Степан Павлович Злобин. Остров Буян
страница №15
..., когда говорил он с народом: увлеченный резкостью Томилыи Гаврилы, он не сдержался и сам сказал, что посадские должны сидеть у
расправных дел с воеводами не хуже дворян: "Окольничие и дворяне нас за
людей не чтут; видывали мы их в бане, и нет никакой отметины - ни хвоста, ни
копыт, такие же человеки, как мы".
Вся площадь загоготала и зашумела. От того все и пошло: кузнецы
закричали обрать его во всегородние старосты, и весь народ согласился.
- Черт дернул там меня за язык! - признал Мошницын Захаркину правду.
- Дальше не затащил бы тебя Томила Иваныч с Гаврилой! Гаврила Левонтьич
нравом-то крут и горяч, словно конь норовистый: понесет с горы - и себя
погубит и воз в прорубь! А Томила Иваныч и вовсе сновидец некий: мыслит всю
Русь поднять, да в советники царские норовит, чудачина!
- Отпрукнем! - солидно сказал кузнец, невольно взглянув на свои
богатырские почерневшие руки и как бы натягивая вожжи.
- К тому и веду! - одобрил его Захарка. - А вовремя тпрукнешь - и себя
сохранишь и воз от погибели сбережешь!
- Эх, и вправду, Захар, ты, как свой, в дому: Якунька молод, Алена -
девица, чего с нее спросишь, а с тобой побеседовал - и на сердце легче! -
сказал Мошницын.
- Много чести, Михайла Петрович! Молодой я еще, умишком слаб, а коли
ладно чего умыслю, так то по любви к тебе... и к семейке твоей, - словно бы
несмело и со смущением добавил Захар.
4
Иванка стоял охотником от своей улицы в ночном карауле у Петровских
ворот, когда к кострам, у которых грелись все караульные, с Московской
дороги подъехало на рысях два легких возка и десяток вооруженных всадников.
Одетый в медвежью дорожную шубу дородный и важный седобородый всадник в
высокой бобровой шапке, но сходя с седла, сунул старшине караула проезжую
грамоту.
Толпа караульных стрельцов и посадских в нагольных бараньих тулупах с
высокими лохматыми воротниками сбилась у фонаря, осветившего грамоту.
- "Едет во Псков на воеводство окольничий князь Василий Петрович княж
Львов по указу великого государя царя Алексея Михайловича... а с ним
диак..." - читал вслух Иванка по приказу стрелецкого пятидесятника Прохора
Козы.
Многие из толпы постарались рассмотреть всадника. Какой-то посадский
нахально поднес к самому лицу его вздетый на рогатину свой фонарь. Никто не
снял шапки.
- Куды же нам два воеводы, один и то лишний! - выкрикнул кто-то из
толпы караульных.
- Слыхал государь, что не ладите вы с воеводой, вот и послал меня в его
место, - добродушно пояснил второй всадник, моложе возрастом и поскромнее
одетый, выезжая вперед на белом коне и пристально разглядывая освещенную
фонарями, необычную для караула разномастную толпу.
Он старался придать словам своим выражение простоты и дружелюбия. Видно
было, что воевода он, а первый, седобородый, в медвежьей шубе, всего только
дьяк.
- Ретив ты, князь, ночью скакать! Не боишься? - двусмысленно спросил
Прохор Коза.
- Чего ж страшиться! Царских посланцев бог бережет! - бодро ответил
воевода, стараясь не показать робости перед толпой. Шуба его распахнулась,
из-под нее при свете огней сверкнули воинские доспехи.
- Неравно конь ногу сломит либо сам шею свернешь... не дай бог... того
и страшиться! - дерзко пояснил стрелец.
Толпа караульных захохотала.
- Молчать, мужики! - приподнявшись на стременах, властно выкрикнул
воевода.
Десяток оробевших провожатых окружили плотней своего господина, бряцая
оружием.
- Проводите меня в воеводский дом, - приказал новый воевода караульному
старшине.
Тогда, не затевая свалки и не вступая в споры, Прохор Коза дал ему
провожатым Иванку, которому наказал после тотчас бежать сообщить Томиле
Слепому и земским старостам, не тревожа города вестью и никому ничего не
рассказывая, кроме Мошницына и Гаврилы.
Уже сообщив Томиле и Гавриле Демидову о приезде незваного гостя, Иванка
пустился бегом к кузнецу в Завеличье.
У дома Михаилы он остановился и, прежде чем постучать, придержал рукой
сердце...
На его стук откликнулась из сеней Аленка, и внезапно он позабыл, для
чего был послан. Он слышал только ее голос и представлял себе, что вот она
стоит тут же, рядом, отделенная от него лишь дверью, и голос его дрогнул,
когда он тихо ответил:
- Аленушка, я тут, Иван.
Он услыхал, как щелкнул железный запор в дверях, и Аленка открыла ему.
Она стояла одна.
- Спятил ты! Полуношник! Я чаяла - брат Якунька: тот тоже гоняет
ночами, как ты... - прошептала она.
- Аленушка, горлинка! - тихо ответил Иванка.
Он хотел обнять ее, но она отшатнулась.
- Бачка услышит, - шепнула она, стыдливо запахивая шубку, накинутую
прямо на холстяную сорочку, - и холодно... К бачке ты?
- Аленушка, радость моя! - шепнул он.
Она настойчиво повторила вопрос.
Иванка вспыхнул. Несмотря на мороз, он почувствовал, как загорелись
щеки и уши.
- К кому же, как не к батьке! Я не Захарка - ночами ходить к тебе!..
В тот же миг, как с его языка соскочили эти слова, Иванка был бы уже
готов бежать на край света за ними, чтоб их вернуть. Он хотел сказать, что
любит ее, что ее никогда не уступит Захарке, что бякнул с обиды на то, что
она холодна, но он не успел: она распахнула дверь из сеней в избу.
- Бачка, проснись! К тебе! - крикнула звонко Аленка.
Она тоже хотела сказать не то. Она поняла Иванку. Девичья стыдливость
толкнула ее от него, от желанного, жданного столько времени. Если бы он
остался таким, как был! Но он вырос и возмужал. Перед ней стоял уж не
прежний мальчишка Иванка, а широкоплечий и рослый "жених"... и она
смутилась.
- Захару что ночью ходить, как татю?! Жених - он и днем придет! -
сказала Аленка в ответ на его слова и снова окликнула: - Бачка!
- Аленка, постой, не зови! - умоляюще прошептал Иванка.
- Кто там? - крикнул кузнец, в темноте скрипнув лавкой.
- Иван прибежал, - ответила Аленка.
- Сбирайся, идем скорей! Царь нового воеводу прислал! - неестественно
громко, с каким-то надрывом крикнул Иванка.
- Ну?! Кого же? Где он? У ворот? - спокойно спросил Михайла.
- Пошто - у ворот! Пустили в город, а меня послали к тебе.
- Я вмиг. Постой, - ответил Михайла, шагнув назад в избу.
Аленка скользнула за ним. Иванка стоял один в темноте...
С кузнецом они быстро шагали по молчаливому Завеличью. Все еще спали, и
только кое-где по дворам лаем заливались собаки на ранних прохожих... Иванка
по пути торопливо рассказывал, как прискакал воевода и показал в воротах
царскую грамоту, но, плохо соображая, что говорит, он путал. Михайла его
переспрашивал, и Иванка о трудом отвечал...
Это было первое волнение любви. Он думал и раньше, что любит Аленку,
что хочет на ней жениться, но даже тогда, в пасхальную ночь, когда повторял
ей бессчетно: "Христос воскресе!" - даже тогда он не был так сильно охвачен
волненьем, как в этот предутренний час, когда сам по-дурацки обидел ее и,
быть может, совсем навсегда ее потерял...
- Иван, ворочайся в кузню, подручные нужны. Работы гора! - по дороге
сказал Михайла.
"В кузне работать - стало, и в доме бывать и Аленку видеть!" -
мелькнуло в уме Иванки.
- Сабли ковать? - спросил он, стараясь казаться совсем равнодушным.
- Ишь, воин тоже! Пошто тебе сабли?! Ковать - чего надо... Ныне мне
самому недосуг, станешь с Уланкой работать.
- Чего ж не идти! - степенно ответил Иванка.
- Ин завтра с утра приходи, - указал Михайла. - Жить станешь дома,
харчи мои...
Но Иванка не думал о том, чьи харчи. Ему казалось сейчас, что он может
прожить и совсем без хлеба, лишь бы видеть Аленку, лишь бы найти часок,
чтобы ей сказать, что обидное слово само сорвалось неволей, что она навеки
ему мила и желанна, что он без нее умрет...
5
Одноглазый сторож приказной избы, иногда при нужде выступавший
помощником палача, Пронька Хомут даже радовался мятежу: во-первых, ни
воевода Собакин, ни приказные не ходили в съезжую, и он мог спокойно на воле
чеботарить. Во-вторых, он знал, что за бунтом последует умиротворение и
тогда будут многих пороть, а когда у палача много работы, то его зовут
подсоблять. Это дает ему лишний доход. Чтобы увеличить в будущем заработок,
он ходил к Рыбницкой башне на сходы "смечать", кто заодно с "кликунами".
Когда же не было схода, Пронька Хомут починял сапоги и чеботы для своей
семьи и по заказу:
Он ожесточенно приколачивал старый каблук, когда в сенцы сторожки вошел
невысокий, седеющий, богато одетый человек.
- Жена есть? - строго спросил он Проньку.
- Есть, государь мой, - ответил сторож, кланяясь, хотя и не знал, с кем
говорит.
- Дети?
- Пятеро, - поклонился сторож.
- Вот так кривой! - одобрительно усмехнулся вошедший. - Младшему сколь
годов?
- Десять, государь.
- Всех разослать - и робят, и хозяйку, и сам беги созывать приказных, -
властно сказал незнакомец, - духом были бы тут! Скажи - окольничий и воевода
князь Василий Петрович Львов указал быть не мешкав...
- Слушаю, князь воевода! - обалдело поклонился Пронька, который ничего
не слыхал о приезде нового воеводы. - А ты нешто тут ждать станешь? Я тебе
съезжую отворю, государь.
Хомут хлопотливо снял с пробоя съезжей избы огромный тяжелый замок.
Новый воевода по-хозяйски вошел и брезгливо осмотрел помещение.
- Хозяйку не посылай за приказными - сам беги да робята, а хозяйке вели
полы вымыть. Срам развели! - строго сказал воевода.
- Слушаю, князь воевода!
Хомут убежал.
Воевода Собакин не успел распродать воеводского добра. Смена ему пришла
из Москвы нежданно - царь прислал нового воеводу, ожидая, что он крепко
возьмет в руки всех бунтовщиков и заставит их покориться.
Князь Василий Петрович хотел показать свое мужество и решительность:
приняв от Собакина пороховые и городские ключи, он велел ему собираться в
Москву, а сам один отправился в съезжую избу. Этим хотел он доказать, что
никого не боится, про себя же рассчитывал, что в одиночку не очень
приметно... Но на дверях съезжей избы он увидел замок. Только во дворе
стояли стрельцы, охраняя каменную клеть, где были положены деньги Нумменса.
Увидев замок, воевода спросил у стрельцов, где сторож, и вошел сразу к
Проньке в сторожку...
Жена одноглазого уже мыла полы, когда явились первые двое подьячих.
- Бесстыдники! - заорал на них воевода, и оба бухнулись на колени. -
Пошто по домам хоронитесь, тараканья порода?
- Смилуйся, князь воевода! Старших нет в приказе, а малым что по себе
делать!
- Жалованье государево жрете, - продолжал воевода, - значит, сидеть
надо. Не ваше дело больших судить. Приходи да болваном сиди, а сиди! Ишь
ты!..
Приказные стояли на коленях. В это время вошли еще двое.
- Еще срамники! - заорал громче прежнего князь Василий Петрович.
Взглянув на двоих, стоявших на коленях, вновь пришедшая пара подьячих
тоже бухнулась на колени.
- Запорю всех вас, бунтовщиков! - бушевал воевода. - Посулы да помины
брать - вы! Жалованье государево жрать - вы! А в съезжей избе в урочное
время быть - так не вы?!
Робко вползали один за другим подьячие и становились рядком на колени.
Между тем сторожиха домыла избу до самых приказных, подтерла вымытый пол и
поклонилась подьячим, стоявшим на коленях.
- Вы б на чистое перешли, государи мои, я б тут подмыла.
Один за другим подьячие перешли на чистый, еще сырой пол и снова рядком
выстроились на коленках. А воевода сидел на краю стола, тыча в пол палкой,
шумел:
- Лежебоки вы все, дар-мо-еды!.. Недаром у вас и в городе гиль...
Дураки посадские, что всех вас дубьем не побили...
- Ба, чего тут творится! - звучно сказал, входя, Гаврила Демидов.
- Сказывали, что воевода новый, ан сам протопоп обедню тут служит! -
воскликнул с деланным изумленьем Прохор Коза.
- Цыть! - выкрикнул князь Василий Петрович, соскочив со стола и палкой
ударив о пол.
Он узнал стрелецкого десятника и вспомнил, как ночью смирил его
окриком.
- Тише, отец протопоп, мы тебе не приказные на коленках валяться! -
остановил воеводу Гаврила.
- А кто же вы таковы? - запальчиво спросил князь.
- Ты прежде с вежеством себя назови - кто сам ты есть, архиерей ли, поп
ли какой? - спросил Томила Слепой, выступая вперед. - Обряд у тебя чудной...
Мы чаяли, в цареву избу идем к воеводе, а куда попали - не ведаем: ни
церковь тебе, ни застенок... Кто ж ты таков?
- Окольничий царский, а ваш воевода, князь Василий Петрович княж Львов,
- отпечатал воевода.
- Долго молвлено! - ответил Прохор Коза. - Ну, здравствуй, князь
воевода! А мы - миряне псковские, да вот с нами всегородние старосты -
Гаврила Левонтьич Демидов да Михайла Петрович Мошницын, а пришли по
градскому делу к твоей воеводской милости.
- Что там за дело? - сбавив тон, спросил воевода.
- Неловко: на съезжую избу-то не похоже, а кали тут церковь, то про
мирское негоже сказывать. Вели прежде своим холуям с коленок подняться, -
возразил Гаврила.
- Ты мне что за указ?
- Я не указ, да гляжу, не так ты, князь, починаешь. Воевода Собакин,
дай бог ему поскорее царство небесное, эдак же починал, и ты по Собакину
починаешь. Худо не стало б!
- Вставай вы все, дармоеды, - обратился воевода к подьячим, - да все по
местам - и, не мешкав, за дело!
Подьячие кинулись занимать места у столов.
- Ну, что такое? - спросил воевода, обратившись к вошедшим. - Как тебя
там... ты, староста, сказывай.
- Зовут меня Гаврила Левонтьев Демидов, а пришли мы к тебе от всего
мира просить зелья, свинцу да ключей городских.
- Пошто вам? - спросил воевода, не ожидавший такой просьбы. - Против
кого вам зелье?
- А против кого, то мы сами ведаем, - спокойно, с достоинством ответил
Гаврила.
- Вы ведаете, да я не ведаю, а ключи у меня. Вот и спрашиваю - противу
кого свинец? У великого государя нашего Алексея Михайловича и с Литвой и с
немцами мирно - пошто вам пороху снадобилось?
- Покуда, князь воевода, ключи у тебя, да не станет их у тебя, -
вмешался Коза. - Ты сказываешь - с немцами мирно, а нам и те - немцы, кто с
Москвы по наши головы будет!
- Изменницкие слова молвил, царский стрелец! - возразил воевода. - Ты б
допрежь стрелецкий кафтан скинул.
- Ты бы с нас рад поскидать и порты, воеводушка, - отозвался другой
стрелец, Иван Колчин. - Да прежде, брат ты мой, князюшка, с тебя порты
снимем, будет с тобой хороводиться! Не лясы точить пришли - сказывай, даешь
зелье?
- Не дам!
- Ин сами возьмем, - твердо молвил Гаврила.
- Задавишь меня, тогда и возьмешь, - откликнулся воевода.
Гаврила равнодушно пожал плечами:
- Ну что ж, задавлю, коли хочешь, - не жалко, никто не заплачет!
- Сбирать? - спросил тихо Прохор Коза Томилу.
- Сбирай, - так же тихо кивнул Томила Слепой.
Один из посадских вышел из съезжей. Старосты продолжали препираться с
воеводой. Он не сдавался.
- Не смеете вы меня задавить. За то государь спросит, - сказал он вдруг
и поперхнулся словом: с Рыбницкой площади загудел сполох.
- Горит чего-то? - нерешительно и тихо сказал воевода с некоторой
надеждой, что пожар отвлечет людей и прервет эту сцену...
- Воеводская спесь горит, - ответил ему Прохор Коза. - За зельем да за
свинцом собирается мир на поклон к тебе, князь Василий Петрович.
- Что ж, насильством возьмете. Добром не дам, - сказал Львов
растерянно, - а сила солому ломит.
Он едва успел сказать эти слова, когда толпа зашумела под окнами
съезжей:
- Зелья давай! Зелья, свинцу!
- Где новый воевода, давай сюда!
- Что ж, князь воевода, может, к народу пойдешь толковать на крылечко?
- с ехидцей сказал Прохор.
"Хоть удавись тут!" - подумал Львов про себя.
- Аль, может, с нами добром сговоришься? - спросил стрелец, хлопнув его
по спине.
Воевода подернул плечом. Ему было не по себе.
Однако прежде отдачи ключей он потребовал стрелецких голов, казачьего
голову и городового приказчика и поручил им контроль над ключами от пороха и
свинца, сделав вид, будто он отдал ключи не мятежной толпе, а служилым
людям. Народ толпой побежал к зелейным погребам получать пищали, свинец и
порох, словно во время обороны города от подступивших врагов.
- Ну, князь воевода, как тебя величать, не упомнил, - сказал Гаврила. -
Тесно у тебя всем, и сести негде. То перво пойдем к нам в гости, во
Всегороднюю избу. Там еще об делах с тобой потолкуем.
- Непригоже царскому воеводе... - заикнулся было князь, но веселый
стрелец Прохор его перебил:
- Идем, идем, там пригожей - под столами никто не сидит, на коленках не
ерзают - все по-людски... - Он снова хлопнул воеводу по спине, словно шутя,
но так, что тот покачнулся.
Воевода понял, что еще один такой шлепок - и все равно придется пойти.
Он сдался.
В сопровождении десятка вожаков восставшего Пскова и окруженный сотнями
горожан, воевода был отведен и посажен в подвал под стражу, а еще через час
тот же веселый стрелец доставил к нему отца и сына Собакиных.
- В Москву собрались, вишь, уехать, ан дороги-то ныне грязны! Пускай
тут с тобой посидят, князь Василий Петрович, уж ты им дозволь. Обсохнет,
тогда и ехать. Да и тебе-то так веселей, - сказал Прохор. - Я бы сам с тобой
побалакать остался, да вишь, недосуг!
И, громко смеясь своей шутке, Прохор ушел, стуча сапогами по
лестнице...
Иванка возвратился в кузню к Мошницыну. В городе нарастало небывалое.
Город готовился к обороне, и в кузницах начали ковать воинскую сбрую.
Кузнецы порубежного Пскова всегда хранили предания о том, как их искусство
во времена осады служило святому делу обороны. В этом была их гордость, их
ремесленная честь. И когда Михайле Мошницыну в Земской избе сказали, что на
кузню его возлагается изготовлять наконечники копий и сабли, он не посмел
возразить.
После работы в кузне Иванка с Якуней, не заходя домой, направились в
город.
На берегу Великой толпа посадских в пестрых тулупах, кафтанах и шубах
строилась ратным строем с пищалями, рогатинами и бердышами. Стрелецкий
десятник кричал им слова приказов. Это были "новоприборные" из посадского
люда.
Гаврила Демидов по совету с Козой указал обучать их наскоро ратному
делу, чтобы быть готовыми и встать на защиту города, когда приспеет пора.
Иванка и Якуня были возбуждены, громко смеялись, с озорством толкали
друг друга и задевали прохожих, грозясь посадским девчонкам обнять их
черными от копоти, угля и железа руками. Девчонки с хохотом разбегались,
кидались снежками, взрослые люди ворчали на озорных юнцов...
У Всегородней избы оба парня, остепенившись, умылись снегом, поправили
шапки и опояски и, отряхнув снег, налипший к ногам, взошли на крыльцо.
- В стрельцы? - приветливо воскликнул Захар, увидев друзей, и снова
склонился к работе, выписывая ярлык для пожилого кожевника, пришедшего
записаться вместе с двоими юными сыновьями.
- Ну, давай: "Яков Михайлов, сын кузнеца Мошницына, от роду лет -
осьмнадцать..." - смеясь, произнес Захарка и взялся за чистый ярлык. -
Саблю, чай, хочешь привесить? - весело спросил он.
- Чего ж не привесить?! Ты ведь привесил! - сказал Якуня.
- Тебе к лицу будет с саблей - лицом румян, пригож, как девица! -
насмешливо поддержал Захарка.
"Посадский", - вписал он.
Якуня зарделся и стал еще больше обычного похож на Аленку.
- В конные, что ли, писать? - подмигнул Захарка и, не дождавшись
ответа, в углу ярлыка поставил большое "С", что означало "стремянный". -
Держи, стрелец, - сказал он, протянув ярлык.
- Ты тоже в стрельцы? - спросил он Иванку.
Захар пододвинул поближе чистый листок и писал, бормоча: "Иван Истомин,
сын звонарев, от роду лет..." Вдруг он остановился.
- Постой-ка, Ваня. Ты ведь не вольный... Ты ж из владычных людей.
- Врешь! Макарка хотел в холопы меня, а я не холоп. Я - гулящий! Кой я
владычный, коль в кузне посадской тружусь?
- Верно, - в задумчивости сказал Захар. - Ну, погоди. Смотри, ярлыков
бы никто не касался. Я - мигом.
Захарка вышел в соседнюю горницу. Иванка ждал.
Вошел Захар с недописанным ярлыком.
- Нельзя, Иван, - сказал он. - Я дворянина спрошал, писать ли холопов и
трудников монастырских, - он не велит.
- Ты б воеводу бежал спрошать! - вспыхнул Иванка. - Мне что дворянин!
Мне старосты земски указ, не дворяне!..
- Ну-ну, не ори, не ори! Не в конюшне! Тот дворянин от старост посажен
к прибору стрельцов да по ратным делам. Молвил "нельзя" - и нельзя! Эк все
холопы сбегут во стрельцы. Кто же работать в холопстве станет?!
- Где старосты земски? - со злостью воскликнул Иванка.
- Нету во Всегородней. Утре придешь - и будут! - сказал Захар.
Он разорвал ярлык, на котором начал писать Иванку, и обратился к
вошедшему парню.
- В стрельцы? - как обычно, спросил он.
Якуня ждал у крыльца.
- Пошли за ружьем! - весело крикнул он, махнув своим ярлыком.
- Иди к чертям! - оборвал Иванка, и, сорвав на Якуне обиду, с болью в
горле он, не оглядываясь, бросился прочь от Земской избы.
На другой день Иванка, оставив работу в кузне, явился в Земскую избу к
Гавриле.
- Дядя Гавря, вели Захарке меня приписать в стрельцы.
- Ишь, возрос воевода! - усмехнулся Гаврила. - Чего же тебя не писать!
Под носом, глянь-ка, темнеет чего - не сажа! Пишись, пишись!..
- Он не пишет, - мрачно сказал Иванка.
- Пошто?
- Дворянин не велит какой-то. Сказывает - ты, мол, холоп и нельзя во
стрельцы!
- Ишь ты, дело какое!.. Какой дворянин сказал?
- А я знаю?!
- Захар! - громко окликнул Гаврила.
Захарка вбежал.
- Пошто не пишешь Ивана в стрельцы? Кто не велит?
- Иван Чиркин. Ты сам наказал его слушать, а он не велит холопов
писать... Посадских - писать, а холопов не мочно.
- Да я, Гаврила Левонтьич, ведь я не холоп. Макарий корыстью хотел меня
ставить в трудники, а записи нет на меня. Я гулящий... Какой я холоп!.. - с
обидой и горечью заторопился Иванка.
- Постой, воевода, постой, не спеши, - остановил его хлебник. - Ты,
слышь-ка, иди да работай, а завтра во всем разберемся. Чай, хочешь не ты
один!..
- Были еще у тебя холопы? - спросил Гаврила Захарку.
- С десятка два было, а станем писать - прознают и побегут отовсюду, -
ответил Захарка.
- Ступай, Иван, разберемся. Завтра скажу, не горюй! - утешал Гаврила.
Но Иванку не успокоил его степенный и ласковый голос. Он уже не пошел в
кузню, а возвратился домой.
Взглянув на него, бабка сердцем почуяла над любимцем невзгоду.
- Что стряслось, голубочек? - спросила она. - Что ты черен, как туча?
- То и черен - где б жернова взять, не знаю...
- К чему тебе жернов?
- Веревку на шею да с жерновом в воду!
- Ох, господи Сусе! Да что ты! Обидел кто?
- Все Захарка проклятый! Повсюду Захарка!
- А мы краше сосватаем, Ваня, - успокоила бабка.
- Да я не об том...
- Об чем же, Ванюша? Уж ты мне скажи. Кто лучше бабушки присоветует!
Вместе рассудим.
И слово за словом бабка выпытала его обиду.
- Все минется, Ваня. Правда на свете всегда победна!
Захватив кошелку, словно идя на торг, бабка направилась во Всегороднюю
избу.
Оба старосты были на месте.
- Чего же вы с малым творите, бессовестны люди! - воскликнула бабка
входя.
- Что стряслось, Лукишна? - спросил кузнец, ничего не слыхавший о том,
что случилось с Иванкой.
- Не тебе бы спрошать, не мне ответ держать, - отрезала бабка. -
Пригрел ты змея за пазухой. Сказывают, и дочку ему же прочишь.
- Кому дочку прочу? К чему тут дочка в земских делах! - огрызнулся
Мошницын.
- Все к одному: обижаешь Ивана, а того-то балуешь! Захарка твой,
ненавистник Иванушкин, злобу держит на малого. А в чем тут Иванка винен, что
девке люб!.. Ликом румян, волосами кудряв дался и умом взял, и силой, и
вежеством, а что твой Захарка? Недаром робята с мальства прозвали Пан Трык:
зипун-то нарядный, а разум, вишь, с пятнушком - с равными сварится и старших
не почитает... Не-ет, Иван не таков!..
- Да ты что, свахой, что ли, пришла, кочерга? Не к месту! - со злостью
сказал кузнец. - Нет иного дела, как Ваньку хвалить, так ступай отсюда.
- Ка-ак так "ступай", всегородний староста?! Да куды ж ты меня,
горожанку псковскую, из Земской избы гонишь! Что же мне, на съезжую к
воеводе за правдой ходить?! Неправду в Земской избе творишь, а за правдой на
площадь? Не те времена: я на площадь пойду, своею рукой во сполох ударю. С
дощана закричу народу, как ты с Захаркой измену копишь. Я те дам "кочерга"!
В земском месте да старухе охальное молвишь!..
Все бывшие в Земской избе побросали дела, обратясь к бабке.
- Постой, Лукишна, не горячись, не надсаживай печень - сгодится, -
вмешался хлебник. - Ты толком сказывай, чего ради пришла?
- Того ради и шла, чтобы правды добиться. Ты сам рассуди, Гаврила
Левонтьич: али Иван кафтан посрамит стрелецкий? До смерти на правде стоять
будет - в том и взрощен! Сызмала правду любить обучала. Али, мыслишь, он в
чем оробеет? Ирода Ваську Собакина и огнем палил, и водой мочил, и за глотку
давил. Ну-ка, кто другой на беспутника, на обидчика покусился? Немца кто
поймал на Великой? А ныне ему и "спасибо" от мира: иди, мол, не надобен!
- Во-он ты про что! - наконец догадался хлебник.
- Во-он про что! А ты думал? И сказываю - измена!
- Какая же в том измена? - спросил Гаврила с едва заметной усмешкой.
- А такая! Владыка измену на город творил? Творил. Иванкина бачку в
железы продал? Продал! А Захарка Ивана владычным холопом пишет! Где же
правда? Пошто его во стрельцы не берут? Захарка у вас своеволит! Он, вишь,
старостам земским указ. Своего-то умишка у старост не вдосталь?.. Аленка
молоденька девка - и та разумеет лучше...
- Ты вот что, старуха: ты дочь мою не срами! - оборвал кузнец.
- Мне срамить?! Да кого, Алену? Срамить?! Да издохни я разом на
месте!.. Такую жену бы Иванушке - и умерла бы спокойно! Не в бачку дочка
далася: не девка - жемчуг бурмитский! - кипя негодованием на кузнеца,
разливалась бабка. - Тьфу, да что я, старая! Не к тому сейчас слово, -
спохватилась она. - Во стрельцы-то Ивана писать укажи Захарке, Гаврила
Левонтьич!
- Указал уж, Лукишна, пусть приходит, - сказал Гаврила, - никто
перечить не станет.
- Указа-ал? - удивилась бабка. - Чего ж ты молчишь, бесстыдник! Пошто ж
я слова золотые на ветер пущаю! Так, стало, идти Ивану?
- Идти, Лукишна, идти, - подтвердил хлебник.
Воротясь с пустой кошелкой домой, бабка взъерошила кудри любимца.
- И все-то ты попусту плел, неразумный!.. Иди да пишись во стрельцы -
никто тебе в том не перечит! - сказала она и радостно расцеловала питомца.
6
- Напрасно спорили во Всегородней над челобитьем - загинула грамота
наша. Раз челобитчиков похватали да заковали в железы, то и грамоту нашу
бояре хитростью изолживят, а государь ничего и ведать не будет о наших
нуждах, - говорили во Пскове. - Надо нам новое челобитье писать государю,
просить его правды.
И земские выборные снова сошлись для составления челобитной.
- Мы отсель пишем, лишнее слово сказать страшимся, а недруги наши в
Москву коробами лжу возят, на город клеплют. Писать так писать уж сплеча обо
всех нуждишках. Половинничать нам не стать! - уговаривал Прохор Коза
собравшихся для составления новой грамоты.
Середние и меньшие люди стали теперь хозяевами всего города, и дворяне
да большие посадские не смели уже шуметь, как в первые дни. Выборные
обратились к Томиле.
- Пиши, Томила Иваныч, всю правду: пусть ведает государь, каково
житьишко народу под воеводской силой. Пиши сам, как ты знаешь. Человек ты
книжный и худо не сделаешь, а мы припись дадим! - говорили выборные меньших.
Но были и робкие, осторожные люди, которые удерживали составителя
челобитной от излишней смелости, и Томила не спорил с ними, боясь нарушить
единство, которое установилось в городе и казалось ему дороже всего.
- Есть слух, что бояре пошлют на нас войско, а буде придется сидеть
осадой, то все спасенье наше в единстве, - сказал Томила Гавриле Демидову.
Каждый вечер Томила "чернил" дома новую статью, чтобы утром прочесть ее
во Всегородней избе земским выборным.
"О воровском, государь, ни о каком заводе и мятеже ни у кого совету в
твоем городе Пскове не было и ныне нет же, - писал Томила. - А воровской
завод - от богатого гостя Федора Емельянова и воеводы Никиты Сергеевича,
окольничего Собакина. Федор Емельянов со своим подручным Филипкой Шемшаковым
хлеб дорожит, а воевода ему потакает. Федор с немцами пирует у себя в дому и
советы держит, а воевода тому не перечит. А про что с торговыми немцами
советуют, и того, государь, нам и всему граду неведомо, а немцы, государь,
исстари обманщики - сколь раз подо Псков войной приходили... И многие,
государь, бывали побоища около города Пскова в засадах и в пригороцких
уездах, и ныне знать, где те побиенные почивают".
В Земской избе подымались с мест посадские люди, стрельцы, пушкари,
попы - все говорили свои нужды, и Томила писал их жалобы.
Он писал о том, чтобы в городе впредь окольничим, и воеводам, и дьякам
во всяких делах расправы чинить "с земскими старостами и с выборными людьми,
да чинить по правде, а не по мзде, не по посулам". "А воеводам в лавках
безденежно товаров не брать и работать на себя ремесленных людей безденежно
не заставляти. А стрелецкого и пушкарского жалованья воеводам не половинить.
А приезжих немцев в градские стены не пускати, дабы не могли они стен и
снаряда вызнать".
Псковитяне также просили царя в своем челобитье, чтобы указал собирать
с посадских людей подати не по старым писцовым, а по новым дозорным
книгам{383}, "в коих промыслы и торговли указаны подлинно".
Под конец просили они посадить в тюрьму за воровство Федьку Емельянова
и его подручного - площадного подьячего Филипку Шемшакова, не продавать
немцам хлеба из Пскова и прислать для сыска во Псков великого боярина Никиту
Ивановича Романова, который "тебе, праведному государю, о всем радеет и о
земли болит".
Челобитную подписывали всем городом, и мало было людей, которые
отказались поставить свою подпись.
- Сила, сила в единстве, Левонтьич! - твердил Томила, радуясь сбору
подписей. - Да надо нам еще между городами единство. Пошлем по всем городам
список нашего челобитья: стоим-де в таких статьях, да и вам стоять на таких
же, и по всем городам народу стоять на той правде - и недругам нашим той
правды не сокрушить!.. А перво пошлем брату нашему Новгороду во Всегороднюю
избу...
Когда выбрали новых челобитчиков, во главе которых ехал дворянин
Воронцов-Вельяминов, Томила задумал перехитрить московских бояр: чтобы
грамота дошла до царя, он написал ее точный список и, по совету Козы, отдал
верному городу человеку - казаку Мокею.
- Скачи, Мокей, в день и в ночь. На Москве разыщи боярина Никиту
Ивановича Романова. Добейся его увидеть. Никому иному, окроме его, не давай
столбец, токмо боярину в руки. Моли на коленях, пусть примет. Другие бояре
изменны. Борис Морозов с товарищи грамоту переймут - изолживят. А боярин
Никита Иванович недаром в чести у московских людей. Он правду любит. Слышь,
Мокей, никому иному не дай.
- Уж надейся, Томила Иваныч, - тряхнув упрямой рыжей головою, ответил
казак. - Ни жены, ни детей у меня. Один человек на свете живет - он себе
волен. Никого не страшусь и дойду, добьюсь видеть боярина.
- Поспеешь прежде челобитчиков?
- Я с Дона! Пусти на коне татарина и донского казака - татарин
отстанет!..
Казак ускакал.
Второй список Томила писал для Новгорода.
- Вот ты пишешь, Иваныч, к новгородцам, - сказал Гаврила. - А как тебе
ведать их беды? Может, у них нуждишки совсем иные, и они челобитье иное
пошлют государю.
Томила качнул головой.
- Одни скорби, одни недуги по всей Руси, и целить их одним снадобьем, -
сказал он. - Вишь, чего пишет Панкратий Шмара из Новгорода. Никто не научал
новгородцев, а так же содеяли, как у нас: хлеба немцу не дали вывозить, и
немца схватили, и листы у него выняли, и деньги под стражу поставили. Да
пишет, что богатого гостя Стоянова двор подожгли и житниц его пограбили...
Да помысли только: митрополита своего всем городом били за изменны дела, как
у нас Макария.
- А чья же возьмет, Томила Иваныч? - спросил хлебник.
- Коли крепко стоять по всем городам, то наша возьмет. Пишут
новгородцы, что будут стоять во всем до смерти. Боярин Хованский пришел на
них из Москвы. Держатся против боярина, не устрашились...
Беседу их перебил ворвавшийся бомбой Прохор Коза:
- Томила Иваныч, Гаврила Левонтьич! Окольничий с дьяком прискакали из
Москвы!
- Ой, много в Москве окольничих! Этак у нас их садить - и тюрьмы не
хватит, - с усмешкой заметил Гаврила. - Куды его отвели?
- Спрашивал окольничий, какой лучший дом в городе. Указал ему Федора
Емельянова дом. Туды они и поехали. А в проезжей грамоте писано, что едут по
государеву указу для тайного дела, а припись у печати - боярина Бориса
Ивановича Морозова.
- Чего же ты его в Омельянова дом пустил? Он, может, какую от Федора
тайную грамоту в город привез! "Для тайного дела"! У нас все дела во Пскове
не тайны, а явны, - укорил Томила.
- Куды же его девать, Иваныч? - спросил Коза.
- А, черт с ним, пусть там сидит! Да глаз с него не спускать, с кем
будет водиться, - сказал Гаврила. - Захарка Осипов тут ли?.. Эй, Захар! -
громко позвал он.
Захарка вошел.
- Тайное дело есть до тебя: у Омельянова палаты походишь вечером, с
девицей с какой ни есть посмеешься, а глаз держи на воротах. Окольничий с
дьяком из Москвы прискакали. Куды пойдут, кто к ним ли придет - гляди пуще!
Спишешь всех, кто пойдет.
- Уж посмотрю, Гаврила Левонтьич!
- Иди.
Поздно вечером Прохор Коза проехал по улице мимо дома Емельянова.
Захарка стоял с какой-то девушкой у самых ворот Федора. К ночи его сменили
двое стрельцов, вооруженных саблями и пистолями. Им дан был наказ никого не
пускать со двора, ни во двор.
Поутру большая толпа псковитян окружила дом Емельянова. Слышались
выкрики, насмешки.
В выбитые и выдавленные в первый день восстания окна летели с улицы
камни. В окнах не показалось ни души.
Наконец из ворот вышел дворянский слуга.
Его окружила толпа.
- Ты, малый, чей будешь?
- Окольничего князь Федора Федорыча Волконского человек.
- Куды идешь?
- Послал господин в съезжую избу.
- В съезжей нет никого. Мы тебя сведем к земским старостам во
Всегороднюю.
- А мне что, куды ни сведете!
И толпа, окружив слугу, привела его в Земскую избу.
- Мой господин, князь Федор Федорыч, указал отвесть ему для постоя иной
дом. В Емельянова доме стоять не можно: людишки псковские шумят, камнями в
окна мечут, - сказал слуга.
- Скажи своему князю, парень, что мы его княжих дел в Земской избе не
ведаем. Пришел бы чин чином в Земскую избу, поведал, зачем приехал, проезжую
грамоту явил бы да иные грамоты, буде есть. Тогда и дом ему отведем по чину
и званию. А может, он и не князь, а лазутчик какой иноземский - почем нам
знать! - сказал Томила Слепой.
- Как не князь?! - возмутился парень.
- Да ты не шуми. Может, князь - нам как знать. А может, и ты с ним
лазутчик и оба вы для изменных дел. Станем огнем пытать, и признаетесь сами,
- вставил Гаврила.
Парень перекрестился.
- А ты не бойся. Иди скажи князю. Он сам рассудит, как быть, - успокоил
Слепой.
Пока шла беседа в Земской избе, некоторые из провожатых псковитян вошли
в избу и слушали весь разговор. Они любопытной гурьбой проводили малого от
Земской избы обратно ко двору Емельянова.
Когда Волконский и бывший с ним дьяк Герасим Дохтуров выехали было из
ворот, толпа горожан удержала их.
- Воротись, люди добрые, на конях не пустим скакать - не в Москве. Пеши
ходите.
Волконский помнил, как был он бит во время соляного бунта такой же
толпой, и покорился.
За князем шла сзади гурьба посадских. По дороге еще приставали люди, и
шли все вместе. Когда же окольничий миновал Всегороднюю избу, народ
заволновался:
- Эй, князь, не туда пошел!
- Тут она, Всегородняя! - крикнули за спиной.
Герасим Дохтуров хотел отвечать, но Волконский остановил его.
- Молчи, Герасим. Пускай себе каркают, а ты словно не слышишь, - шепнул
он дьяку, и оба едва заметно прибавили шагу.
- Князь! - крикнули сзади.
- Упал в грязь! - поддержал второй голос.
Раздался сзади пронзительный свист в три пальца. Волконский держался,
чтобы не оглянуться, но дьяк оглянулся и увидал, что впереди посадских за
ними бежит толпа ребятишек и передний из них уже метит в него снежком. Дьяк
вобрал голову в плечи, и снежный комок миновал его, но залепил ухо князю.
- А-а-а! - заорали ребята, и еще несколько снежков попало в голову,
спину и плечи Волконскому и дьяку.
- Только донес бы господь до Троицкого дома, а там в соборе схоронимся,
- сказал дьяк.
Они шагали теперь насколько возможно быстро, но Троицкий дом был еще
далеко впереди.
Ребятишки настигли их и лупили в упор снежками и комками навоза.
- Не обернись, - хотел удержать Волконский, но дьяк уже повернулся и
стал отбиваться палкой.
Обрадованные сопротивлением, ребята с визгом кинулись в свалку. Дьяк
был обезоружен, и детвора дергала его теперь безнаказанно за полы и за
длинные рукава.
- Стой, дьяче, - сказал мужской голос, - идем в Земскую избу.
Волконский оглянулся, и, увидев, что дьяка схватили, подобрал длинные
полы, и помчался бегом.
- Братцы, ведите того, - раздались голоса за его спиной, - а мы
длинного схватим.
Князь Федор Федорович бежал, тяжело дыша. За ним мчался румяный
Федюнька, двенадцатилетний Иванкин брат. Он ловко гвоздил окольничего
жесткими снежками по шапке, каждый раз попадая так, что снег сыпался за
ворот. Они пробегали мимо свечной лавки, когда из сторожки вышел Иванка.
- Федька, ты куда? - окликнул он брата.
- Князя ловим! - радостно крикнул Федюнька и запустил новый снежок так
ловко, что сбил с Волконского шапку. Федюнька подхватил ее и кинул хозяину в
голову.
- Имай, имай! - кричала сзади ватага посадских.
Иванка тоже пустился в погоню.
Волконский пробежал мимо архиепископского дома, мимо воеводского двора
и вбежал в Троицкий собор. Ребята отстали у паперти, не смея бежать в
церковь.
Погоня с шумом ввалилась в собор. Непривычно громко отдавались под
просторным куполом пустой церкви простые голоса с обыденными, немолитвенными
словами:
- Куды ж он схоронился?
- Ишь заскочил, как мышь в нору!
- Тут он! - крикнул Иванка из алтаря, куда вбежал вслед за князем.
- Тащи его к нам! Всем-то в алтарь негоже! - отозвались из толпы.
- Веду! - крикнул Иванка.
В алтаре послышалась возня, что-то упало, и через миг Иванка вывел
окольничего из боковых дверей алтаря за длинную рыжую бороду.
Оба они были встрепаны и тяжело дышали. Лицо Волконского перекосилось
от боли и злобы. Нарядная сабля его торчала у Иванки под мышкой. Сходя с
амвона, Волконский выронил шапку. Кто-то поднял ее.
- Там грамотка. Грамоту выронил, эй! - окликнули сзади.
Волконский рванулся за грамоткой, но Иванка дернул его покрепче за
бороду.
- Тпру, балуй! - прикрикнул он, развеселив окружающих и заставив
пленника смириться.
Посадский парнишка поднял бумагу и подал. Иванка, не глядя, сунул ее за
кушак.
Большая толпа стрельцов и посадских с копьями, рогатинами и топорами
ждала их у паперти.
С Рыбницкой площади уже разносился голос сполошного колокола, собирая
народ ко всегороднему сходу.
Когда в Земской избе обыскали Дохтурова, при нем нашли царский указ о
том, как следует "смирять псковское мятежное беснование".
- "Дву человек: Томилку Слепого и Гаврилку Демидова казнить смертью, -
читал с дощана на всю площадь Томила Слепой, - да четверых воров и пущих
заводчиков по дорогам повесить, и тех воров имяны Мишка Мошницын, Никитка
Леванисов - мясник да стрельцы Прошка Коза да Максим Яга. А остальных воров
по сыску, колько человек доведется, велети в торговые дни бити кнутом
нещадно да посадить в тюрьму... А для вычитки того нашего указу собрать на
Троицкий двор к архиепископу Макарию дворян и детей боярских, стрелецких и
казачьих голов, и казаков, и стрельцов, и земских старост, и посадских
лучших и середних".
- А меньших, нас, не звали? - насмешливо крикнули из толпы.
- Меньшие не надобны - одни богаты нужны во советах! - отозвался второй
голос.
- Эй, рыжий, сколь человек в тюрьму вкинешь да кнутьем бить станешь? -
кричали Волконскому.
Иванка вынул из-за кушака записку, оброненную князем в церкви. В ней не
оказалось ничего, кроме имен тех из псковитян, кто стоял поближе к Земской
избе.
Народ потребовал читать и эту записку. Ее прочитал вслух с дощана
Иванка. Кроме имен, уже названных в царском наказе, был длинный список.
- "...Стрельцы Никита Сорокоум, Муха, Демидка Воинов, два
брата-серебряники Макаровы, беглый человек боярина Бориса Ивановича
Морозова, портной мастер Степанка, казак Васька Скрябин, звонарев сын
Истомин беглый владычный трудник Иванка, Георгиевский с Болота поп Яков,
стрелец Иовка Копытков..." - читал Иванка.
Толпа грозила оружием, кричала при каждом имени своих лучших
заступников. И только стрельцы да земские выборные охраняли окольничего от
яростного гнева толпы.
- Кто тебе дал грамоту с именами? - спросил Гаврила.
- Неведомый человек пришел, дал грамоту да убег, - ответил окольничий.
- Не вракай, сказывай правду! - крикнул ему Захарка. - Сказывай лучше,
князь Федор Федорович, кто тебе грамотку дал? Смотри, велит народ под пытку
тебя поставить.
Волконский разорвал ворот и вынул золотой крест с груди.
- Вот крест целую: не знал никогда того человека раньше! - воскликнул
он. - Не бывал я в вашей городе прежде. Никто мне неведом.
- По письму угадать можно, чья рука, - предложил Иванка.
- Кажи, - сказал Захарка, - я знаю все руки! - и взял у Иванки грамоту.
Он долго смотрел на бумажку и вслух заключил: - Пустая затея! Письмо и
письмо - на все руки схоже... Хоть на мою - и то! - И как бы для того, чтобы
все осмотрели и убедились, он передал грамотку стоявшему у дощана в толпе
стрельцу Ульяну Фадееву.
- А что же, может, и ты писал, недаром весь вечер стоял у дома, -
серьезно сказал Иванка и тут только сообразил, что почерк казался ему все
время знакомым. - Ты писал! - внезапно выкрикнул он.
Но народ принял это за шутку, и все кругом засмеялись. Засмеялся и сам
Захарка.
- Уж не ты ли писал? - спросил он Иванку и подмигнул.
Но Иванка был уверен теперь, что почерк не чей иной, а Захаркин. Это
были те самые хвостатые буквы, которые Иванка так ненавидел.
- Где грамотка? - крикнул он, подскочив к Ульяну Фадееву.
- Ему, что ли, отдал, - равнодушно кивнул стрелец на соседа.
- А я - тому, - указал тот еще дальше.
Иванка бросился спрашивать дальше, но грамотки не было: она пошла по
рукам и пропала в толпе.
- Братцы, грамоту скрали! Захар писал, братцы! Ей-богу, Захар! -
закричал Иванка в растерянности и отчаянии.
- Он у тебя лошадь, что ли, с конюшни свел аль невесту отбил? - с
насмешкой спросил Фадеев.
- Может, ты сам написал, чтоб за Аленку помститься! - крикнул стрелец
Сорокаалтынов.
- Неладно, Ваня, - кротко сказал Захарка, - ино дело наш спор за
девицу, ино земски дела. Не путай!
Хлебник поднял руку, прерывая шум и крики.
- Скажи сам, князь, не сей ли к тебе приходил? - спросил он
Волконского, указав на Захарку.
- Тот не молод был, - возразил окольничий.
- Что зря-то слушать пустых брехунов! - оборвал Мошницын, раздраженный
упоминанием Аленки на площади, перед толпой. - Кабы грамота не ровна была
всем, то как бы читали? Зато один пишет, а все читают, что буквы одни. Как
по ним угадать!..
- Иди, Иван, с дощана. Заработал от князя саблю - и баста! - с досадой
и нетерпением указал Коза.
Сдерживая обиду, Иванка спустился в толпу. Допрос Волконского
продолжался, но Иванка не слышал расспросных речей. Он думал лишь об одном:
как доказать, что записку писал Захарка.
- Неладно, Ваня! Аленка тебя пуще прежнего любит, - сказал Якуня,
увидев его в толпе. - Вечор про тебя спрошала, пошто не пришел обедать...
Захарке бы в обиду лезть да клепать бы, а не тебе!
- Уйди, а не то вот и дам!.. - озлился Иванка.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
1
Свойственник Ордина-Нащекина, у которого остановился он в Москве, жил в
небольшом достатке. Для приезжего стольника у себя в дому отвел он светелку,
где Афанасий Лаврентьич сидел часами над чертежом города Пскова с окрестными
монастырями, обдумывая до мелочей ход осады и всякие хитрости, какими
способней бы одолеть мятеж, упорно готовясь к тому, что так или иначе, а все
же добьется он увидать царские очи и говорить с царем и убедить его, что
лучше, чем его, Афанасия, не сыскать ни советчика по псковскому делу, ни
воеводы для приведения в покорность мятежного города.
Вдруг в светелку, где стольник сидел в одиноких и трудных думах, вошел
молодой богато одетый красавец.
- Дозволь, Афанасий Лаврентьич, сударь, холопишку боярскому слово
молвить, - вежливо обратился он от порога.
- Кто таков, молодец? От кого? - вскинув глаза, спросил стольник. -
Что-то ты не холопска обличья!
- Ильи Данилыча Милославского стремянный, Первушка Псковитин, - скромно
назвался гость.
- С чем пришел, Первой? Боярин прислал по меня?! - обрадованно спросил
псковский стольник.
- Слыхал, Афанасий Лаврентьич, что ищешь ты ход к государю по
псковскому делу. И я об том же болею. Прикажи, пожалуй, и завтра боярин
пришлет меня за тобою.
- Что плетешь?! Как я боярину прикажу!
- Не боярину - мне прикажи. А уж боярин сам тебя видеть захочет. Опричь
моего боярина кто к государю введет тебя без мешкоты! За покой державы душою
болеет боярин Илья Данилыч... А когда говорить с ним станешь, примолви
словечко, что ранее знал во Пскове Первушку и де ранее чуял, что из мальца
взрастет муж разумный...
- А ты, холоп, я гляжу, волю взял на боярской службе! - одернул
стольник. - Язык распустил!
- Возле умных людей набираюсь, сударь, - скромно сказал гость. - Пошлет
меня боярин с тобою, сударь, мятеж покоряти, то я тебе пособлю, а сам от
тебя черпну разума. Тебе ведь в город не влезти, а мне, холопишку,
проскочить, что комаришке влететь! Письмо ли кому велишь отдать али так, на
словах, - во всем буду исправен.
- А кого ты во Пскове знаешь?
- И заводчиков пущих ведал мальчонкой: Козу, да Гаврилу-хлебника, да
Копыткова, Захара Осипова, подьячего, Шемшакова из площадных подьячих, а из
великих людей Василия Собакина, воеводского сына, да и всех его слуг... А с
Василием-стольником хотел я добро совершить: посадский извет для него
расстарался, добыл, да, вишь, оплошал воеводский сын, в дороге пображничал и
припоздал с изветом!
- Стало, твоих это рук?! - уже с живым интересом спросил стольник. - Ты
извет послал воеводе?
- Оплошал Василий! - грустно сказал Первушка. - А то бы, бог дал, не
быть бы и мятежу. Прихватили бы кликунов!..
- А ворам не продашься? - строго спросил стольник.
- Что ты, сударь! Я в милости у боярина. Не всяк дворянин от него ласку
видит, как я. На той неделе мне молвил сам, что таков разумный холоп и
дворянского званья не посрамил бы. Неужто же от воров мне ждать лучшего!
Рыба ищет, где глубже!
- А башку потерять не страшишься, коли воры признают?
- Как бог будет милостив, сударь! А пошлет бог удачи, то и государь
своей милостью не оставит! На том живем. Кто добра не желает державе своей
да чуточку и себе добришка!
Афанасий весело рассмеялся:
- Ну добро, Первой. Проведи к боярину. Уж я тебя не забуду!
2
Афанасий Лаврентьич Ордин-Нащекин все же добился свиданья с царем через
царского тестя, боярина Милославского. Он высказал государю все свои мысли
по поводу восставшего Пскова и теперь скакал царским гонцом с посланием к
боярину Хованскому. Вместе с ним, слегка приотстав, ехал посланный
Милославским для тайной службы боярский холоп Первушка.
Ордин-Нащекин сумел убедить царя в том, что помощь его необходима
Хованскому в борьбе против псковских мятежников. Царь посылал его как
нужного и полезного советчика к боярину. Только что возведенный в чин
окольничего, недавний стольник, кроме грамоты, вез изустный тайный наказ
царя, что было великой честью и служило знаком доверия. Окольничий знал, что
царская грамота требует от Хованского во избежание кровопролития в Новгород
не входить, а, приблизясь к нему, послать к мятежникам с уговорами.
Но вести, мчавшиеся навстречу царскому гонцу, говорили о том, что он
запоздал с царским наказом: народ по дорогам рассказывал, что, с барабанами
и распустив знамена, боярин Хованский ринулся в бой и вломился в
новгородские стены. Вначале Ордин-Нащекин не верил "дорожным вракам", как
звал он слухи, но "враки" все более крепли, а войска Хованского не было
видно.
Проскакав до глубокой ночи, пристав ночевать в деревушке и выехав с
первым лучом рассвета, окольничий заметил в рассветном тумане на пригорке
толпу людей при дороге. На всякий случай он ощупал пистоль за пазухой и
разобрал поводья. Первушка при этом внезапно отстал.
- Эй, где ты там? - крикнул Ордин-Нащекин.
- Подпруга чего-то... - отозвался Первушка.
Окольничий сдержал коня.
- Вот чего, малый, я, слышь, тебя плетью подпружу! Царское письмо у
меня. Ну-ка, живо скачи вперед ведать, что там за люд.
- А вдруг, осударь Афанас Лаврентьич, там шиши придорожны, тогда что? -
сказал Первой.
- Да сабля на поясе у тебя к чему? - возмутился окольничий.
- Вишь, их сколь - что тут сабля! - отозвался Первой.
- Стой, кто едет?! - крикнули впереди.
- Дворянин в боярина Хованского стан! - откликнулся Ордин-Нащекин,
держа наготове пистоль, и тронул коня.
...
