М.Байджент, Р.Лей, Г.Линкольн. Священная загадка
страница №14
...ух: о фарисеях и осаддукеях; первые, как мы видели, были врагами римской оккупации, вторые же,
напротив, очень хорошо приспособились к присутствию римлян. Иисус же, не
будучи в действительности фарисеем, был, бесспорно, отмечен их
традицией[125].
Эта сдержанность евангелистов, по-видимому, может объяснить вполне
понятная их забота об осторожности. Зато их абсолютное молчание по поводу
зелотов, воинствующих и революционных националистов, плохо объяснимо, и даже
римский читатель мог бы удивиться, не увидев в евангельских текстах и тени
его злейших врагов. Существовала ли в этих условиях правдоподобная причина
такого умолчания? Кажется, профессор Брэндон нашел ответ: Иисус, возможно,
был тесно связан с зелотами, и Евангелия, чтобы избежать опасности
скомпрометировать его, предпочли обойти этот сюжет и умолчать о нем
окончательно.
Иисус, конечно, был распят как зелот, окруженный другими "lestai" -
термин, которым зелотов обозначали римляне. Впрочем, некоторые отрывки из
Евангелий со своей стороны показывают его горячность и милитаристскую
агрессивность, достойные зелотов. Не объявляет ли Иисус, что он принес не
мир, но меч? Не приказывает ли он каждому обзавестись своим собственным
мечом (Лука, XXII, 36)? И далее: после празднования Пасхи не считает ли он
сам мечи в руках своих учеников (Лука, XXII, 38)? Наконец, до самого его
ареста Симон Петр в четвертом Евангелии тоже вооружен, и такой его образ,
надо признать, плохо соотносится с образом мирного спасителя, которого мы
знаем, который принципиально не мог допустить, чтобы один из его любимых
учеников рядом с ним потрясал мечом.
Но был ли Иисус зелотом? Вероятно, нет, но, без сомнения, он имел
тесные связи с этим революционным движением. Варрава описан как lestai,
Иаков, Иоанн и Симон Петр, по всей видимости, тоже пользовались симпатией
среди зелотов и, быть может, сами являлись ими, судя по именам, под которыми
они выведены в Евангелиях; Иуда Искариот, - впрочем, это известно, - есть
искаженное "Иуда Сикарий", то есть "зелот"; в особенности этим термином
обозначали элиту профессиональных убийц; наконец, ученик, известный под
именем Симон в греческом переводе текста от Марка назван "Kananaios" -
эквивалент арамейского слова, означающего также "зелот". (Иногда встречается
ошибочное выражение "Симон Ханаанеян", но Лука не оставляет никаких сомнений
на этот счет и говорит о Симоне Зелоте).
Итак, зелоты в Евангелиях отсутствуют. Но не они одни: отсутствуют
также и ессеи. Так как они составляли секту такую же важную, как фарисеи и
саддукеи, то немыслимо, чтобы Иисус мог о них не знать; считается, что Иоанн
Креститель сам был ессеем. Итак, мы вынуждены констатировать, что исключение
их из Евангелий обусловлено теми же причинами, что и исключение зелотов:
Иисус находился в тесном контакте с ними, все это знали, и в этих условиях
было для евангелистов предпочтительнее хранить молчание и нигде о них не
упоминать.
Известно, что с самого их возникновения около 150 года до нашей эры
ессеи основали множество общин в Палестине и за ее пределами. Их чтение
Ветхого Завета сопровождалось толкованием текстов больше аллегорически, чем
буквально, и они имели тенденцию отбрасывать условный иудаизм в пользу
некоей формы гностического дуализма, смешанного с идеями пифагорейцев и
культом солнца. Очень искушенные в терапевтических науках, они были известны
своими знахарскими талантами, аскетизмом, а также длинными белыми одеждами,
которые они никогда не снимали.
Знаменитые рукописи, найденные в Кумране, считаются сегодня
принадлежавшими ессеям, и действительно, одна из общин аскетов,
располагавшаяся вблизи Мертвого моря, имела с ними очень много общего:
одинаковые элементы дуалистической теологии, одинаковое значение,
придаваемое приходу мессии, помазанника и потомка Давида, одинаковый
календарь - сходный также с четвертым Евангелием, - устанавливающий на
среду, а не на пятницу праздник Пасхи - то есть учение во многих аспектах
идентичное. Этот последний момент показался нам очень важным, ибо он
позволяет предположить, что Иисус знал членов Кумранской общины и что
впоследствии их доктрина вдохновила его на выработку своей; быть может даже,
как считает один из специалистов по рукописям Мертвого моря, их толкование
Ветхого Завета послужило ему путеводителем в соответствии с их надеждами на
мессию, как можно увидеть в текстах этого древнего союза.
Но не только в его учении и в его даре целителя мы встречаем следы
ессейского влияния на личность и существование Иисуса.
Действительно, ессеев было легко выделить из толпы по их белым одеждам,
которые не в обиду будь сказано многочисленным современным режиссерам и
художникам, вовсе не были широко распространены в Святой Земле. В "тайном"
Евангелии от Марка белое одеяние было неотделимо от идеи ритуала, и если
Иисус председательствовал на таинствах посвящения весь одетый в белое, в
Вифании или в другом месте, то можно быть уверенными, что речь шла о
церемонии ессейского характера. Впрочем, и в четырех официальных Евангелиях
мы находим такое же понятие о белых одеждах, а именно: после распятия, когда
тело Иисуса "чудесным образом" исчезло, могилу занимает некто в белом. Точно
такая же характеристика и у Матфея (XXVIII, 3), где речь идет об ангеле,
одеяние которого тоже "белое как снег", также и у Марка (XVI, 5): молодой
человек, "одетый в белое". Что касается Луки (XXIV, 4), то он говорит о
"двух мужах в ослепительных одеждах", и четвертое Евангелие, в свою очередь,
упоминает о "двух ангелах в белых одеждах". Два из этих четырех рассказов,
кроме того, намекают не на сверхъестественных существ, а на смертных и
неизвестных ученикам людей, по всей вероятности, ессеев. В самом деле, можно
предположить, что Иисус был снят с креста в состоянии крайней слабости, ему
была необходима забота лекаря, и, следовательно, нужно было призвать одного
из ессеев, таланты которых в этой области были признаны во всей Святой
Земле. Даже если Иисус казался совсем умершим, само собой разумеется, что
требовалось вмешательство одного из самых квалифицированных специалистов
этого дела.
Согласно нашей гипотезе, фальшивое распятие было организовано при
согласии Пилата, на земле, находящейся в частной собственности, некоторыми
сторонниками Иисуса. Не "адептами миссии", а покровителями его потомства;
его собственная семья, близкие друзья, члены его ближайшего окружения. Может
быть, они имели связи с ессеями, может быть, они сами были ессеями, но все
равно, они были единственными, кто знал об этой хитрости, о которой не знали
все остальные сторонники Иисуса, "адепты миссии", представленные Симоном
Петром.
Перенесенный в могилу, предоставленную Иосифом из Аримафеи, Иисус
нуждался в медицинском уходе, что и объясняет присутствие одного или двоих
ессеев. Также позже надо было поставить у могилы некое второстепенное лицо,
обязанностью которого было успокоить "адептов миссии", объяснить отсутствие
Иисуса его друзьям и предупредить обвинение в воровстве и осквернении
могилы, которое эти последние не преминули бы бросить римлянам, не заботясь
о том, что это может спровоцировать дипломатический инцидент.
Действительно ли сценарий разворачивался таким образом? Ничто этого не
подтверждает, но одно остается определенным: это связь, существовавшая между
Иисусом и зелотами с одной стороны и Иисусом и ессеями с другой, несмотря на
заметные, если не сказать противоречивые, различия, по крайней мере, на
первый взгляд, характеризующие две общины: первые, как мы уже видели, были
агрессивными, придирчивыми, готовыми на любой акт насилия, чтобы защитить
свои убеждения, а вторые - безмятежные пацифисты, отрешенные от всяких
политических стычек. Однако, зелоты, будучи группой политических
заговорщиков, а не религиозной сектой, насчитывали в своих рядах не только
фарисеев, враждебных римлянам, но и много ессеев, способных .доказать свой
патриотизм, когда это было нужно.
Впрочем, связи между зелотами и ессеями явно проявляются в работах
Иосифа, который рассказывает почти все, что сегодня известно о Палестине I
века. Родившийся в 37 году в большой еврейской семье Иосиф бен Меттафий был
назначен губернатором Галилеи в начале бунта 66 года, когда он принял
командование войсками, противостоявшими римлянам. Но, захваченный вскоре в
плен Веспасианом, он изменил своим убеждениям и стал ярым
коллаборационистом, принял римское гражданство под именем Иосифа Флавия и
бросил свою жену ради богатой римской наследницы. Затем он получил от
императора различные щедрые дары, например, личные апартаменты в
императорском дворце и земли, конфискованные у евреев. В 100 году, в год его
смерти, появились первые из его многочисленных хроник. Его книга "Иудейская
война", источник многих позднейших трактатов, предлагает нам подробный
рассказ о восстании, происшедшем между 66 и 74 годами, и о его гибельном
конце, а также об обстоятельствах разрушения Иерусалима, разграбления Храма
и, наконец, о падении в 74 году крепости Масада, находившейся на юго-востоке
от Мертвого моря.
Как и замок Монсегюр каких-нибудь тысячу двести лет спустя, Масада
осталась в Истории как символ героизма, упорства и мученичества народа,
служащего проигранному делу. Последний бастион сопротивления победившему
врагу, эта крепость, как известно, долго переносила, не ослабевая,
многочисленные штурмы римских военных машин; затем, когда ночью пятнадцатого
апреля стало ясно, что враг готовится проникнуть в цитадель через брешь,
девятьсот шестьдесят мужчин, женщин и детей, как и в Монсегюре, предпочли
умереть вместе в крепости, убив себя таким образом, что утром римляне нашли
лишь тела, испепеляемые остатками пламени.
Иосиф сопровождал римские войска на заре шестнадцатого апреля, и вместе
с ними он проник на эту бойню в Масаде. Трое выживших - женщина и двое
детей, спрятавшихся во время этой драмы в сточном желобе крепости, -
рассказали ему об ужасных событиях этой ночи, когда некий Елеазар (Лазарь?),
командующий гарнизоном, употребил, по их мнению, все свое красноречие, всю
силу своего убеждения, чтобы склонить бунтовщиков к признанию жестокой
необходимости умереть всем вместе.
В своей хронике Иосиф Флавий передает нам увещевания Елеазара такими,
какими он услышал их из уст выживших, и эти слова представляют для нас
большой интерес, ибо они констатируют защиту, организованную воинствующими
зелотами; Иосиф употребляет термины "зелоты" и "сикарии". Но главный интерес
этой речи состоит, по нашему мнению, в ее содержании, очень далеком от
традиционной иудейской мысли и, несомненно, отмеченной ессейским и
гностическим влиянием.
Жизнь, а не смерть рассматривается как "бедствие" для человека;
настоящая свобода, духовная, а не плотская, достигается через разрушение
презренной земной оболочки; божественная и истинная природа души
противопоставляется смертному телу, тяжелому и неудобному; первая заключена
во втором, но она вдыхает в него жизнь... Столько элементов, отражающих
недвусмысленно дуалистическую доктрину двух непримиримых начал, управляющих
миром! Будучи полностью ими вдохновлен, Елеазар, призывая к смерти
осажденных в крепости Масада, сравнивает их с мужественными людьми,
спешащими освободить свои души от их плотской оболочки, которой они
совершенно не дорожат, и так желающими достичь вечной жизни, что они
объявляют всем вокруг о своем неизбежном уходе.
Насколько нам известно, сегодня никто еще не подумал о том, чтобы
прокомментировать эти слова; это удивляет и огорчает, ибо они поднимают
множество вопросов. Действительно, никогда раньше ни один иудейский текст не
делал подобного намека на душу, и еще менее на невидимую, бессмертную и
нетленную природу ее. Такое понятие было совершенно чуждо иудейской
традиции, так же как и понятие превосходства духа над материей, связи с
Богом в смерти и осуждения жизни, являющейся делом рук дьявола. Все эти
гностические и дуалистические темы имели другое таинственное происхождение,
и в контексте истории Масады речь могла идти о происхождении только
ессейском.
Однако, если считать по-крупному, то эти речи Елеазара могут быть с
таким же основанием рассмотрены как христианские; не в том смысле, который
это слово приобретет впоследствии, но в том, которое придавали ему первые
ученики Иисуса, готовые, как мы помним из четвертого Евангелия, пойти и
умереть вместе с Лазарем. Надо ли заключать из этого, что некоторые
христиане могли также быть среди героических защитников цитадели, раз мы
знаем, что в ходе этого восстания многие из них боролись против римлян с
таким же пылом, как и сами иудеи? В подтверждение этого вывода добавим, что
многие из "первых христиан" в действительности были зелотами, и это, таким
образом, заставляет думать, что они участвовали в сопротивлении Масады.
Конечно, историк Иосиф Флавий не подразумевает ничего подобного, если
только некоторые намеки не были позже изъяты из его текстов... Можно также с
полным основанием удивляться, что палестинский историк, пишущий в I веке, ни
разу не упомянул об Иисусе, и только в последующих изданиях это имя
появляется, но в форме так соответствующей уже хорошо структурированной в
своих определениях ортодоксии, что вполне можно подумать, будто здесь идет
речь о добавлениях, датирующихся эпохой Константина.
Зато один экземпляр "Иудейской войны" Иосифа Флавия, очень отличающийся
от других, был найден в России. Записанный на старославянском языке, текст
датируется примерно 1261 годом, и автор перевода не кажется ортодоксальным
иудеем, ибо он придерживается очень многочисленных "дохристианских" ссылок.
В этой версии Иосифа Иисус описан как человек, политический революционер и
особенно как "царь, который никогда не царствовал", имеющий "по образу
назореев" черту посередине головы, уточняет текст.
Очень многие и долго опровергали подлинность этого "славянского
Иосифа". Но мы с нашей стороны склонны скорее считать его настоящим и видеть
в нем перевод одного или многих экземпляров произведения историка,
избежавших уничтожения, приказанного Диоклетианом, а затем от ярости
редакторов Константина. В самом деле, к этому выводу нас привели многие
соображения. Какой интерес и кому изобретать "славянского Иосифа"? Его образ
Иисуса-царя был бы с трудом принят еврейской публикой XIII века; а образ
Иисуса-человека до мозга костей не был бы принят христианами того времени. И
наконец, почему у Оригена, толкователя и теолога начала III века, существует
явный намек на версию произведения Иосифа, где автор отбирает у Иисуса роль
мессии? Мы считаем, что, вероятно, именно здесь надо искать настоящие корни
славянского текста Иосифа Флавия.
Гностические сочинения.
Второе восстание против власти Рима, как мы уже знаем, произошло через
60 лет после первого, между 132 и 135 годами. По окончании его все евреи
были изгнаны из Иерусалима, который стал римским городом. Но уже давно
История не интересовалась более Святой Землей, и мы ничего не знаем о
событиях, которые происходили там в течение последующих двух веков; без
сомнения, они не слишком отличались, от "мрачного Средневековья", в которое
была погружена вся Европа.
Если большое число верующих евреев и христиан, тем не менее, осталось в
Палестине, вне Иерусалима, то большая часть их пересекла границы Святой
Земли, унося с собой и рассеивая в своем окружении великие принципы своих
доктрин. Еврейское население, рассеявшееся по всему миру, переживало вторую
диаспору в своей истории, ибо уже за семь веков до описываемых событий они
бежали из Иерусалима, попавшего в руки вавилонян. Что касается христианства,
то оно тоже вышло на широкие дороги, которые должны были привести его в
Малую Азию, в Грецию, в Рим, в Галлию, Англию и Северную Африку. К
сожалению, в каком бы уголке цивилизованного мира ни появлялась община, там
тут же пускала корни своя версия событий, происшедших около 33 года;
бесчисленные, обязательно отличающиеся друг от друга, эти рассказы,
официально объявленные ересями, могли только множиться и развиваться повсюду
в очень анархической манере, несмотря на совместные усилия Климента
Александрийского, Иренея и им подобных.
Некоторые из этих "ересей", согласно общепринятому выражению, исходящие
от очевидцев, заботливо поддерживались набожными и обращенными в ту или иную
форму христианства евреями, другие основывались на легендах и слухах или же
еще на различных верованиях того времени: египетских, греческих или
относящихся к культу Митры. Но в любом случае все они представляли серьезную
опасность для "адептов миссии" и для еще очень неустойчивой ортодоксии.
О них, однако, мало что известно, кроме более или менее ошибочных
сведений, которые распространялись их врагами. Как сообщают последние, эти
ереси тогда делились на два основных течения: тех, кто считал Иисуса Богом,
без каких-либо человеческих качеств или почти без таковых, и тех, для кого
он был всего лишь смертным пророком, немного похожим на такого, каким был
Будда, или каким будет через полтысячелетия Магомет.
Среди самых первых ересиархов[126] фигурирует Валентин,
уроженец Александрии, который провел большую часть своей жизни (136 - 165) в
Риме и считал Птолемея одним из своих сторонников. Претендуя на то, что он
располагал кое-какими "секретными сведениями" об Иисусе, он отказывался
подчиняться римской власти и иерархии, предпочитая им непосредственную связь
с Богом, источник личного знания, доктрину, противоречащую уже действующей
догме, и которая будет объектом самых яростных обвинений Иренея Лионского.
Назовем также Марциона, автора не менее серьезной ереси. Богатый
судовладелец, ставший епископом, он прибыл в Рим около 140 года, но его
учение навлекло на него отлучение от Церкви, последовавшее четыре года
спустя. Действительно, он осмелился установить радикальное отличие "закона"
от "любви", соответственно относящихся к Ветхому и Новому Заветам; мысли,
которые частично обнаружатся спустя более, чем тысячелетие, в таком
произведении, как "Перлесваус". Марцион также был первым писателем, который
составил канонический список книг Библии, откуда он полностью исключил
Ветхий Завет, считая его не соответствующим его идеалу. Впрочем, в ответ на
это Иреней немедленно предложил другой, основу той Библии, которую мы читаем
сегодня.
Третьим великим ересиархом той эпохи был Василид, философ
Александрийской школы, который выражал свои убеждения между 120 и 130
годами. Зная древние Писания и христианские Евангелия так же хорошо, как и
египетскую и эллинистическую мысль, он составил не менее двадцати четырех
комментариев Евангелий, и, согласно Иренею, утверждал самую отвратительную
из всех ересей, а именно: что распятие было обманом, Иисус не умер на
кресте, ибо его место там занял Симон из Сирены.
Ясно, что подобные заявления могли удивлять людей, и однако они
оказались весьма стойкими, так как в VII веке Коран выдвинул такие же
доводы, и в нем тоже Симон из Сирены был тем святым человеком, которого
распяли вместо Иисуса. А ведь это та самая точка зрения, которую мы узнали,
напомним, из таинственного письма англиканского священника, того, который
заявлял, что имеет "формальное доказательство" этой подмены.
И именно в Египте, а особенно в Александрии, втором городе римской
империи, месте встречи всех цивилизаций, горниле бесконечного разнообразия
верований и учений, куда пришли верующие иудеи и христиане после двух
восстаний в Иудее, появились на свет эти первые ереси. Также именно в
Египте, следуя логике, мы должны были найти окончательное доказательство
нашей гипотезы, в тех "Гностических Евангелиях" известных под названием
"Рукописи Наг Хаммади".
В декабре 1945 года один египетский крестьянин, копая землю неподалеку
от деревни Наг Хаммади, что в Верхнем Египте, наткнулся на кувшин из красной
глины, в котором лежали тринадцать пергаментных свитков, завернутые в кожу.
Не подозревая о важности своего открытия, он сам и его семья использовали
большую часть документов на домашние нужды, и это продолжалось до тех пор,
пока, благодаря счастливому случаю, об их существовании не прослышали
эксперты. Один из найденных текстов был продан за пределами Египта,
противозаконно в чисто меркантильных целях; часть из них была приобретена
фирмой "С. Дж. Юнд Фундейшн", и среди них находилось знаменитое Евангелие от
Фомы.
В 1952 году египетское правительство национализировало остаток
коллекции Наг Хаммади, и, девять лет спустя, в 1961, под эгидой ассамблеи
международных экспертов были осуществлены перепись и перевод всех рукописей.
В 1972 году было закончено первое фотографическое издание первого тома, а в
1977, наконец, появился первый английский перевод всей коллекции документов.
Состоит она из небольшого количества библейских текстов; каждый
"кодекс" заключает в себе множество трактатов ярко выраженного гностического
характера, датирующихся, кажется, концом IV или началом V века. Это копии,
оригиналы которых восходят к очень древней эпохе, ибо некоторые из них,
Евангелие от Фомы, Евангелие Истины и Евангелие Египтян, упоминались еще
первыми отцами Церкви - Климентом Александрийским, Иренеем Лионским и
Оригеном. Может быть даже, как считает кое-кто, большая их часть была
составлена до 150 года, по крайней мере, один из текстов кажется более
древним чем Четвероевангелие Нового Завета.
Рукописи Наг Хаммади составляют очень представительный ансамбль из всей
первой христианской литературы, и в этом смысле они находятся в более
выгодном положении, чем Евангелия. Написанные для египетской публики, они не
были объектом переделок и не подвергались никаким изменениям. Прежде всего,
они основываются на свидетельствах из первых рук, на рассказах, собранных
евреями, бежавшими из Святой Земли и, вследствие этого, могущими иметь
счастье знать Иисуса лично. Гарантирующие таким образом верность изложения
конкретных исторических фактов, которую, со своей стороны, не могли
предложить Евангелия, они, на наш взгляд, придают подлинность самым
серьезным событиям.
Следовательно, нет ничего удивительного в том, что эти рукописи, не
подходящие "под догмы новой религии, определенные Римом, подняли яростную
вражду в рядах "адептов миссии". Одна из них, например, не помеченная
никакой датой, "Парафраз Сета", констатирует те самые доводы, которые
использовал еретик, Василид, заявлявший, что Иисус избежал смерти на кресте,
благодаря ловкой подмене.
"Я умер только с виду, - говорит в этом тексте здравствующий Иисус, -
это другой был на моем месте и выпил желчь и уксус. Они побили меня
тростником, но крест на своих плечах нес другой, Симон. На другого надели
терновый венец... А я лишь улыбался их неведению".
В текстах Наг Хаммади в ярком свете предстают и другие уточняющие
детали, не существующие в официальных Евангелиях; таковы некоторые признаки
разногласия между Петром и Магдалеянкой, будущее проявление раскола между
"адептами миссии" и защитниками потомства Иисуса: "Сестра моя, -
действительно читаем мы в Евангелии от Марии, - мы знаем, что Спаситель
любил тебя больше, чем других женщин. Передай нам его слова, которые ты
помнишь, которые ты слышала и которых мы не знаем". Но дальше ученик
вопрошает, не скрывая на этот раз своего возмущения: "Должны ли мы все
слушать ее? Действительно ли он предпочитал ее нам? Может ли быть, чтобы в
наше отсутствие он говорил с женщиной, вместо того, чтобы открыто поговорить
с нами?" - Я верю этому, - отвечает тогда Петру другой ученик, - ибо
Спаситель знал ее лучше, чем кого-либо, и поэтому он любил ее больше, чем
нас".
Впрочем, многочисленные отрывки Евангелия от Филиппа, кажется,
проясняют нам причину этого несогласия между Петром и Марией из Магдалы,
которое удивительно похоже на ревность. Во-первых, намек на свадебную
комнату, в котором любой не преминет увидеть символический образ; но еще
лучше эти определенно ясные строки: "Их было трое, идущих всегда вместе с
Иисусом; его мать Мария, его сестра и Магдалеянка, та, которую называли его
подругой". Подруга? Или же это слово надо перевести как "супруга"? В самом
деле, Филипп не оставляет на этот счет никаких сомнений, когда он
недвусмысленно передает поведение Иисуса по отношению к ней:
"Подругой Спасителя была Мария из Магдалы. Христос любил ее больше, чем
всех своих учеников, и часто целовал ее в губы. Другие ученики, - уточняет
он, - обижались на это, не пытаясь даже скрыть свое неодобрение, и
спрашивали Иисуса: Почему ты любишь ее больше, чем любого из нас? А
Спаситель отвечал в свою очеоедь: Почему бы мне не любить ее больше, чем
вас?"
Не лишены интереса и различные комментарии по этому поводу в Евангелии
от Филиппа: "Нельзя отрицать плоть и любовь. Если вы боитесь их, вы станете
их рабом, но если вы ими злоупотребляете, они поглотят вас и парализуют
целиком" И еще: "Велико таинство брака, ибо без него мир не существовал бы.
Существование мира зависит от человека, а существование человека - от
брака". Наконец, далее: - "Есть Сын человека и есть сын Сына человека.
Господь есть Сын человеческий, а сын Сына человеческого есть тот, кто создан
через Сына человеческого".
14. Династия Грааль.
Так, благодаря рукописям Наг Хаммади, возможность существования прямого
потомства от Иисуса становилась правдоподобной. Действительно, с какой стати
сомневаться в свидетельстве, "гностическом", конечно, но не менее
достоверном и не менее достойном веры в него, чем тексты Нового Завета? По
какой причине нужно отбросить сразу такую версию, даже спорную, как подмена
на кресте, несогласие между Петром и Магдалеянкой, свадьба Иисуса и рождение
"сына Сына человеческого"? Тем не менее, пусть все нас хорошо поймут. Еще
раз повторим, что наш рассказ прежде всего основывается на историческом, а
вовсе не на богословском уровне. Ибо История во времена Иисуса была такой же
сложной, каковой она является и сегодня, и подвергается самым различным
толкованиям.
Как мы предположили ранее, конфликт между Петром и Марией из Магдалы,
упомянутый в рукописях Наг Хаммади, вполне вероятно, был отражением того,
который противопоставил тогда "адептов миссии" потомству Иисуса. Первые, а
не вторые должны были выйти из него победителями, и ход западной цивилизации
оказался из-за этого измененным. Действительно, "слово" будет блистать и
поставит отметку маслом на той части человечества, где, мало-помалу,
монополия на чтение и обучение письму будет принадлежать им, не оставляя
никаких следов семьи Иисуса и впоследствии - никакой возможности установить
хотя бы малейшую связь между ней и меровингской династией.
Победа не была легкой для защитников миссии Иисуса, потому что ереси
продолжали быстро распространяться и после II века, несмотря на все усилия,
принимаемые Иренеем в богословской области и Константином в области
политической, чтобы упрочить юную ортодоксию.
Если все эти ереси немного отличались друг от друга в плане богословия,
то у них было много общих главных факторов: гностические или отмеченные
гностицизмом, они отрицали иерархизированную структуру Рима и проповедовали
личный опыт вместо слепой веры. Дуалистические, они рассматривали добро и
зло скорее как элементы бесконечного космического целого, а не под углом
чисто земных этических понятий. Наконец, Иисус для них был смертным,
родившимся по-человечески от человеческих родителей; быть может, он был
пророком, вдохновленным свыше, но не имеющим ничего божественного, который
умер на кресте или избежал этой смерти. Ставя акцент на человеческой
сущности Иисуса, они ссылались прежде всего на авторитет святого Павла,
писавшего в послании к римлянам: "Иисус Христос, Господь наш, родился от
семени Давидова по плоти".
Но самой серьезной ересью той эпохи, вероятно, было манихейство, смесь
гностического христианства и элементов, заимствованных из культа зороастра и
Митры. Она была делом рук Мани (или, по-гречески, Манеса), родившегося в
Багдаде в 214 году и введенного в очень молодом возрасте в секту персидских
мистиков в белых одеждах, практикующих аскетизм, целибат и крещение. Свою
собственную доктрину Мани начал проповедовать в 240 году и, по примеру
Иисуса, быстро стал знаменитым, благодаря своему искусству целителя и
заклинателя злых духов. Говорили, что он родился от девственницы -
необходимое тогда условие для получения признания божественности, - впрочем,
его называли "новым Иисусом" или же еще Спасителем, Апостолом, Озарителем,
Хозяином смерти, Лоцманом и Рулевым - два последних термина, как мы уже
видели, означают также Навигатора, то есть великого магистра Сионской
Общины...
По мнению многочисленных арабских историков, он написал некоторое
количество работ, предназначенных прежде всего для того, чтобы раскрыть все
то, на что Иисус лишь двусмысленно намекнул. Предшественниками последнего
были Заратустра и Будда; все они получили одинаковое образование, идущее из
одного источника и имеющее основой гностический дуализм, связанный с
великими законами всемирной космологии. Фундамент его доктрины стоял также
на существовании двух противоположных Принципов добра и зла, света и тьмы -
вечный конфликт, смыслом которого, очевидно, являлась человеческая душа.
Как позже катары, Мани верил в перевоплощение и в класс посвященных,
избранных ввиду их привилегированного положения. Для него Иисус был "сыном
Вдовы" (термин, как мы помним, используемый франкмасонами), существом по
сути своей смертным, божественный облик которого был лишь символическим, и
который не умер на кресте, потому что его заменил другой.
Посаженный в тюрьму по королевскому приказу в 276 году, Мани окончил
свою жизнь трагически. Забитый до смерти, с содранной кожей и отрубленной
головой, с искалеченным телом (вероятно, чтобы помешать возможному
воскресению), он был представлен публике. Тем не менее, влияние Мани
пережило это мученичество, и его доктрина, "манихейство", как бы получила
второе дыхание; оно распространилось по всему христианизированному миру с
невообразимой быстротой, и напрасно его пытались уничтожить: оно
противостояло всем атакам, а его влияние прошло в мыслях святого Августина
довольно далеко в Средние Века. Центры манихеев, особенно хорошо
укоренившихся в Испании и на юге Франции, установили в эпоху крестовых
походов тесные связи с итальянскими и болгарскими манихеями, и сегодня
известно, что катары произошли далеко не от болгарских богомилов, как долго
считалось, а имели своими предками первых французских манихеев. Таким
образом, война с альбигойцами была войной с манихейством, и, несмотря на
усилия Рима, слово выжило и через века дошло до нас.
Такой же была и судьба арианства, которое серьезно угрожало
христианской ортодоксии в течение всего ее первого тысячелетия. Появившийся
на свет в Александрии около 256 года и умерший в 335, Арий отрицал
божественную природу Иисуса, признавая его единственно обыкновенным
пророком; Бог, на самом деле, существо уникальное, верховное и всемогущее,
не могло ни войти в плоть, ни страдать и еще менее того подвергнуться смерти
и унижениям - теория, впрочем, имеющая кое-что общее с теориями некоторых
иудаистских сект, например, эбионитов, многочисленных в Александрии и
способных сильно повлиять на ее действие. Добавим, что этот образ Бога,
который не скомпрометировал себя с земным миром, имел тогда большой успех на
всем Западе, потому, вероятно, что он казался более соответствующим
идеальному представлению о высшей божественности.
Собор в Никее осудил арианство в 325 году, и, однако, Константин,
особенно на склоне своих дней, не скрывал своих симпатий к этой еретической
доктрине. Так же было и с его сыном Констанцием, инициатором многочисленных
соборов, результатом которых было изгнание для многих вождей православной
Церкви. В 360 году арианство было близко к тому, чтобы окончательно сместить
римское христианство, прежде чем быть снова осужденным официально в 381
году. Однако, влияние его не прекращало распространяться, и когда в V веке
Меровинги пришли к власти, епископства христианского мира были либо
вакантными, либо арианскими.
Готы, язычники, обращенные в арианство в IV веке, считали себя его
самыми ярыми сторонниками; свевы, аланы, лангобарды, вандалы, бургунды и
остготы тоже были арианами, как, впрочем, и вестготы, которые в 480 году
разграбили Рим и разрушили все христианские храмы. Если накануне пришествия
Хлодвига первые Меровинги были готовы принять какую-нибудь религию, то это,
конечно, было христианство Ария, которое исповедовали их ближайшие соседи -
вестготы и бургунды.
Впоследствии христианство стало полновластным хозяином в Испании, в
Пиренеях и на юге Галлии, где нашла себе убежище семья Иисуса.
Следовательно, вполне уместно думать, что благодаря законам вестготов-ариан,
ей нечего было бояться никаких преследований, и что она, наоборот, смогла бы
породниться с местной знатью, прежде чем слиться с франками, чтобы породить
Меровингов. Этому, впрочем, существует доказательство - некоторые семитские
имена в вестготской королевской семье, например. Бера, отец второй жены
Дагоберта II, имя, которое много раз возвращается в вестготско-меровингскую
генеалогию, пошедшую от Дагоберта II и Сигиберта IV. Со своей стороны,
Церковь также считала, что сын Дагоберта был обращен в арианство, - гипотеза
вполне правдоподобная, ибо, несмотря на пакт, подписанный Римом и Хлодвигом,
все Меровинги благосклонно относились к этой религии, а Хильдерик, между
прочим, никогда не пытался скрыть своего к ней отношения.
Если арианство не было враждебно иудаизму, то оно не было враждебно и
исламу, который в VII веке пронесся словно метеор по небу религий. Как для
первого, так и для второго, Иисус, упоминаемый в Коране более тридцати раз,
был ни кем иным, как пророком, таким же, как Магомет, глашатай и посланник
высшего Бога, но совершенно человеческое существо. Наконец, как Василид и
Мани, Коран открыто заявляет, что Иисус не умер на кресте: "... Они не убили
его и не распяли, но на их глазах его заменили двойником". И некоторые
мусульманские комментаторы исламского текста добавляют, что Симон из Сирены
занял его место на кресте; другие упоминают событие, пережитое Иисусом,
который присутствовал в качестве зрителя при распятии другого, спрятавшись
за выступом стены, - версия, совпадающая с той, что изложена в рукописях Наг
Хаммади.
Иудаизм и Меровинги.
Не нужно уточнять, с какой силой и с каким убеждением, будь то ценой
кровавых расправ, все вышеназванные ереси утверждали человеческую и смертную
природу личности Иисуса. Но ни те, ни другие никогда не были в состоянии
формально доказать свои утверждения. Кроме намеков, встречающихся в
рукописях Наг Хаммади, ничто в действительности не могло в бесспорной манере
показать возможность наличия прямого потомства Иисуса. Конечно, можно было
бы, и не без причины, предположить также, что некоторые очень древние
документы, архивы или генеалогии систематически уничтожались в ходе
многочисленных расправ, учиняемых над теми, кто пренебрегал авторитетом
Рима; даже насилие и ярость Церкви по отношению к ним, не подчеркивали ли
они ее страх через посредство подобных "отклонений" увидеть, что на свет
выходят некие неудобные для нее истины, прежде чем убедить и воссиять?..
Что касается нас, то у нас было все также не больше средств найти
доказательство существования прямой связи Иисуса в I веке и Меровингами в IV
веке - время, когда они появились в Истории. Следовательно, нам надо было
снова искать в самом зачатке этой династии.
Но и тут, на первый взгляд, жатва не обещала быть обильной. Конечно,
имело место рождение легендарного Меровея, двойное происхождение которого,
безусловно, символизировало союз двух династий; но это "заморское чудовище",
эта рыба, была ли она заключительным доказательством? Имеется еще пакт,
подписанный Хлодвигом и римской Церковью, но где именно можно было найти
конкретные следы? Что же касается предполагаемой священной и божественной
крови Меровингов, можно ли действительно отождествлять ее с кровью Иисуса?
Какая особенная, признанная связь существовала между этими двумя
потомствами? Было ли известно только то, что иудеи тем или иным способом
повлияли или отметили ход истории Меровингов, и не в этом ли направлении мы
должны были в первую очередь вести наши поиски?
Конечно, меровингские короли не были антисемитами. Они принимали под
покровительство евреев, несмотря на протесты Рима, и, не колеблясь,
роднились с ними. Более того, их сотрудничество с ними, их благожелательное
к ним отношение не нужно доказывать, ибо евреи обладали большими земельными
владениями, особенно на юге Галлии, где они держали рабов и слуг-христиан, и
занимали высокое положение в королевском окружении, что прекрасно доказывает
широту их внедрения. Это согласие - и это важно отметить - было, впрочем,
единственным примером во всей Западной Европе до лютеранской реформы, но,
как мы увидим далее, евреи и Меровинги имели определенное количество других
общих особенностей, достаточных самих по себе, чтобы объяснить их связи.
Мы помним, что Меровинги не имели права стричь волосы из-за
чудодейственной силы, которая им приписывалась. То же самое было и с
назореями из Ветхого Завета. Самсон был назореем, и Иисус, возможно, тоже,
как и его брат Иаков.
В королевской семье Меровингов и среди ее родни также встречается
определенное число чисто еврейских имен. В 577 году брат короля Хлотаря II
был назван Самсоном; Мирон "Левит" - граф Безалу и епископ Жеронский; одного
графа Руссильонского звали Соломоном, а еще один Соломон становится королем
Бретани. Что же касается имени меровингского аббата Элизахара, то не
является ли оно искаженным именем "Елеазар", или "Лазарь"? Даже имя
"Меровей" имеет ближневосточное происхождение[127].
Впрочем, благодаря многочисленным бракам Меровингов с вестготами,
еврейские имена все больше распространяются, так что можно задать вопрос: не
были ли вестготы евреями? Кроме того, замечено, что историки той эпохи равно
используют названия "гот" и "еврей", особенно на юге Франции и на испанской
границе, где располагались главные еврейские общины; этот регион, официально
называемый Септиманией, часто, кроме того, назывался Готией, и эта путаница,
поддерживаемая сознательно, для многих делала невозможным отличие между
собственно евреями и готами, называемыми евреями. К счастью, некоторые из
них открыто носили семитские имена, которые позволяли их идентифицировать,
например, Бера, свекр Дагоберта, сестра которого вышла замуж за человека по
имени Леви.
Но ни еврейские имена, носимые Меровингами и вестготами, ни их общая
вера в магическую силу их волос не были достаточными, чтобы по-настоящему
убедительно доказать эту реальную и бесспорную связь.
Зато некая деталь показалась нам в этих обстоятельствах очень
интересной, и эта деталь касалась Салического закона. Королевская династия
Меровингов, вышедшая, как мы видели, из племени франков, сначала подчинялась
тевтонским законам. Приспособив затем эти законы к своим новым нуждам, она
узаконила и кодифицировала его по примеру римлян таким образом, что в конце
V века это право стало памятником франкского законодательства, известного
под именем Салического закона. Тем не менее, мы настаиваем на том факте, что
этот Салический закон в своей основе был племенным тевтонским законом, то
есть предшествующим появлению римского христианства в Западной Европе. В
течение следующих веков оно, впрочем, оставалось официальным правом
Священной Римской Империи, противостоящим церковным законам, провозглашаемым
Римом, и было вплоть до лютеранской реформы причиной яростных нападок со
стороны рыцарей и германского крестьянства по отношению к католической
Церкви, которая открыто их игнорировала.
Целая глава Салического закона - сорок пятая, названная "De
Migrantibus"[128] - долго интриговала и интригует до сих пор
специалистов по франкским текстам.
Как указывает название, глава содержит статьи и условия, разрешающие
"кочевникам" оседать и получать гражданские права, но по единодушному
мнению, ее источник не был салическим кодексом, а ее происхождение бьюо
совсем другим. Но каким же? Были выдвинуты различные гипотезы, и недавно
открыли, что этот текст был прямой производной иудейского права, и что самое
важное - одной из глав Талмуда. Так, Салический закон, по крайней мере
частично, и это доказано, происходил из самой сердцевины традиционных
иудейских законов, показывая этим, что Меровингам, авторам кодификации, не
только были известны иудейские тексты, но что они имели к ним доступ.
Септимания.
Тем не менее, мы вынуждены были признать, что этого открытия, на том же
основании, что и других, и каким бы интересным оно ни было, все равно не
достаточно для доказательства существования потомства Иисуса на юге Галлии,
которое затем породнилось с Меровингами. А так как эта эпоха не принесла нам
никаких определенных доказательств, то нам нужно было снова искать в другом
месте, быть может, в истории той династии, которая ей непосредственно пришла
на смену.
Действительно, мы помним, что меровингский род, замещенный на троне
Каролингами, не исчез окончательно, а выжил на юге Галлии, в независимом
княжестве Разес, которое существовало уже сто пятьдесят лет под управлением
знаменитого Гиллема де Желлона. И если, как мы уже видели, он был великим
героем своего времени, а также героем эпопеи Вольфрама фон Эшенбаха
"Виллехальм", то он был прежде всего членом семейства Грааль, и именно в его
собственном окружении мы должны были найти, наконец, новые и определяющие
элементы, отсутствующие в нашем повествовании.
Среди владений Гиллема де Желлона, расположенных на северо-востоке
Испании, были Пиренеи и древний регион Септимании, ставший Разесом. Между
VIII и IX веками Разес был поделен на три графства: Каркассон, Нарбонн и
Ренн. Вспомним, что княжество было населено многочисленными еврейскими
колониями, которые в VI и VII веках поддерживали самые сердечные отношения
со своими вестготскими правителями, а те были тесно связаны с арианскими
христианами, так что их равно называли "готами" и "евреями".
Однако с 711 года положение евреев в Септимании начало серьезно
ухудшаться. Дагоберт II был убит, а его потомки были вынуждены жить,
скрываясь, в районе Разеса, вокруг Ренн-ле-Шато. Быть может, франкский трон
был занят еще представителями боковых ветвей меровингской династии, но
настоящая власть отныне была в руках майордомов, будущих Каролингов,
которые, мало-помалу, создавали при поддержке Рима свою собственную
династию. Некоторые вестготы, обращенные в католичество, начали преследовать
евреев, которые тут же среагировали, открыв объятия маврам, новым хозяевам
Испании.
Испанским евреям неплохо жилось при мусульманских законах, они занимали
важные административные должности в таких городах, как Гренада, Толедо и
особенно Кордова. Европейская торговля, получавшая живейшее одобрение, снова
начала процветать, и живущие в гармоническом единстве иудейская и исламская
мысль расцветали в атмосфере взаимного уважения и согласия.
В начале VIII века мавры перешли через Пиренеи и проникли в Разес, где
они были хозяевами приблизительно с 720 по 759 год, недалеко от Редэ (Ренн),
где, скрываясь, жили внук и правнук Дагоберта II. Разес, ставший в то время
самостоятельным мавританским княжеством, со своей собственной столицей -
Нарбонном, зависимый от Кордовского эмирата, мог, таким образом, стать
основным пунктом начала нашествия на север, а затем на франкские территории,
простирающиеся до Лиона.
Но Карлу Мартеллу, майордому и деду Карла Великого, остановившему
продвижение врага, к 738 году удалось заставить мавров отступить до
Нарбонна. Потом, напрасно попытавшись осадить город, прекрасно защищаемый
маврами и евреями, он выместил злобу за неудачу на окрестностях столицы,
которые он полностью опустошил.
Однако, в 752 году его сын Пепин Короткий заключил множество союзов с
местными сеньорами, и франки стали хозяевами Восточного и Северного Разеса.
Только Нарбонн еще семь долгих лет сопротивлялся их осаде - настоящий клин,
вбитый в грудь каролингской власти, который необходимо было срочно выбить.
Пепин и его последователи, сознающие эту слабость, попытались всеми
доступными им средствами оправдать и узаконить свои действия. Они вступили в
союз с выжившими членами свергнутой королевской династии, затем, как мы
видели, придали новое значение церемонии коронования, благодаря ритуалу
помазания, прерогатива на совершение которого принадлежала лишь Церкви,
делающей королей. Но, как считают некоторые историки, у этого ритуала имелся
и другой аспект: франкская монархия была лишь ответом, если не продолжением
иудейской монархии Ветхого Завета - крайне интересная мысль. Действительно,
почему Пепин, узурпировавший меровингский трон, захотел оправдать себя и
свою династию с помощью символа, заимствованного из библейских времен? Не
потому ли, что до него смещенная династия использовала тот же символ?
Итак, Пепин Короткий оказался перед лицом двух основных проблем: с
одной стороны - упорное сопротивление Нарбонна, а с другой - необходимость
устраивать свое новое положение согласно с его библейскими
предшественниками. И тогда он разрешает обе проблемы, сообщает профессор
Артур Цукерман из Колумбийского университета, подписав в 759 году договор с
еврейским населением Нарбонна. Город признал его в какой-то мере
последователем ветхозаветных царей и поддержал в борьбе с сарацинами; взамен
франкский монарх даровал евреям Септимании землю и царя, отвечавшего
их;надеждам.
И в этом же самом году еврейское население Нарбонна резко повернулось
против своих мусульманских союзников, уничтожило их и открыло ворота
цитадели осаждавшим ее франкам. Спустя некоторое время евреи признали Пепина
своим сюзереном, а он, в свою очередь, как и сообщал, основал В Септимании
иудейское княжество, подчиняющееся только его власти, то есть практически
самостоятельное. В Восточном и Северном Разесе был назначен король, который
в романах назван Эмери или, согласно некоторым документам, Теодорих; или
Тьерри, по крайней мере, с тех пор, как он занял свое место среди франкской
знати. А Тьерри, или Теодорих, был младшим сыном Сигиберта V и отцом Гиллема
де Желлона, формально признанным Пепином и халифом Багдадским как
"принадлежащим к царскому роду Давида".
О Теодорихе известно немного, и мнения на его счет очень расходятся.
Большинство считает его потомком Меровингов, а профессор Цукерман видит в
нем уроженца Багдада, одного из багдадских "беженцев", потомков евреев,
осевших в Вавилоне со времен плена. Если только, конечно, этот "беженец" из
Багдада не имел ничего общего с Теодорихом и прибыл оттуда единственно,
чтобы посвятить нового царя, а потом их перепутали, ведь, как говорит все
тот же профессор Цукерман, "западные беженцы" имели кровь более чистую, чем
восточные.
Кто же были эти "западные беженцы", если не Меровинги? И почему потомок
меровингского рода был призван царем евреев, главой еврейской общины и
членом царского дома Давида, как это было в случае с Теодорихом, если
Меровинги, хотя бы частично, не были евреями? Разочарованные двойным
предательством Церкви, освятившей убийство Дагоберта II и пришествие новой
династии, не решили ли они сознательно отвернуться от Рима и связать себя
вновь со своей древней верой, как это уже сделал Дагоберт II, женившись на
Гизеле, дочери вестготского принца, носившего семитское имя Бера?
Как бы то ни было, став правителем еврейского королевства Разес,
Теодорих, или Тьерри, доказал свою мудрость, женившись на Альде, сестре
самого Пепина, тетке Карла Великого; в течение последующих лет он занимался
только благосостоянием своей страны, увеличившейся за счет земель,
дарованных Каролингами, и другими, принадлежащими Церкви, которые ему были
пожалованы, несмотря на протесты папы Этьена III и его последователей.
Сыном Теодориха, ставшим в свою очередь, царем евреев, был Гиллем де
Желлон, граф Барселонский, Тулузский, Овернский и Нарбоннский. Как и его
отец, он был Меровингом, а также евреем, и к тому же царской крови, ибо его
принадлежность к дому Давида была признана не только Каролингами и халифом,
но и, несмотря на некоторую неуверенность, самим папой.
Еврейское происхождение Гиллема сегодня не оставляет никаких сомнений,
несмотря на многочисленные попытки Истории заставить об этом забыть.
Впрочем, ему был посвящен настоящий романтический цикл, где он фигурирует
под именем Вильгельма, принца Оранского: он бегло говорит на древнееврейском
и арабском языках, а его эмблема, идентичная эмблеме "беженцев" с востока -
лев племени Иуды, который сам был предком дома Давида и, следовательно,
Иисуса. Наконец, Гиллем, прозванный "кривоносым" или "крючконосым", даже во
время военных действий всегда устраивался так, чтобы соблюдать субботу и
иудейский праздник Святых Даров. По этому поводу Артур Цукерман справедливо
замечает, что летописец, которому мы обязаны отчетом об осаде и падении
Барселоны, по всем пунктам придерживается еврейского календаря: "Герцог
Вильгельм Нарбоннский и Тулузский, - уточ...
