на которые не
простирается его власть и господство. Завоевания человека на ограниченной,
замкнутой социальной территории достигались ослаблением памяти, забвением
бесконечности. Быть может, и нужно было человеку пережить период этого
ограниченного мироощущения, чтобы усилить и укрепить свою социальную
энергию. Всякого рода ограничения бывают прагматически нужны в известные
периоды человеческой эволюции. Но ограниченность этого социологического
мироощущения не могла продолжаться слишком долго. Эта ограниченность таила в
себе возможность слишком неожиданных катастроф. Бесконечный океан мировой
жизни посылает свои волны на замкнутую и беззащитную человеческую
общественность, выдворенную на небольшой территории земли. Мировая война и
является такой большой мировой войной, девятым валом. Она обнаруживает для
всех, и наиболее ослепленных, что все социальные утопии, построенные на
изоляции общественности из жизни космической, - поверхностны и недолговечны.
Под напором мировых волн пали утопии гуманизма, пасифизма, международного
социализма, международного анархизма и т. п., и т. п. Выясняется не теорией,
а самой жизнью, что социальный гуманизм имел слишком ограниченный и слишком
поверхностный базис. Не было принято во внимание, что существуют глубокие
недра земли и необъятная мировая ширь и звездные миры. Много
темно-иррационального, всегда приносящего неожиданность, лежит в этих недрах
и в бесконечной шири. Замкнутая и ограниченная человеческая общественность с
ее исключительно социологическим миропониманием напоминает страуса,
прячущего голову в свои перья. Слишком многое не принимается во внимание в
социальных утопиях, всегда основанных на упрощении и искусственной изоляции.
Подобно тому, как недолговечно и поверхностно существование оазиса - общины
в духе толстовца или утопического социализма, недолговечно и поверхностно и
существование всей человеческой общественности в сложной и бесконечной
космической жизни. Социальный утопизм всегда коренится в этой изоляции
общественности от космической жизни и от тех космических сил, которые
иррациональны в отношении к общественному разуму. Это всегда - укрывание от
сложности через ограниченность. Социальный утопизм есть вера в возможность
окончательной и безостановочной рационализована ли вся природа и установлен
ли космический лад. Утопизм не желает знать связи зла общественного со злом
космическим, не видит принадлежности общественности ко всему круговороту
природного порядка или природного беспорядка. И такие катастрофы, как
мировая война, заставляют очнуться, принуждают к расширению кругозора.
Обнаруживается несостоятельность таких рациональных утопий, как вечный мир в
этом злом природном мире, как безгосударственная анархическая свобода в этом
мире необходимости, как всемирное социальное братство и равенство в этом
мире раздора и вражды. О, конечно, великая ценность мира, свободы,
социального братства остается непреложной. Но ценности эти недостижимы в той
поверхностной и органической области, в которой предполагали их достигнуть.
Достижение этих ценностей предполагает бесконечно большое углубление и
расширение, т. е. еще очень сложный и длительный катастрофический процесс в
человеческой жизни, предполагает переход от исключительно социологического
мироощущения к мироощущению космическому.
II
Углубленное сознание должно прийти к идее космической общественности,
т. е. общественности, размыкающейся и вступающей в единение с мировым целым,
с мировыми энергиями. Всегда существовал эндосмос и экзосмос между
человеческой общественностью и космической жизнью, но это не было достаточно
сознано человеком, и он искусственно замыкался, спасаясь от бесконечности в
своей ограниченности. На более глубокую почву должна быть поставлена та
истина, что величайшие достижения человеческой общественности связаны с
творческой властью человека над природой, т. е. с творчески-активным
обращением к космической жизни, как в познании, так и в действии. А это
предполагает несоизмеримо большую самодисциплину человека, чем та, которая
есть в нем сейчас, высокую степень овладения самим собой, своими
собственными стихиями. Лишь тот, кто господствует над самим собой, может
господствовать и над миром. Задачи общественности - прежде всего
космически-производственные задачи. С этим связана мораль личной и
общественной самодисциплины. Это сознание прямо противоположно тому, на
котором покоилось наше народничество всех оттенков с его распределительной
моралью.
Творческий труд над природой, расширенный до космического размаха,
должен быть положен во главе угла. Труд этот не должен быть рабски
прикреплен к земле, к ее ограниченному пространству, он всегда должен иметь
мировые перспективы. XX век выдвинет такие космические задачи в сфере
творческого труда над природой, в области производства и техники, о каких
XIX век со всеми своими открытиями не мог и мечтать, не мог и подозревать.
Поразительно, что марксизм, который так выдвигал моменты производственные,
рост производительных сил в социальной жизни и им давал перевес над
моментами распределительными, был совершенно лишен космического мироощущения
и явил собой крайний образец социологического утопизма, замыкающего человека
в ограниченной и поверхностной общественности. Марксизм верил, что можно до
конца рационализировать общественную жизнь и привести ее к внешнему
совершенству, не считаясь ни с теми энергиями, которые есть в бесконечном
мире над человеком и вокруг него. Марксизм - самая крайняя форма
социологического рационализма, а потому и социологического утопизма. Все
социальные учения XIX века были лишены того сознания, что человек -
космическое существо, а не обыватель поверхностной общественности на
поверхности земли, что он находится в общении с миром глубины и с миром
высоты. Человек - не муравей и человеческая общественность - не муравейник.
Идеал окончательно устроенного муравейника рушится безвозвратно. Но более
глубокое сознание возможно лишь на религиозной почве. Мировая катастрофа
должна способствовать религиозному углублению жизни.
Тот духовный поворот, который я характеризую как переход от
социологического мироощущения к мироощущению космическому, будет иметь и
чисто политические последствия и выражения. Будет преодолен
социально-политический провинциализм. Перед социальным и политическим
сознанием станет мировая ширь, проблема овладения и управления всей
поверхностью земного шара, проблема сближения Востока и Запада, встреч всех
типов и культур, объединения человечества через борьбу, взаимодействие и
общение всех рас. Жизненная постановка всех этих проблем делает политику
более космической, менее замкнутой, напоминает о космической шири самого
исторического процесса. Поистине проблемы, связанные с Индией, Китаем или
миром мусульманским, с океанами и материками, более космичны по своей
природе, чем замкнутые проблемы борьбы партий и социальных групп. До
последней степени обострившийся вопрос об отношении всякого индивидуального
национального бытия к единому и объединенному человечеству должен быть
решен, как вопрос космического размаха. Обращение к глубине национальной
жизни обращает вместе с тем и к шири жизни всемирно-исторической. В политике
империалистической объективно был уже космический размах и космические
задания. Но сознание самих идеологов империализма было ограничено. Идеология
эта была буржуазной идеологией, она редко шла глубже и дальше поверхности
чисто экономических и политических задач. И в путях империалистической
политики было много злого, порожденного ограниченной неспособностью
проникать в души тех культур и рас, на которые распространялось
империалистическое расширение, была слепота к внешним задачам человечества.
Но значение империализма, как неизбежного фазиса развития современных
обществ, для объединения человечества на всей поверхности земли и для
создания космической общественности может быть признано безотносительно к
положительному пафосу империализма. Мировая война есть катастрофический
момент в диалектике империалистического расширения.
III
Чтобы добыть свет в нахлынувшей на мир тьме, необходимо космическое
углубление сознания. Если остаться на поверхности жизни, то тьма поглотит
нас. Европейские народы, европейские культуры вступают в период истощения.
Эти замкнутые культуры склоняются к упадку, дряхлеют. Длительная и
истребительная мировая война надорвет силы Европы, а народам Европы трудно
будет искать источников новой энергии на большей глубине и в большей шири
мировых пространств. Старые чисто социологические ориентировки и оценки
жизни непригодны для размеров совершающихся событий, для их сложности и
новизны. Отвлеченный социологизм, как целое миросозерцание, обнаруживает
свою непригодность во всех отношениях, он приходит к концу и должен уступить
место более глубоким и широким точками зрения. Катастрофа этой войны очень
резко разделяет людей и совсем не по тем критериям, по которым обычно они
разделялись. Они оказались духовно совершенно неподготовленными к этой
катастрофе, она разразилась над ними, как великая неожиданность, выбивающая
из всех укрепленных позиций. В таком положении оказалась большая часть людей
чисто социологического мироощущения. Они наскоро стали приспособлять свои
старые точки зрения к новым событиям, но ощутили уныние людей, отброшенных
назад. Многие почувствовали себя выброшенными за борт истории. Другие
оказались духовно подготовленными к мировой катастрофе, в ней не было для
них ничего неожиданного, ничего сбивающего с их точек зрения на жизнь.
Таковы люди, у которых и раньше было более космическое чувство жизни, более
широкий кругозор. Они знают, что война есть великое зло и кара за грехи
человечества, но они видят смысл мировых событий и вступают в новый
исторический период без того чувства уныния и отброшенности, которое ощущают
люди первого типа, ни в чем не прозревающие внутреннего смысла. Космическое
мироощущение менее благополучное, менее рационалистически оптимистическое,
более беспокойное, чем социологическое мироощущение, - оно предвидит великие
неожиданности и готово вступить в царство неведомого и неизжитого. Это более
глубокое и широкое мироощущение и сознание не допускает тех
рационалистических иллюзий...
