Любовь Федоровна Воронкова. В глуби веков
страница №6
...а Александр покинет Египет?Неужели придется терпеть до того благословенного дня, когда Нил начнет
разливаться? До летного солнцестояния еще не так близко. Но зато уж тогда
македонянам придется уйти. Нил затопит землю так, что города и селения
окажутся стоящими на островках. Где же помещаться армии?
Великое божество Нил, дающее жизнь и спасающее от нашествия чужих!..
Все эти дни, среди путешествий по стране, дел и забот Александра не
оставляла мысль: как же провозгласить себя здесь, в Египте, сыном бога?
В детстве он не раз слышал таинственные разговоры о том, что отцом его
был сам Зевс. Эти разговоры шли из гинекея, от матери его Олимпиады: она
уверяла, что молния, посланная Зевсом, ударила в ее чрево.
Александр не знал - верить ли этому? Ведь, может быть, это и в самом
деле было так? Вот и Елена Прекрасная, как говорит предание, была дочерью
Зевса... Александр вполне допускал, что все это было или могло быть.
Однажды, в бессонный час, когда чужие звезды смотрели с неба и странные
запахи чужой земли заполняли шатер, Александр велел позвать Черного Клита.
Клит пришел сонный, недоумевающий:
- Что у тебя случилось?
- Послушай, Клит, - Александр пытливо глядел ему в глаза, - ты ведь был
во дворце в Пелле, когда я родился?
- А что мне было делать во дворце? Повитуха я, что ли? Мы с царем
Филиппом в это время воевали, мы брали Потидею. Лихое, веселое было время,
клянусь Зевсом. Помню, помню - это был особенный день, Александр, Только что
взяли Потидею - гонец. Парменион победил иллирийцев. Только что выпили за
здоровье Пармениона - гонец. Лошади царя Филиппа взяли приз в Олимпии!
Только подняли чаши за коней Филиппа - гонец. У царя родился сын! Ох и гнали
мы коней в Пеллу, чтобы посмотреть на тебя!
- Я все это знаю, Клит. Но что говорили тогда о моей матери? Ты должен
это помнить.
Клит слегка поморщился.
- Сказать правду, Александр, мало хорошего.
- Я не об этом, Клит. Я о моем рождении. Что ты знаешь?
Клит усмехнулся.
- А-а! Вот ты о чем. Так ты лучше спросил бы об этом у своей матери.
- Я спрашивал. Она боится говорить. Она боится Геры... Она кричит
каждый раз: "Перестанешь ли ты клеветать на меня перед Герой!" Я молчу -
богиня Гера ревнива и мстительна, ты сам знаешь. Но есть ли тут правда? Мне
рассказывали о молнии...
- А! - прервал Клит. - О молнии. Помню. Царица Олимпиада кричала, что
молния ударила ей в чрево и что от молнии ты и родился. Но мало ли что
привидится сумасбродной женщине.
- Клит, ты говоришь о моей матери! - сурово напомнил Александр.
- Так я говорю правду. Ты спрашиваешь - я отвечаю.
- Значит, по-твоему, Зевс моей матери не являлся?
- А царь Филипп тебе плох! Он был тебе плохим отцом? Он научил тебя
воевать, он подготовил тебе такое войско! Он обеспечил тебе нынешние победы!
Ты что теперь - будешь отрекаться от него? Тебе нужен в отцы Зевс?
У Александра задрожали губы от подступившей ярости. Он еле сдержался,
чтобы не оскорбить Клита.
- Ступай, Клит.
И, отвернувшись, ушел в спальный покой, задернув за собой тяжелый
занавес.
Зевса не было. А впрочем, откуда это знать Клиту?
А молния все-таки была. Об этом все шептались во дворце. Чувствуя, что
должен войти в эту страну не простым смертным, а чем-то высшим, Александр
искал для себя ореол бога. Так легче будет ему заставить египтян
повиноваться.
Наутро Александр объявил, что пойдет в храм Аммона, стоящий в оазисе
Сива Ливийской пустыни. Жрецы из города Солнца - Гелиополя - предупреждали
Александра:
- Дорога туда трудна и опасна. Там пустыня.
Слова "трудно", "опасно" не вразумляли. Македонянин не понимал их. Но
если можно преодолеть горы и море, то почему не преодолеть пустыни?
- Я хочу услышать, что скажет бог Аммон - Зевс обо мне самом. Я должен
знать это. Мне известно, что его предсказания исполняются.
Взяв с собой отряд гипаспистов и ближайших друзей-этеров, Александр
отправился к оазису Сива, где стоял храм бога Аммона - Зевса.
Страбон, древний географ, писал:
"Ливия похожа на шкуру леопарда, которая покрыта пятнами обитаемых
мест. Египтяне называют их оазисами".
В таком вот оазисе, в пяти днях пути от моря, находилось святилище
Аммона.
Пустыня встретила македонян огненным дыханием желтых раскаленных
песков. Солнце обрушилось на людей удушающим зноем. Казалось, оно льет с
неба белую расплавленную лаву, стремясь спалить их и уничтожить. Македоняне
шли молча. Укрывались от солнца чем могли - плащами, полотнищами походных
палаток... Но терпели и шли. Царь шел впереди. Он так же, как и все, страдал
от тяжкого зноя. А тут еще снова заныла не совсем зажившая рана, полученная
под Газой.
Запасы воды в отряде быстро исчезали. На четвертый день у всех
запеклись уста. Иногда в тяжелом желтом зное вдруг начинала сверкать на
горизонте серебряная вода, возникали зеленые пальмовые рощи... Неопытные
македоняне радостно спешили к этой воде. Но подходили ближе, и все исчезало.
Только безжизненные пески лежали перед глазами...
Но испытания еще не кончились. Вдруг с юга налетел горячий ветер, пески
поднялись, словно черная завеса, сразу стемнело. Македоняне укрылись
плащами, прижавшись друг к другу, чтобы не отбиться от отряда.
- Войско Камбиза... - прошептал кто-то. И умолк. Все знали, что где-то
здесь погибло войско персидского царя Камбиза, сына Кира. Камбиз, в безумье
своем, послал пятьдесят тысяч воинов разгромить храм Аммона. Войско не дошло
до Аммона, но и назад не вернулось. Все пятьдесят тысяч остались здесь, под
песками... Буря продолжалась недолго. А когда песок стал оседать и малиновое
солнце проглянуло сквозь песчаную тучу, проводники увидели, что дорога
потеряна, песок засыпал тропу. Куда идти? Ни горы, ни холма, ни дерева,
только барханы еще дымятся кругом и без конца меняют свои очертания. Вот
теперь-то - смерть.
Но тут, неизвестно откуда, появились черные вороны и с криками,
покружившись над отрядом, полетели дальше. И всем стало ясно, что птицы
летят туда, где есть жизнь. Спасение!
Очень скоро в зыбком мареве на горизонте встала густая зеленая полоса
финиковых пальм. Опять мираж? Боялись поверить, боялись обрадоваться... Но
подошли уже совсем близко, а пальмы не исчезли. Оазис!
Сразу, как только македоняне вступили на цветущую землю оазиса, деревья
окружили их отгородили от пустыни, одели их блаженством прохлады. Этот
зеленый мир, полный ароматов и пения птиц, был прекрасен и невероятен.
Раскидистые маслины, яблони, смоковницы и еще какие-то плодовые деревья
теснились в этом сплошном саду, окруженном зарослями высоких пальм, на
которых огромными гроздьями висели темно-золотые финики. Всюду среди буйной
травы и ярких цветов журчали источники, освежая воздух.
Жрецы Аммона встретили македонского царя, едва он подошел к их
владениям.
- Они как будто знали, что я приду, - удивился царь, - почему так?
- Жрецы знают многое, - уклончиво ответил Аристандр.
Он не стал объяснять, что уже сообщил гелиопольским жрецам желание царя
и что гелиопольские жрецы успели передать жрецам Аммона, что Александр
придет, и сообщили, зачем придет. А самому царю знать об этом вовсе не
нужно.
Это было огромное счастье - омыться свежей водой, выпить пальмового
вина. Воины лежали в зеленой тени деревьев, прильнув лицом к влажной траве.
Спали. Александр, мучимый нетерпением, ходил по всему оазису, сопровождаемый
жрецами. Он знал, что нужно совершить положенные обряды прежде, чем войти к
Аммону. Но спать, когда столько чудесного кругом, он не мог.
- А бывает здесь жара в летние месяцы?
- Нет, жары не бывает никогда.
- А холод зимой?
- Тоже нет. У нас вечная весна, вот так, как сейчас. Тепло и прохладно.
И плодов круглый год в изобилии. Кроме того, у нас есть соль.
Жрецы показали Александру место, откуда они выкапывают соль. Несколько
маленьких корзинок, сплетенных из пальмовых листьев, стояло рядом. Жрец
достал из ямы горсть соли - это были чистые, крупные кристаллы, прозрачные,
как вода.
- В этих корзинах мы возим нашу соль в Египет. Благочестивые люди
кладут ее на жертвенники - он ведь чище морской.
- Но откуда же здесь соль? - удивился Александр. - Соль бывает в озерах
у моря или в самом море. А ведь от Аммона море так далеко!
Старый жрец, с желтым, морщинистым лицом, но очень черными, густыми
бровями, задумчиво ответил:
- Сейчас далеко. А когда-то, в давние времена, наш храм стоял у самого
моря, и все корабли подходили к нашему берегу почтить святилище и принести
жертву богу. О нашем храме и прорицалище великая слава шла по всему миру -
она с тех пор и осталась. Но если бы наш храм всегда стоял в пустыне, о нас
знали бы лишь очень немногие.
Александр быстро взглянул на него - это он уже слышал у Зеленого озера
в Гераклейском номе.
- Ты хочешь сказать, что там, где сейчас пески, было море?
- Именно это я и хочу сказать, царь. Доказательств тому много.
Раковины, окаменелые моллюски. Да и вот соль. А соль в песках встречается у
нас нередко. Бьют ключи, возле них вырастают пальмы, а вода в тех ключах
соленая.
- Пальмы не боятся соли?
- Нет, не боятся. Даже любят ее.
Жрецы показали Александру еще одно чудо - священный источник бога
Аммона. Вода в нем в полдень была холодная, а ночью - горячая.
Александр, очарованный, ходил по садам Аммона. И каждый раз,
возвращаясь в свой шатер, напоминал Евмену, который так же, как и ближайшие
друзья, всюду неизменно следовал за ним:
- Скажи писцам, чтобы записали: здесь много дивного!
- Они пишут, царь.
Евмен заботился о дневнике, который вели в его канцелярии во время
похода. Краткий, но точный дневник содержал в себе все - приказы,
передвижения войск, число убитых, число пленных, число дня и года, когда
случилось то или другое событие в их походной жизни. Царь сам следил за
точностью записей - тут все его военное хозяйство лежало как на ладони.
- Но ведь пишут и твои историки, царь! - напомнил Евмен.
- А! - Александр махнул рукой. - Боюсь, что они часто пишут не с
желанием сохранить истину и понять человека, о котором пишут, но
руководствуясь своим отношением к этому человеку и к его делам.
- Я думаю, что и Аристотель напишет о тебе, царь. А он напишет хорошо!
Аристотель любит тебя.
- Любил. Однако видишь, даже море могло уйти и оставить после себя
пустыню!..
Македоняне с наслаждением отдыхали в прекрасных садах оазиса. Но
Александр уже торопил жрецов. Он и так слишком долго задержался в Египте.
Перед тем как идти к Аммону, он получил донесение о том, что Дарий снова
собирает войско. И жрецы, уступая царю, сказали, что прорицатель бога Аммона
- Зевса готов отвечать на его вопросы.
В этот торжественный день Александр, омытый в теплом источнике, с
венком на голове, вступил на порог храма. Кругом толпились воины Александра.
Затаив дыхание, они следили за священным обрядом. Все уже знали, о чем будет
спрашивать бога Александр.
Жрецы, чисто обритые, в белоснежных одеждах, встретили царя. Из глубины
храма вышел высокий, худой старец - прорицатель Аммона. Вглядевшись
подслеповатыми глазами в Александра, он протянул к нему руки и сказал
по-эллински:
- Привет тебе, сын бога!
Это слышали все стоявшие у храма - жрецы этеры, гипасписты. Волнение
легкой дрожью прошло по безмолвной толпе - бог признает Александра сыном!
Прорицатель увел царя в храм. Македоняне ждали в молчании. Стояла
тишина, только птицы пели в благовонных кущах.
Царь вышел из храма взволнованный, с блестящими глазами. Друзья
подступили к нему:
- Что сказал прорицатель? Какое было пророчество?
- Я спросил: настиг ли я всех убийц моего отца или кто-то еще остался?
А жрец закричал на меня: "Не кощунствуй! Нет на земле человека, который мог
бы злоумыслить на того, кто родил тебя. А убийцы Филиппа все понесли
наказание. Доказательством же твоего рождения от бога будет успех в твоих
великих предприятиях. Ты и раньше не знал поражений, а теперь будешь вообще
непобедим!" Вот что он мне сказал.
- А что еще?
Александр вдруг замкнулся:
- Этого вам не довольно?
Он так и не сказал никому, что он еще услышал в храме. Этеры,
вернувшись из храма Аммона, всюду рассказывали о том, что Аммон - Зевс
признал Александра своим сыном.
- Прорицатель назвал Александра сыном бога, - клялись этеры, - мы все
свидетели этому!
Воины охотно поверили в божественное происхождение их царя. В Элладе и
прежде не раз случалось, что их властители оказывались в родстве с богами.
Но были и такие, особенно среди старых македонян, которые недоуменно
поглядывали друг на друга. Правда ли?
Но правда или неправда - это хорошо, что жрецы признали Александра:
македонянам будет легче воевать, если их полководец - сын самого Зевса.
КРАСАВИЦА АНТИГОНА
Услышав о том, что Александр объявлен сыном Зевса, Филота иронически
усмехнулся.
Это заметил Гефестион. Заметил и Кратер. Гефестион любил Александра
таким, как он есть: для него Александр был самым близким человеком, которым
он восхищался и за которого пошел бы в огонь. Кратер любил Александра как
лучшего из полководцев и царей и тоже не задумываясь пошел бы на смерть по
любому его приказу.
И оба ненавидели Филоту.
Филота, завладев большими богатствами в Азии, вдруг почему-то забыл
родной язык, разговаривать по-македонски он считал для себя Унизительным: он
говорил только на аттическом наречии. Ему стало казаться, что во всем войске
нет вельможи, равного ему. Его роскошные одежды, его надменные повадки, даже
походка его: это иду я, Филота, а вы все - пыль под моими ногами! - все это
раздражало не только знатных этеров царя, но и простых воинов. Филота был
хорошим военачальником, умел командовать, войско повиновалось ему мгновенно.
Повиновалось - но не любило.
Много раз Гефестион заговаривал об этом с Александром. Однако тот
останавливал его:
- Пусть он распускает хвост, как павлин, над этим можно слегка
посмеяться. Но он умеет воевать, а это - главное.
Теперь, подметив эту недобрую усмешку Филоты, Гефестион возмутился. Он,
с глубокой обидой за царя, понял, что Филота смеется над Александром.
- Ты видел? - спросил Кратер, стоявший рядом.
Гефестион сразу догадался, о чем он говорит.
- Я видел, - ответил Гефестион, - я уже давно многое вижу и слышу. А
когда говорю об этом, царь становится глухим.
- Отойдем, - сказал Кратер.
Это было на празднике очередного жертвоприношения богам в благодарность
за то, что они позволили царю благополучно вернуться из храма Аммона.
Гефестион и Кратер, два знатных военачальника, незаметно отошли в
сторону.
- Ты видел пленницу Филоты? - спросил Кратер.
- Какую пленницу? Откуда?
- Красавицу Антигону. Он привез ее из Дамаска.
- Она любит его?
- Она его ненавидит.
- Он жесток с нею?
- Не то. Он даже как будто ценит ее. Но этот человек даже и любя не
может не унижать.
- Это так. Но почему мы говорим об этой женщине?
- Если эта женщина войдет в шатер к царю и расскажет, что она слышит в
шатре Филоты, царь не останется глухим.
Гефестион понял.
- Я берусь устроить это.
Александр готовил войска к выступлению в глубь Азии. Забот было много,
он любил все проверить сам: и как одето войско, и в каком состоянии
вооружение, и как обеспечивается провиантом, и в исправности ли осадные
машины, и хватит ли фуража для лошадей и для вьючных животных - ослов,
верблюдов, мулов...
Среди всех этих дел он успевал побывать и в будущей Александрии. Стены
Александрии заметно росли, главные улицы, выложенные гладко отесанным
камнем, уже лежали посреди города; закладывались фундаменты будущих храмов и
Царского дворца; понемногу возникали широкие дороги...
- Вот это будет город! - гордо и самодовольно говорил Александр. - Мой
город. Он останется на века - и мое имя останется с ним Александрия!
И вот в эти дни, когда ему не терпелось ринуться дальше в азиатские
владения царя Дария, когда он, чувствуя свою военную силу, укрепленную
многими победами, стремился к новым завоеваниям, до него стали доходить
назойливые слухи. Друзья сообщали о недовольстве в войсках. Старые
македонские военачальники недоумевали: зачем им надо идти в неизвестную и
такую огромную азиатскую страну? Они и так не мало захватили богатств и
земель - пора бы домой, в Македонию...
- Я уже слышал такие разговоры и раньше, - нетерпеливо отвечал
Александр, - войска пойдут туда, куда я прикажу.
Эти слухи его раздражали, но не задевали. Однако когда ему стало
известно, что македоняне кое-где подшучивают над его божественным
происхождением, это его ранило.
- Ничего не понимают, ничего! - с досадой жаловался он своим друзьям. -
А если эти жрецы меня признали сыном бога - это не победа ли?! Тупицы!
Побеждают не только мечом... Но где им понять это!
Вскоре Александру принесли из лагеря письмо от Филоты. Очень любезное,
даже слишком любезное, а, как известно, все, что слишком, часто обращается в
свою противоположность.
Филота поздравлял царя с великой победой - сам Зевс признал Александра
сыном. Но вот каково-то им, бедным, будет служить под руководством сына
Зевсова!
Александр тотчас почувствовал острую насмешку, которая своим ядом
пронизывала письмо. У него по лицу пошли красные пятна, он швырнул на пол
папирус и молча стиснул зубы.
В это время к нему заглянул Гефестион:
- Что случилось, Александр?
Александр небрежным жестом указал на свиток, лежащий на полу:
- Прочти.
Гефестион поднял, развернул, прочел.
- Я как раз хотел поговорить с тобой об этом человеке, - сказал
Гефестион, - вернее, я бы попросил тебя, Александр, выслушать, что он
говорит о тебе... как он отзывается...
- Ты сам слышал это?
- Нет. Но с тобой будет говорить человек, который сам слышал.
- Хорошо, - хмуро ответил Александр, - пусть придет и скажет.
Гефестион быстрым шагом вышел из шатра. И тут же в шатер Александра
вступила высокая стройная женщина, закрытая покрывалом, как облаком.
- Сними покрывало, - сурово сказал Царь, - говори, что знаешь. Кто ты?
Женщина откинула покрывало. Александр сразу узнал в ней эллинку -
нежный овал лица, прямой, как у Геры, нос, золотистые, мелкозавитые волосы,
гордый взгляд...
- Кто ты?
- Антигона.
- Почему ты знаешь Филоту?
- Я его пленница.
- Почему же ты пришла ко мне?
Большие глаза женщины почернели от гнева.
- Потому что я хочу, чтобы ты, царь, знал своих друзей. Ты ведь
считаешь его своим другом...
- Конечно.
- А он зовет тебя мальчишкой. Он смеется над тобой. Он издевается,
когда говорит, что ты теперь стал сыном Зевса, но вряд ли станешь умнее!
Александру казалось, что он вступил в полыхающий костер, так хлынула
ему в голову горячая кровь. Он еле удержался, чтобы не схватиться за меч,
как будто сам Филота стоял перед ним.
- И говорит, что прорицатель в Аммоне плохо знает эллинский язык и что
он хотел сказать "сын мой", а сказал "сын бога", ошибся на одну букву!
- Что же он еще говорит?
- И говорит, что это его отец, Парменион, сделал тебя царем. Что
Парменион дал тебе царство.
- Если он дал, так он может и отнять? - усмехнулся Александр, стараясь
владеть собой. - Они, как видно, необычайно могущественны - и Парменион, и
его сын! А что же говорит сам Парменион?
- Я не знаю. Он никогда ничего не говорил при мне.
- А без тебя?
- Я не знаю. Филота говорит, что ты потерял разум, что твои случайные
победы сбили тебя с толку, что давно пора вернуться домой, в Македонию, а ты
со своим безумным честолюбием стремишься покорить всю Азию. Но что ты Азию
не покоришь, а погубишь себя и погубишь войско.
- Эти речи я уже слышал. И мне известно, откуда они идут.
Александр прошелся взад и вперед, опустив глаза, словно разглядывая
шелковые узоры ковра. Потом остановился против Антигоны и пытливо поглядел
ей в лицо.
- Ты не любишь Филоту?
У Антигоны вздрогнули плечи и губы исказились отвращением.
- Я могла бы убить его.
Александр вздохнул. Он снова прошелся, размышляя о чем-то. Лицо его
стало печальным.
- Нет, Антигона, - сказал он, - убивать Филоту не надо. Он мог сказать
что-нибудь в минуту раздражения, так бывает. Вдруг вырвется что-то ненужное,
а потом человек спохватывается, что зря это сказал. Тем более, что и не
думает вовсе так, как сказал... Надо проверить это, и не один раз. Убить
можно всегда. Но не так легко убивать друзей. Я могу довериться тебе?
- Царь!
- Тогда условимся. Как только Филота что-нибудь скажет враждебное о
царе Александре Македонском - ты запомни. А потом опять приди и скажи мне.
Достойней служить своему царю, нежели человеку, оскорбляющему его!
Женщина молча склонила голову, накрылась белым облаком-покрывалом и
ушла из шатра. Александр видел ее лицо, озаренное злой радостью. Она придет,
она все сделает, чтобы погубить Филоту.
Александр долго сидел неподвижно, с окаменевшим лицом. Ярость и горе
мучили его, и он сам не знал, чего было больше - горя или ярости. Что делать
полководцу, если ближайшие друзья начинают изменять ему?
Годы юности - вместе. И первые битвы и дальнейшие - вместе. Раньше
Филота командовал отрядом конницы этеров, теперь командует всей конницей.
Неприятным он стал человеком; слишком надменным, но в битвах не подводил
никогда... Впрочем, Линкестиец тоже не подводил царя в битвах. Но - изменил
Александру. Изменил!
Александр крикнул дежурного этера, - юноши из знатных македонских
семейств служили при царском дворе, служили царю и в походах.
Стройный, с широкими плечами, Гермолай, сын македонского вельможи
Сополида, тотчас явился перед царем.
- Узнай, как там Линкестиец. И тотчас вернись.
Александру показалось, что тонкое, нервное лицо юноши побледнело и
узкие губы дрогнули. Гермолай исчез. В чем дело?
Теперь Александру будут всюду мерещиться недоброжелатели, даже среди
этих мальчишек!
Гермолай скоро вернулся. Он узнал: Линкестиец по-прежнему в цепях.
- Уже скоро три года, - добавил юноша.
Он сказал это бесстрастным голосом, но Александру послышался скрытый
упрек.
- Выйди, - приказал он.
Может быть, ему, царю, надо еще и этому мальчишке объяснять, что он
держит Линкестийца в цепях потому, что Линкестиец так и не смог оправдаться,
хотя он дал изменнику достаточно времени для этого? И не казнит его потому,
что все еще надеется на какую-то неведомую случайность, которая поможет
Линкестийцу оправдаться? Но, видно, теперь уже нечего этого ждать...
Огорченный, расстроенный, Александр отодвинул деловые бумаги, которые
принес ему Евмен. Не зная, куда деться от внезапного приступа тоски, он
подумал о своих друзьях. Не предают ли и они его, как предает его Филота?
Ведь он не может заглянуть в их души!
"ХЛЕВ ВЕРБЛЮДА"
Когда-то один из персидских царей чуть не погиб в скифских степях. Спас
его от голода верблюд, который, вынося и голод и жажду, тащил на себе
съестные припасы царя.
Дарий в благодарность подарил этому верблюду селение, которое должно
было содержать и кормить его. Селение это так и назвали - "Гавгамелы", что
значит "Хлев верблюда", Эта маленькая, захудалая деревушка, с жилищами,
слепленными из глины, стояла недалеко от города Арбелы... [Арбелы - город в
Северной Ассирии.]
Здесь, на обширной Ассирийской равнине, персидский царь Дарий Кодоман
расположил свое вновь собранное со всей его державы войско.
На помощь Дарию пришли отряды из Бактрии [Бактрия - северная область
Персидского царства, ныне Таджикистан.] и Согдианы [Согдиана - ныне
Узбекистан.]. Пришли и соседи бактрийцев - инды. Явились на своих степных,
полудиких конях саки - скифское племя, живущее в Азии. Сатрап азиатской
области Арахозии Борсаент привел свои отряды. Явился Сатибарзан, сатрап Арии
со своими ариями. Под командой Фратаферна пришла конница гирканских племен.
Были здесь и воины с побережья Красного моря, и жители Суз, Армении,
Каппадокии... И еще многие азиатские племена. Вся Азия объединилась вокруг
персидского царя и встала на защиту страны против Александра.
Командовал персидскими объединенными войсками Бесс, жестокий и
властолюбивый бактрийский сатрап.
Равнина была подготовлена к битве. Бугры и холмы срыты и сглажены,
чтобы не мешать коннице и боевым колесницам. Сто колесниц стояло, готовых к
бою, сверкая острыми ножами, приделанными к колесам. В стане индов грозно
поднимали свои огромные клыки боевые слоны. Двенадцать тысяч конницы и около
восьмисот тысяч пехоты собралось в военном лагере Дария.
- Кто может сокрушить такую силу? - говорил царю Бесс, дерзко сверкая
яркими голубыми белками черных глаз. - Или ты, царь, и сейчас не веришь в
победу?
Дарий вздохнул, опустив глаза. Глубокие морщины легли на его лбу. Он не
знал, чему и кому верить. Одни поражения, одни несчастия... И самое большое
горе - его семья все еще в плену у Македонянина. Его старая мать. Его
дети...
А жены, его красавицы жены уже нет в живых. Умерла. Какой страшный день
пришлось пережить, когда один из евнухов, Терей, служивший царице, бежал из
лагеря Александра и привез Дарию эту весть. Дарий рыдал, бил себя по голове.
Его жена умерла в плену. Похоронена как пленница, даже после смерти она не
найдет успокоения!..
Евнух уверил Дария, что Александр похоронил его жену, как подобает жене
царя. Были исполнены все обряды, отданы все почести. Александра обвинить не
в чем. Это облегчило горе, но не залечило сердца. Жены уже нет. А мать и
дети по-прежнему в плену.
- Пойми, царь, - продолжал Бесс, - мы проиграли при Иссе только потому,
что там негде было развернуть наше войско. Вспомни: узкая полоса земли,
слева - горы, справа - море. У Македонянина было меньше силы, но она вся
была в действии. Вот и весь секрет его победы.
- Ты же знаешь, Бесс, - уныло сказал Дарий, - что египетские жрецы
признали его сыном самого Зевса...
- Ха! Наш бог, всесильный Ахурамазда, не даст свой народ в обиду чужим
богам. Ты, царь, только доверься мне. Я не эллин Мемнон, который обманывал
тебя. Я защищаю и твою, и свою родину. Выйди, окинь взглядом равнину и
скажи: можно ли победить это войско?
Дарий поднялся с мягких подушек, вышел из шатра. Отсюда, с высокого
холма, на котором стоял его пурпурный шатер, перед ним предстал неоглядный
лагерь - палатки, шатры военачальников, пестрые значки отрядов и племен,
невысокие, бледные при свете весеннего дня костры, пасущиеся табуны коней...
И огромные серые глыбы в лагере индов - слоны. Правда, их всего пятнадцать,
но все же - слоны!
Надежда разгладила морщины Дария. Хотелось верить, что разобьет
Александра и примет наконец в объятия свою семью... И боялся этому верить.
Жестокий человек Македонянин! У него нет жены, нет детей, он не знает,
что такое любить их и что такое их потерять.
Днем и ночью дозоры стояли у дальних холмов. Холмы заслоняли дорогу, по
которой должны прийти македоняне. Где они сейчас? Прошли ли они город Фапсак
[Фапсак - город на Евфрате и место переправы для идущих в глубь Азии.] или
нет?
Но вот прибежали с Евфрата охранявшие мост при Фапсаке персидские
отряды.
- Идет! Переходит реку!
Сразу зашумел и заволновался лагерь. Конники бросились к лошадям.
Засверкало оружие.
Но на равнине было по-прежнему тихо.
Прошло еще несколько дней напряженного ожидания. И вот наступило утро,
когда дозорные заметили, что над ближними холмами красным маревом задымилась
пыль.
Идет!
Александр увидел персов, только перевалив последние перед равниной
холмы. И тут же остановил войско.
С отрядом этеров и легковооруженных он внимательно осмотрел равнину, на
которой предстояло сражаться. Все учел - и местоположение и с какой стороны
солнце будет светить в глаза и расстановку сил у Дария... Войско Дария уже
стояло в боевом порядке, готовое начать битву.
Сражение готовилось большое. Александр созвал своих военачальников:
- Мне нечего воодушевлять вас перед боем - вы давно воодушевлены
собственной доблестью и блестящими подвигами. Прошу только - ободрите своих
воинов. Скажите им, что в этом сражении мы будем сражаться не за Келесирию,
Финикию или Египет, как раньше, но за всю Азию. Этот бой решит, кто будет ею
править - мы или варвары. Не надо призывать воинов к подвигам длинными
речами - доблесть у них прирожденная. Надо только внушить им, чтобы каждый в
опасности помнил о порядке в строю, чтобы соблюдал строгое молчание, когда
надо продвигаться молча, чтобы громко кричал, когда понадобится кричать, и
чтобы клич их был грозным, когда придет этому время. А вы, начальники,
должны мгновенно выполнять приказания, мгновенно передавать их по рядам. И
сейчас пусть каждый из вас запомнит, что промах одного подвергает опасности
всех, а беда выправляется только ревностным выполнением долга!
Военачальники в один голос ответили, что царь может на них положиться.
Александр твердо помнил и никогда не забывал о том, что войску перед
боем надо досыта поесть и хорошенько выспаться. Воины уже начали разжигать
костры, когда в палатку царя вошел Парменион:
- Царь, выслушай меня.
- Говори, Парменион.
- Ты уже не раз отвергал мои советы. Может быть, отвергнешь и сейчас.
Но битва предстоит тяжелая...
- Какой же совет ты собираешься дать мне сегодня?
Александр хотел бы скрыть свою неприязнь к этому старому человеку, но
не мог. Рыжая Антигона не раз приходила к царю передать дерзкие речи Филоты,
его насмешки над "сыном Зевса". Знает ли об этих речах Филоты Парменион?
Конечно, знает. А может, даже и поощряет. Ведь он и сам убежден, что
Александр, продолжая войну в Азии, делает большую ошибку. Что они захватили
слишком много земель, которых не смогут удержать, что им надо остановить
дальнейший поход и со славой, с захваченными богатствами вернуться в
Македонию. Вот чего хочет Парменион! А подчиняется Парменион царю только в
силу дисциплины, а не потому, что согласен с ним. - Царь, нам будет трудно
победить персов, вся равнина горит их кострами, - сказал Парменион. - Думаю,
что надо напасть на них врасплох, ночью. Как только они уснут, тут мы и
нападем. Они сразу смешаются в темноте, не разберутся, где свои, где чужие.
И победа наша.
Царь надменно поднял подбородок.
- Александр побед не крадет!
Парменион молча развел руками и, больше ничего не сказав, вышел. Царь
опять не согласился с ним.
Александр сумрачно посмотрел ему вслед. Напасть ночью, чтобы Дарий
потом сказал: "Я потому и проиграл битву, что напали на спящих!" Не скажет
же он, что его победили потому, что он плохой стратег и что войско его
плохое. А ведь это так!
Парменион не понимает, что ночь опасна и победителю. Персы знают эту
равнину. Македоняне ее не знают. Ночь полна непредвиденных случайностей,
которые могут все погубить. А персы как раз будут ждать нападения ночью,
Александр был в этом уверен: они ведь не смогут представить себе, что
македонское войско крепко уснет в такой близости от врага. Вот Александр и
сделает именно то, чего они не смогут себе представить. Нет, совет
Пармениона и на этот раз царю не годится!
Воины Александра спали. Царь вышел из палатки.
Белая круглая луна висела над равниной. Лунный свет был таким густым,
что казалось, на холмы выпал снег, а река налилась расплавленным серебром.
Парменион сказал правду: вся равнина мерцала огнями костров и факелов.
Лагерь персов глухо гудел, факелы бродили от костра к костру. Как и
предвидел Александр, персы не спали, ждали нападения. Мысли у них идут по
одному руслу с Парменионом. Это хорошо, что персы не спят, что они боятся,
что страх уже сейчас томит их, изматывает нервы, - утром они, измученные
бессонной ночью, будут плохими воинами.
Но что это с глазами Александра? Ему кажется, что свет луны стал
слабее. Облако, что ли? Нет, небо мерцает звездами, и ни одного облака нет.
И все-таки луна темнеет на глазах, какая-то тень наползает на нее...
В лагере послышалась тревога. Воины выходили из палаток и тоже смотрели
на исчезающую луну. Испуганная свита окружила царя. Луна гаснет!
Темный ужас понемногу охватывает лагерь. Луна гаснет! Это гнев богов,
они готовят гибель!
Черная тень все больше и больше закрывала луну. И вот уже нет ее,
исчезла. Равнина утонула во тьме.
И тут Александр услышал, что по лагерю идет шум. Шум нарастал,
близился. Александр уже различал голоса. Кричали воины, охваченные ужасом, и
в криках их было и возмущение и отчаяние.
- Нас ведут на край света против воли богов!
- Реки здесь не подпускают к себе, светила гаснут в небе, кругом голая
пустыня! Зачем привели нас в эту страшную землю?!
- Кровь стольких тысяч людей проливается по воле одного человека!
- Этот человек забыл родину, от отца своего, Филиппа, он отрекся!
Александру понадобилась вся сила характера, чтобы сдержать себя. Ему и
самому стало жутко, когда погасла луна. Но он знал - это затмение. Ведь
Аристотель рассказывал об этом; Аристотель сам видел однажды, как затмилась
луна.
Но может быть, это знамение?
- Где Аристандр? Позовите Аристандра!
- Светило эллинов - Солнце, - тотчас нашелся Аристандр, - светило
персов - Луна. Теперь боги скрыли светило персов. И это предвещает их скорую
гибель!
Александр принес жертвы Луне, Солнцу и Земле.
Луна снова показала свой светлый край. Воины успокоились. Александр
вернулся в палатку, лег и мгновенно уснул. Македонский лагерь, охраняемый
надежной стражей, спал, отдаваясь полному отдыху. А персидское войско, всю
ночь ожидая нападения, томилось в полном вооружении, готовое к бою. И утром,
когда македоняне, бодрые, освеженные сном, взялись за оружие, воинам Дария
хотелось только одного, - упасть на землю и уснуть. Лишь грозящая опасность,
лишь близость врага держала их в боевом строю-
Царь Дарий, как обычно, со своим конным отрядом царских родственников и
знатных персов, занял место в середине фронта. Впереди стояли боевые слоны.
Около пятидесяти колесниц хищно сверкали острыми серпами, укрепленными на
спицах колес. Остальные пятьдесят стояли на правом крыле. Персидский фронт -
пехота и конница - раскинулся и вправо и влево на всю ширину равнины.
Обычно, готовясь к бою, Александр вставал на заре. Чуть забрезжит
восток, царские трубы уже поднимают войско.
А нынче, когда решалась судьба македонян, царские трубы молчали. Заря
разгоралась, лучистое сияние стлалось по равнине, засветились копья и щиты
вражеского войска, а македонский царь все еще не выходил из шатра.
Встревоженные военачальники, зная свое дело, сами отдали приказ по
войску: прежде всего подкрепиться едой, - так делал и Александр. Но время
перед боем коротко, скоро уже надо готовиться к сражению. А царя нет.
Парменион, опасаясь, не случилось ли чего с царем, вошел к нему в
шатер. Александр спал. Спал, как у себя дома в Пелле, раскинув кудри по
широкой подушке. Парменион остановился в изумлении. Вот уж чего никогда не
случалось с Александром! Не заболел ли, на несчастье? Нет, дышит глубоко,
ровно, даже чуть-чуть улыбается во сне.
- Царь! - окликнул его Парменион.
Александр не шелохнулся.
- Царь! - позвал Парменион погромче. И еще раз: - Царь!
Александр открыл глаза.
- Что с тобой случилось, царь? - спросил Парменион, волнуясь. - Почему
ты спишь, будто уже победил Дария, а ведь сражение-то еще впереди!
Александр улыбнулся.
- А ты не считаешь, что мы уже одержали победу? Нам больше не нужно
скитаться по огромной разоренной стране и преследовать Дария!
"Спит! - подумал Парменион, завесив седыми бровями погасшие голубые
глаза. - Перед такой битвой - спит! Нет, все-таки непостижимый он человек!"
И, покачав головой, вышел. Он понимал персов, которые всю ночь стояли
вооруженными, но что можно спать, да еще так спать, перед битвой - этого он
понять не мог. Молодой царь все делает иначе, чем делали они при царе
Филиппе!
Утро жарко полыхало, когда над македонским лагерем наконец зазвучали
царские трубы. Воины, уже в доспехах и с оружием в руках, мгновенно
построились.
Александр вышел из шатра. На нем был двойной полотняный панцирь, взятый
из добычи при Иссе. На поясе висел легкий меч. На плечи был накинут алый
плащ старинной работы, дар родосцев, - Александр надевал его, только идя в
сражение.
Как всегда перед боем, царь произнес речь. И когда увидел, что войско
готово к бою, что оно с нетерпением ждет его команды, Александр сел на коня,
взмахнул рукой, и войско, ждавшее этого мгновения, ринулось в атаку.
Поскакала конница. Фаланга, сотрясая землю, бегом двинулась на персов.
Македоняне навалились на них всей массой, внезапно. Это была буря, стихия,
неудержимый шквал. Первые ряды персидского фронта сразу сломались, цепь его
разорвалась. Александр мгновенно построил свой конный отряд этеров клином и
сам во главе этого клина с яростным криком врезался в гущу персидского
войска. Александр рвался к Дарию.
Дарий двинул было на македонян слонов. Слоны, задрав хоботы, с ревом
побежали вперед, растаптывая и сбивая всех, кто попадался им под ноги.
Сверху, с башенок, прикрепленных у них на спинах, персидские воины сыпали
стрелы и дротики. Но легковооруженная македонская пехота скоро остановила
эту атаку. Раненые слоны с ревом бежали, не слушаясь своих хозяев.
Тогда на македонян покатилось множество серпоносных колесниц, высокие
колеса угрожающе засверкали длинными острыми ножами. Готовые к этому,
македоняне били копьями лошадей, которые, не помня себя от боли, мчались, не
повинуясь колесничим. Колесничие, пораженные в лицо македонскими стрелами,
выпускали вожжи из рук и валились с колесниц.
Где не удавалось задержать взбесившихся коней, македонские ряды
расступались, и колесницы мчались дальше, в тыл. Там македонские конюхи
хватали коней под уздцы и уводили к себе вместе с колесницами. Но когда эти
колесницы успевали врезаться в гущу войска, оставалось много раненых и
искалеченных людей.
В неистовой битве победа клонилась то в одну сторону, то в другую. Были
мгновения, когда македоняне падали духом, видя перед собой огромную массу
персидских войск, и готовы были дрогнуть и сломать ряды. Но Александр,
сменивший в битве несколько коней, поспевал всюду: он ободрял своих воинов и
криком, и укором, и своим примером, своей неустрашимостью.
Пошла рукопашная сеча, бились мечами и копьями. Бактрийским отрядам
удалось прорвать македонский фронт. Но, очутившись у македонян в тылу, они
сразу бросились грабить их богатый обоз, забыв о сражении.
Тем временем Александр, увидев, что там, где стояли бактрийцы,
персидское войско поредело, прорвал эти ослабевшие ряды. Он чуть не попал в
окружение, но верные агрианские всадники ударили на персов, окруживших царя.
Тут оба строя смешались - и персидский, и македонский. Теперь два царя
стояли в битве друг против друга: Дарий на колеснице, Александр на коне, оба
окруженные своими отборными отрядами.
Персы отчаянно защищали своего царя, но Александр пробивался к нему
упорно, упрямо, безудержно. Он уже видел лицо Дария, видел, как оно
исказилось от ужаса... Опять повторяется Исс, опять валятся вокруг него
персидские воины, и кони в его царской колеснице начинают вздыматься на
дыбы... Александр все ближе к Дарию. А за спиной Александра напирает его
страшная фаланга... Конец! Конец!
Нервы Дария не выдержали - он выхватил акинак, чтобы покончить с собой.
Но надежда спастись остановила его руку. Он отбросил кинжал и опять, как при
Иссе, первым повернул колесницу и погнал коней. Побежал царь - побежало и
войско; никто из военачальников не подхватил командования. Войско распалось
на отряды, на племена, которые были бессильны перед накрепко сплоченной
армией Александра.
Александр гнал персов, страшась упустить Дария. Ну нет, на этот раз он
не уйдет! Его разгоряченный конь летел, закинув голову. А позади еще
продолжалась битва.
- Царь! Парменион просит помощи!
Александр в ярости обернулся на всем скаку:
- Что там?
- Левое крыло отступает. Парменион просит помощи, его теснят с обеих
сторон!
Александр бросил проклятие.
- Видно, этот старик потерял голову и уже совсем не способен
соображать!
И снова бросился за Дарием. Он видел: Дарию на своей грузной колеснице
на этот раз не убежать от него!
Но тут снова прискакали всадники от Пармениона.
- Царь, Парменион просит помощи! Его окружают! Помощи!
Александр стиснул зубы, сердце чуть не разорвалось от гнева. Но он
сдержал свои чувства и повернул коня.
Ругаясь в душе, Александр со своими конными этерами поскакал на помощь
Пармениону. Он налетел на парфиев, на индов, на самые сильные отряды
персов... В конном бою они сражались лицом к лицу - звон оружия, ржание
коней, стоны раненых, крики. Персы сражались уже не за победу, а за свою
жизнь. Раненые, убитые валились с лошадей под их копыта. Падали лошади,
подминая всадников... Трудная была битва. Залился кровью раненый Гефестион.
Ранили военачальника Кена. Почти шестьдесят этеров остались лежать на
земле... Александр, подоспевший со своими отрядом, вызволил Пармениона.
Персы, прорвавшись сквозь македонские ряды, побежали.
Персы бежали по всей равнине. Фессалииская конница преследовала их.
Парменион захватил лагерь Дария. Захватил его обоз, и слонов, и верблюдов...
А царь снова бросился догонять Дария, который умчался в сторону Арбел.
В Арбелы прискакали на следующий день. Но Дария уже не застали.
Захватили здесь только его царскую колесницу, которую, вместе с оружием,
Дарий бросил здесь так же, как и при Иссе. А сам он снова вырвался из рук
македонского царя. Парменион отвлек Александра, и время было упущено. Дарий
снова бежал.
Так в 331 году до нашей эры закончилась битва при Гавгамелах.
Македоняне назвали эту битву битвой под Арбелами, хотя город Арбелы
стоял дальше, чем деревушка Гавгамелы. "Хлев верблюда" - это название
казалось слишком неблагозвучным.
После победы под Гавгамелами, когда персидское войско было окончательно
разбито, Александр стал властителем всей Азии.
СОКРОВИЩА ПЕРСИДСКИХ ЦАРЕЙ
Александр подходил к Вавилону. Не зная, как встретит его этот древний,
хорошо укрепленный город, царь вел свои войска в боевом порядке. Но, к
облегчению своему, македоняне еще издали увидели, что ворота города открыты,
а им навстречу идет нарядная, в ярких одеждах толпа.
- Сдаются!
Жители Вавилона, правители и жрецы вышли встретить Александра с дарами
и приветствиями. Они уже слышали, что в Египте царь приносил жертвы их
богам.
Македонский царь ходил по чужому городу, которого он никогда не видел,
но о котором слышал много. Все по-другому, все кругом полно неожиданностей,
все не похоже на Элладу. Снова, так же как в Египте, он ходил по улицам
Вавилона, удивляясь красоте города, его высоким, трехэтажным домам, его
храмам и ступенчатым башням - зиккуратам... Узкие улицы, мощенные камнем,
неожиданно расступались, и его принимала в свою нарядную тень роща финиковых
пальм. Он прошел дорогой процессий, где по обе стороны на невысоких стенах
сияли синие глазурованные плитки, и среди их синевы шли чередой желтые и
белые львы. У ворот богини Иштар, двойных, с удивительной таинственной
мозаикой - изображением каких-то неведомых зверей, - Александр остановился
и, не стесняясь, долго рассматривал их со всех сторон... Жрецы,
сопровождавшие его, незаметно переглядывались, договариваясь о чем-то без
слов и без жестов.
Как бы случайно жрецы привели царя к древнему храму бога Бела,
лежавшему в развалинах.
- Это Ксеркс разрушил наш храм, - печально, поникнув головой,
пожаловались они, - много лет мы не можем достойно служить великому богу
Белу.
- Я прикажу восстановить этот храм, - сказал Александр, - и все другие
храмы, разрушенные персами, велю снова построить!
Жрецы жадно ухватились за его обещания. И царь тотчас отдал приказание
начинать работы.
Александр охотно и подолгу беседовал с халдеями - вавилонскими
прорицателями, мудрыми людьми. Они посвящали его в тайны их обрядов,
научили, как надо приносить жертву их всемогущему Белу. И Александр приносил
жертвы, - здесь, как и в Египте, жрецы были могущественной силой, с которой
ему, Александру, надо было ладить.
Александру открыли дворец персидского царя, который любил проводить
зиму в этом огромном, шумном и веселом городе. Все еще не уставший
удивляться, Александр ходил из покоя в покой, любуясь богатыми высокими
залами, искусными украшениями, золотыми и алебастровыми светильниками,
мягкими разноцветными коврами, странными вавилонскими статуями, хранящими
какую-то тайну... Каменные быки с человеческими головами, в тиарах, словно в
изумлении глядели на эллина, шагавшего мимо них в коротком хитоне и плаще, с
оголенной правой рукой, на которой играли крутые мускулы. Царю даже казалось
иногда, что они поворачивают голову и смотрят ему вслед...
- Вот как жили эти цари! - повторял Александр, у которого кружилась
голова от этой роскоши. - Да, это не Пелла...
Александр остался во дворце. Ему не хотелось покидать этих богатых
покоев: побежденный Восток своей роскошью начал покорять своего победителя.
Утром, после ночного пира, Гефестион пришел к Александру. И сразу
остановился на пороге - ему навстречу встал персидский царь.
- Александр! Ты ли это?
Александр величественно повернулся. Длинное персидское платье, расшитое
золотом - стола, спадало с его плеч. На груди сверкало драгоценное ожерелье.
На голове возвышалась тиара.
- Александр, ты надел персидское платье! Ты очень красив. Но что скажут
македоняне?!
- Важнее, что я скажу македонянам. А я им скажу, что мои глаза, клянусь
Зевсом, видят дальше, чем их глаза. Я хочу царствовать над всей Азией - так
пусть же народы Азии видят во мне своего царя. Как мне сесть на трон Дария в
македонской хламиде? Ведь они привыкли видеть своих царей почти богами.
- Ты тоже сын бога.
- Значит, я должен являться в таком же блеске!
- Я понимаю тебя, Александр. Но поймут ли наши македоняне?
- Им придется понять, клянусь Зевсом!
Александру стало жарко, он сбросил шерстяную столу и, оставшись в
привычной эллинской одежде, облегченно вздохнул.
- Прежде всего, Гефестион, - сказал он, - нам надо поймать Дария.
- Значит, опять в поход? А здесь, в Вавилоне, такая хорошая жизнь!
- Ты прав. Когда мы поймаем Дария, возьмем Сузы, Пасаргады и Персеполь,
когда мы пройдем через Бактрию и Согдиану, вступим в Индию, увидим реку
Океан, тогда снова вернемся сюда. Вавилон будет моей столицей, здесь я буду
жить.
Гефестион молча, словно у него перехватило дыхание, смотрел на
Александра.
- Что ты говоришь, Александр, - еле вымолвил он, - "возьмем
Персеполь... пройдем через Бактрию, вступим в Индию"... Но ведь ты уже
обещал войску, что это будет последняя битва и что ты возвратишься в
Македонию!
- Гефестион, как я могу уйти отсюда теперь, когда вся Азия в моих
руках? Как я могу уйти отсюда, когда дорога на Восток открыта передо мной?
Возвратиться в Македонию... Но ведь так может думать Антипатр, так может
думать Парменион - старые и слишком благоразумные люди. Так могут думать те,
что стоят за их спиной, - недалекие, усталые, не привыкшие к таким огромным
победам, к таким обширным завоеваниям! Те, что смертельно завидуют моей
славе. Клянусь богами, эти люди уже давно висят на моих руках как оковы, они
мешают мне! Я пока не хочу никому говорить о том, что задумал, но тебе
скажу, Гефестион. Может, и ты откажешься от меня, но я все-таки тебе скажу.
Только ты не разглашай того, что я скажу тебе...
И Александр приложил к устам Гефестиона свой перстень с царской
печатью, как бы запечатывая его уста, которые должны хранить тайну.
- Я решил дойти до края Ойкумены, Гефестион, - продолжал Александр, -
до берега великого моря. Это теперь уже не так далеко и не так трудно. Надо
только пройти через персидские земли и через земли индов. И тогда весь мир
будет в моих руках - вся Ойкумена от края и до края! Это будет единое
государство, мое государство. Я объединю Элладу и Азию. Я смешаю все народы
между собой, и никто не скажет тогда: "Я эллин, а ты варвар".
Александр думал, что он сможет создать всемирное государство и устроить
его так, как замыслил. Верили в эту утопию его друзья, его этеры? Может
быть, и не верили. Но они шли за ним: одни - в силу преданности царю, другие
- в силу дисциплины. Большинство же шло за славой, за властью, за
богатствами, которые добывались мечом.
ПЛАМЯ НАД ПЕРСЕПОЛЕМ
В Сузы из Вавилона македонское войско пришло на двадцатый день.
В пути Александра встретил гонец с письмом от Филоксена, начальника его
отряда, стоявшего в Сузах.
Филоксен писал, что жители Суз сдают ему город и что сокровищница
персидских царей сохранена для Александра.
Александр едва сумел скрыть свою радость под личиной гордого
равнодушия. Деньги, сокровища сейчас ему были крайне необходимы. Золото в
последнее время рекой утекало из рук царя. Кроме войсковых нужд, стало
уходить много денег на роскошные жертвоприношения, на богатые пиры, на
подарки друзьям.
Сузийский сатрап не обманул Александра - сокровищница была сохранена.
С гулким звоном открывались тяжелые кованые сундуки и ларцы. Груды
серебра и золота волшебно мерцали перед глазами Александра и его
военачальников, стоявших рядом. Драгоценные ткани, пролежавшие в
сокровищнице почти двести лет, полыхали пурпуром, будто окрашенные только
вчера. Нашлось немало и золотой утвари, и царских одежд, и царских
украшений. Очень удивился Алекса...
