сторінка №1
Вячеслав Софронов. Жила
© Copyright Вячеслав Софронов
E-mail: kuk50@mail.ru
Date: 15 Mar 2002
Мистическая трагикомедия в 2-х действиях
Действующие лица:
Дед Миша по прозвищу Б а ш к у р.
Бабка Дарья - его соседка по деревне.
Маша - студентка -
филологи
Паша - студент -
Ахмед - милиционер, очень честный человек.
Шура Сапожков -
исследователи аномальных явлений.
Иван Стелькин -
Банница, домовой, две русалки - возможны куклы или актеры.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ.
<Действие происходит в некогда большой деревне, где, однако, к
настоящему времени жилыми остались лишь два дома: деда Башкура и бабки
Дарьи. Сама деревенька располагается на высоком бугре в обрамлении векового
леса, рядом протекает извилистая речка.>
Картина 1.
<Дом деда Башкура. Сам дед возится возле печки-буржуйки, на которой
установлен самогонный аппарат довольно сложной конструкции и банка с
варящимся клеем, тут же разложены различные плотницкие инструменты,/молоток,
плоскогубцы, пила, топор/, лежат и стоят наполовину обструганные широченные
доски, а из-за печки торчит не крашенный гроб.
За большой русской печью постоянно кто-то шебаршит, кашляет, дает о
себе знать и дед, разговаривая сам с собой, обращается к своему невидимому
собеседнику.>
Д е д. Ага, закапало./Подставляет под капли палец, облизывает, пробует
на вкус, прищелкивает языком/. Ой, крепка чертовка, только вонюча! Ладно,
теперь будет чем и за дрова расплатиться и Федька мой из города пожалует,
угощу..../ За печкой послышалось легкое покашливание/. Чего? Проснулся?
Попробуешь первачка? / Наливает небольшую стопку жидкости из-под самогонного
аппарата, накрывает куском хлеба и ставит на край печи/. Ну, не обессудь,
прими стопочку. / Стопка исчезает, легкое покряхтывание за печью и стопка
летит обратно в сторону деда/.Ну, как? Добрый первачок вышел? Не-е-е... Боле
не проси, не налью, мал еще. Ты хоть и домовенок, но все одно
несовершеннолетний. Не приведи Господь заявится участковый наш Ахмед, будь
он трижды неладен, припечатает мне на полную катушку за совращение малолетки
и айда дед Башкур на нары. А тебя куда девать? Думаешь, Дарья за тобой
ходить будет или к себе возьмет? Фигушки! Она со своим хозяйством едва
управляется, а лишняя обуза ей совсем ни к чему. / Дед кладет на край стола
тлеющую самокрутку, и она моментально исчезает. Он ищет ее, не находит, зло
сплевывает себе под ноги и грозит кулаком в сторону печи/. Ишь, варнак!
Смолить уже вздумал! Рано тебе зелье мое курить, крепок самосад, не для
твоей натуры.... / Как бы в подтверждение его слов из-за печи раздается
надсадный кашель/. Ага, проняло? Будешь знать, как без спросу мои цигарки
брать./Хочет сесть на лавку, но та неожиданно отодвигается в сторону, и он
бухается на пол/. Ах ты, паршивец! Да я тебя!!!
/Открывается дверь и в избу входит Дарья в больших грязных резиновых
сапогах, в телогрейке, в руках у нее корзина с гусыней Шуркой/.
Д а р ь я. Здрасьте вам! Чего лежим?
Д е д. Упал, вот и лежу /Встает/.
Д а р ь я. Ехал, привалился, да и в канаве очутился. Понятно. У всякого
Филатки свои прихватки. С кем воюешь? Супротив кого оборону держишь?
Д е д. Не твоего бабьего ума дело. С кем надо, с тем и воюю. То баба
скачет и задом и передом, а дело идет своим чередом, а у меня дело
сурьезное, запросто так его не выполнишь.
Д а р ь я. Да вижу твое дело - с концов зубами натянул, а в середке и
лопнуло. Опять самогонку сидишь-гонишь. Поди, сынка из города поджидаешь?
Д е д. /Неохотно/. Может и его, а может и другого кого. Тебе-то, какое
дело до моих забот?
Д а р ь я. Мне?! Да никакого! Думаю, дай зайду, попроведаю соседа, а то
может, и помер уже и ноги холодные, лежит себе неприбранный, в дальнюю
дорогу не собранный.
Д е д. Кого Бог накажет, тот сам помрет, а другого любя приберет.
Когда, Дарьюшка, помирать стану, ты первой о том и узнаешь.
Д а р ь я. Прости, Господи, на все твоя воля, все там окажемся. А
досок- то чего наволок в избу? Чего опять мастеришь?
Д е д. Гроб себе лажу. Сам не позаботишься, то разве потом кто сделает
как должно. Все мастера-плотники в округе перевелись, на тот свет ране меня
убрались, один одинешенек остался.
Д а р ь я. А прежний-то твой гроб где? Ведь год назад изладил себе из
сухого леса. Его куды девал?
Д е д. Так в зиму как Степан Сорока помер, то баба его до меня и
пристала: продай гроб, мол, вы со Степкой одного росточку были. Пришлось
уступить за литру водки.
Д а р ь я. Не пойму я тебя, дед Б а ш к у р.... Ой, не пойму...
Д е д. А чего меня понимать? Весь на виду как горшок на шесту.
Д а р ь я. Так-то оно так, да сумраку много в тебе сидит: мужик и с
башкой и руки как надо пришиты-посажены, а чего ты тут сиднем сидишь, к
домишку своему пристал-прикипел, на то моего понятия не хватает.
Д е д. Опять ты за свое! Живу, как могу: на сырые дрова подтопка, на
прореху заплатка, никого не трогаю, никому не мешаю. Чем худо?
Д а р ь я. Вот и шел бы ко мне жить-домовничать, по хозяйству помогать.
Д е д. Э-э-э... нет, Дарьюшка, шалишь! В своей сермяжке никому не
тяжко, а в людях жить, виновным быть.
Д а р ь я. Да я тебе поперек слова худого сроду не сказала. Жалко
глядеть на тебя как один бобылем маешься. Как помирать-то станешь? И кружку
воды никто не подаст, глаз не закроет. /Всхлипывает/.
Д е д. А ты на что? Тебя кликну, вот и проводишь меня чин-чинарем на
тот свет.
Д а р ь я. А вдруг меня на тот момент дома не окажется? Тогда как?
Д е д. Ну, на тот свет я дорогу и сам найду, провожатых мне не надобно.
Но до тебя жить идтить не согласный я...
Д а р ь я. Ну, и дурак!
Д е д. Не мешай делом заниматься.
Д а р ь я. А я к тебе по делу и пришла - Шурка у меня нестись
перестала.
Д е д./Удивленно/. Чего?!
Д а р ь я. Да не знаю чего на нее и нашло - неделю, как сидит и все
пустая.
Д е д. Слава тебе, Господи! Дожил! Гусака нашла!
Д а р ь я. Помоги, дед Башкур, в долгу не останусь, ты меня как
облупленную знаешь.
Д е д. Слушай, Дарья, проваливай подобру, поздорову, а то ты меня
тожесь знаешь, накостыляю и те и Шурке твоей по первое число. У меня как
вскипело, так и поспело, выметайся из моей избы.
Д а р ь я. Ладно тебе, расходился как вшивый по бане. Погляди Шурку-то
,/подносит к нему корзину, но дед отталкивает ее/, пошшупай где надо,
пошепчи чего требуется. Я то знаю, что с нечистой силой всякой знаешься, про
все твои секреты знаю.
Д е д. /Слегка испуганно/. Чего знаешь-то? Не мели языком чего не
надо...
Д а р ь я. Все знаю! И чего здесь пнем торчишь, словно прирос к домишку
своему. Все уже давно с деревни съехали, а ты не с места.
Д е д. Так и ты ведь тожесь не съезжаешь.
Д а р ь я. У меня другое дело, на всем белом свете ни родни, ни подруг
не осталось: али уехали Бог весть, куда али в земельку слегли. А у тебя сын
в городе, квартира у него с ванной.
Д е д. Сроду я в эту ванну не полезу, у меня пока еще своя мыльня
справная. Да ты моего Федьку не хуже моего знаешь, - как запьет, то хоть
святых угодников из дому выноси. Не дело мне на старости лет по чужим углам
мыкаться-выкаться, коль свой имеется.
Д а р ь я. Знаю, знаю, Б а ш к у р.... За грехи наши Господь послал
испытание этакое на старости лет. Но ты все одно, погляди Шурку. /Вновь
подсовывает ему корзину/.
Д е д./ Неохотно берет корзину в руки, ощупывает гусыню/. Гусак ей
нужен вот и все дела.
Д а р ь я. Где я ей найду гусака-то? Одна Шурка у меня и есть, а боле
никакой скотины держать силов нет.
Д е д./Возвращает ей корзину/. Забери. Тут я тебе не помощник. Вот коль
дверь перевесить или там лавку, стол отремонтировать, то всегда рад. А
гусынь лечить мне сроду не приходилось.
Д а р ь я. Говори, говори.... Все одно не поверю. Я тебя почитай
полсотни годков как знаю, все друг подле дружки живем, дверь в дверь, окно в
окно.
Д е д. Это точно: вместе скучно, а розно тошно. /Подходит к самогонному
аппарату, из которого накапало уже полную банку мутной жидкости, ставит ее
на стол, подставляет другую/.
Д а р ь я. Чего это у тебя? /Кивает в сторону печи/.
Д е д. А то сама не знаешь? Первачок, мутный бочок. Хошь - налью
стопарик?
Д а р ь я. Да я не о том. Чего я самосидки, что ли в жизни не видела?
Насмотрелась. А вон в железной банке, что у тебя булькает?
Д е д. А.... То я клей особый варю. Все клеит и держит намертво.
Д а р ь я. Зачем он тебе? Меня, поди, к себе приклеить хочешь?
Д е д./ Несколько смущенно/. Сдалась ты мне... Гроб свой хочу этим
клеем промазать, чтоб ни вода, ни червь внутрь не попали.
Д а р ь я. Значица, дольше всех в земле пролежать хочешь? Понятно. Ой,
ну и хитрющий ты, дед Б а ш к у р. Всех обхитрить хочешь. Только ты уж ране
моего не помирай, а то мне непременно захотелось такой же гроб заиметь, чтоб
никто ко мне во внутрь не попал. Примешь заказ?
Д е д. Рехнулась ты, Дарья, во истину рехнулась! Кто же под живого
человека гроб ладит?
Д а р ь я. Так и ты вроде пока не покойник, а очень дажесь живехонек.
Д е д. Я другое дело. Акромя меня никто домовину на мой вкус не
изладит. Я и самогон гоню такой, что иной без привычки выпьет и окочурится
тут же, а мне все ничего.
Д а р ь я. Да и мне тожесь. Налей на пробу.
Д е д. Одна пробовала, так семерых родила.
Д а р ь я./Принимает стопку/. Эх! Пошла бы с горя в монастырь, где
много холостых, да ворота крепки, не пущают за грехи. Ну, и вонюча она у
тебя. /Нюхает, кривится/. Спробую-ка сперва на Шурке. /Разжимает ей клюв и
выливает туда половину стопки/.
.Д е д. /Бросается к ней, пытается остановить/. Точно рехнулась! Мое
добро на гусыню переводить!
Д а р ь я. Ну, и скупердяй ты, Б а ш к у р. Самогонки и то
жалко./Выпивает/. Всяк выпьет, да не всяк головой тряхнет.
Д е д. /Подает ей огромный рыбий хвост/. На, закуси хоть, другого у
меня в доме все одно ничего нет.
Д а р ь я. /Берет хвост, удивленно разглядывает его/. Это Откуль у тебя
такой хвостище взялся? Акулий что ли?
Д е д. Где бы я тебе акулу споймал. Федька мой давеча из города, когда
приезжал, то в прудок наш то ли динамит, то ли гранату жахнул - она, и
всплыла... Зеленая...
Д а р ь я. /Всплеснула руками/. Матушки святы! Неужто русалка? Сроду
соленой русалки не видывала. /Осторожно отщипывает кусочек, кладет в рот/.
А, однако, ничего... вкусно дажесь. Ой, а грех, однако, русалку-то
исть....Помнишь, я еще совсем молодухой была, парни из соседней деревни
неводом русалку вытащили, в бочку перед домом посадили, а мне ее жалко стало
и снесла ее обратно в речку.
Д е д./Наливает себе, выпивает/. И чего было? Чего-то не припомню.
Д а р ь я. Как чего? Болела потом долго, а там укрупнение началось и
совсем все наперекосяк пошло, поехало. Ой, плесни еще что ли, а то и не
разобрала чего пила.
Д е д. Теперь вспомнил, держи, /наливает/, мне не жалко. Мужик горевал,
покуда брагу сливал, а как слил, то всем стал мил. /Ставит рюмку на стол и в
это время Шурка начинает подпрыгивать в корзине, гоготать, бить крыльями/.
О, счас песни запоет!
Д а р ь я. Чего это с ней? Не пойму. /Сует руку под гусыню и
вытаскивает оттуда одно за другим три яйца/. Вот те на! Три яйца кряду! Ай
да Шурка! Ай да стахановка! Ну, дед Башкур, колдун ты да и только! Дарю
тебе. /Протягивает ему яйцо/. На память.
Д е д. /Смущенно/. Да зачем оно мне... Гусят, что ли из него высиживать
стану?
Д а р ь я. Может и гусенка выведешь, а может на иное, какое дело
сгодится.... /Ищет рюмку, что дед поставил на стол, но не находит/. Что за
напасть? Куды рюмку мою дел? Пожалел, да?
Д е д. Стал бы я ее от тебя прятать, когда сам же и налил,
поставил./Вертит головой по сторонам/. Э-э-э... да то видать мой варнак,
домовенок и спер. Быстро он к выпивке пристрастился, пора бы мне за него
всурьез взяться, уму-разуму поучить.
Д а р ь я. /Непонимающе/. О ком ты?
Д е д. Да старый мой хозяюшка, домовой, он еще при деде моем тут жил, а
на прошлую видать совсем худой стал, кашлял все за печкою, спать по ночам не
давал...
Д а р ь я. С твоего самосада не только закашляешь, а и разум потерять
совсем можно. Как только сам терпишь.
Д е д. Во! А ты меня к себе в дом на житье зовешь. Одно слово, сгинул
старый домовой, а неделю, две ли назад новый, молоденький совсем заявился.
Д а р ь я. А ты почем знаешь, что молоденький? Ты его видел что ль?
Д е д. Как ты его увидишь, то не каждому дано. По повадкам его понял,
что сопливый еще: то молоток сопрет у меня, то лавку из-под меня отодвинет,
балует, одно слово.
Д а р ь я. И как ты его воспитывать-то станешь? Ремнем что ли?
Д е д. Не твоего бабьего ума дело. То секрет, только умею я с ихним
братом управляться, приструню, раз другой и как шелковый станет.
Д а р ь я. Ладно, пойду я, а то засиделась тут у тебя, а дома дел
полно.
/Пытается встать, но это ей не удается/.
Д е д. Куды тебе спешить? Семеро по лавкам не скачут, посиди,
соседушка, малая беседушка. Я тебе еще стопарик налью.
Д а р ь я. /Обеспокоено/. Ой, что это? Встать никак не могу, словно
меня кто к лавке прилепил намертво. Ой, матушки святы! Ой, помогите, спасите
люди добрые!
Д е д. /Кидается к печке, где у него варился в банке клей, но не
находит банки, всплескивает руками/. Ой, пакостник! Чего учудил! Да он под
тебя, Дарья, всю банку с клеем и вылил./Поднимает с пола пустую банку из-под
клея/. Теперь тебя от лавки никак не отскрести, разве что платье снимать,
коль оно к тебе самой не прилипло.
Д а р ь я. Ишь чего захотел, дурень старый! Думай чего говоришь, чтоб я
перед тобой на старости лет, да заголяться стала. Не бывать этому!
Д е д. Тогда так с лавкой и ходи. Клей мой ничем не растворить, вечно
держать будет. А может еще не засох клей-то, можно кипятком попробовать
отмочить. /Берет с печки чайник и направляется к Дарье, но та округляет
глаза, заслоняется корзиной с гусыней, сует ее в сторону деда/.
Д а р ь я. Не дамся! Не подходи! Помогите!!!
Картина 2.
/Открывается входная дверь и входит милиционер Ахмед при полной форме и
с полевой сумкой в руках/.
А х м е д. Кто кричал?
Д а р ь я. /Испуганно/. Ну, я кричала. А чего, и поорать нельзя что ли?
А х м е д. /Достает из сумки бланк протокола и ручку, собирается сесть
на лавку/. Будем протокол составлять..
Дед и Д а р ь я. /В голос/. Не садись, Ахметушка на лавку!
А х м е д./ Равнодушно пожимает плечами, берет табуретку, садится на
нее, снимает фуражку, кладет на стол/. Опять нарушаем, значит, ох и надоели
вы мне оба...
Дед и Д а р ь я. /Вместе/. Чего нарушаем? Мы меж собой беседу ведем,
никого не трогаем.
А х м е д./ Указывает на самогонный аппарат/. А это что? Опять за
старое взялся? Знаешь сколько за самогоноварение положено?
Д е д. /Обречено машет рукой/. Сколь не положено, все мое. Пиши, Емеля,
твоя неделя.
А х м е д. Эх, жалко не тридцать седьмой год, а то бы вкатал вам обоим
по полной катушке, и деревню вашу за час с землей сравняли, чтоб и духу
вашего тут не было.
Д е д. А чего ты на нас такой злой? Чего худого мы тебе
сотворили-сделали?
А х м е д. Побыл бы на моем месте, походил бы пешком весь день по вашей
глуши, не так бы запел. Добрые люди давно собираются на вашем бугре дачи, да
коттеджи выстроить, а вы все никак убраться не можете, место освободить.
Какая нечистая вас только и держит.
Д е д. Вон оно что, значит.... Получается, мы добрым людям мешаем, коль
на своей земле живем, а им не даем скворешен тут понастроить. Теперича мне
понятно чего ты до нас каждый раз цепляешься, липнешь как смола.
Д а р ь я. /Осторожно вместе с лавкой начинает продвигаться к выходу,
но Ахмед заметил и сердито нахмурил брови/. Пойду я, а то тесто замесила как
бы не сбежало.
А х м е д. Посидите, гражданка, до вас еще дойдет очередь.
/Неожиданно из рук Ахмеда выскакивает ручка и летит за печь и туда же
улетает и фуражка. Он вскакивает, ошалело глядит по сторонам/. Это что еще
за черт?
Д е д./ Негромко/. То не он, а лишь его младший братик балует. Но ты
погоди, коль не уймешься, то худо тебе придется.
А х м е д. Что ты сказал?
Д е д. Что говорено, то и сказано. Есть нечего, да жить весело, говорю.
А х м е д. Куда ручка делась? Куда фуражка улетел? / Идет за печку, там
слышны шум, грохот посуды и он возвращается весь осыпанный мукой и перьями/.
Фу, фу.../пытается отчистить китель/. Живете тут как... свиньи какие. Где
моя фуражка? Куда делась?
Д е д. Да не брал я твоей фуражки. /Незаметно стягивает со стола бланк
протокола и засовывает его под гусыню, подмигивает Дарье, поднимает фуражку,
подает Ахмеду/.
А х м е д. /Надевает фуражку, подкручивает усы/. Ручка есть в доме?
Д е д. Откуда?! Сроду кляузы писать не приучен, с чего бы ей взяться.
А х м е д. Нет ручки? Да, говоришь? Думаешь, не найду, как протокол
написать, понимаешь? Плохо участкового Ахмеда Садыкова знаешь. Так
говорю?/Подходит к онемевшей Дарье и вырывает из хвоста гусыни перо, берет
со стола нож, очинивает перо, оглядывается по сторонам, видит пузырек с
йодом, удовлетворенно хмыкает, ставит перед собой, достает новый лист
протокола/.
Д а р ь я. /Приходит в себя, наливается злостью/. Тебе, ирод проклятый,
кто позволение давал над Шуркой моею издеваться? Ты ее растил? Кормил?
Холил? Да она может после твоих рук поганых и вовсе нестись перестанет, а то
еще и помрет вовсе. Черт усатый! Распустил ручище-то!
А х м е д. /Снисходительно/. У нас на Кавказе все мужчины усы носят,
да.
Д а р ь я. Вот и сидел бы на своем Кавказе. Какой леший тебя к нам
заманил? И морозы не держат. Хоть бы отморозил себе все хозяйство поскорее,
да обратно убрался. Мало наших девок перепортил?
А х м е д. Ты, бабка, чего шумишь, понимаешь? Я тебя трогал, да? Будешь
ругаться, то оформлю на пятнадцать суток, не обрадуешься. За оскорбление
должностного лица...
Д а р ь я. Давно должностным-то стал? Не ты ли прошлым летом на базаре
гнилыми помидорами торговал, нас обвешивал? А как фуражку надел, то и нос
выше бани задрал...
А х м е д. Ты, понимаешь, нос мой не трогай, а то точно оформлю.
Д а р ь я. И оформляй, понимаешь! Коммунисты нам ничего сделать не
могли, а вам, чер...нявеньким и вовсе не одолеть. Обкакаетесь! Коль Господь
за нас не заступится, то черти вам житья все одно не дадут.
Д е д. Вот, блин, расшумелась баба, что твой самовар. А ведь правильно
говоришь, Дарьюшка. Не тревожь лиха, пока лежит тихо. Мокрый дождя, а нагой
разбою не боится. Мы свое пожили, на старости лет и помирать не страшно.
А х м е д. Чего орете?! Убогонькие!
Д а р ь я. Так и есть, убогие мы, потому что при Боге живем, а таким
чертенякам как ты хода не даем. Хватит! Натерпелись! Костьми ляжем, а своего
последнего не отдадим! То уполномоченные разные ездили-шастали, из амбаров
последнее выгребали, нас на голодную смерть оставляли. Мы-то верили, -
государству хлебушек свой сдаем, а вышло как? Таких как ты, востроносеньких,
прикармливали, на свою голову нянчили! Потом в одну деревню принялись
сгонять-укрупнять, химией травить! Все мало. Теперича принялись наших гусей
щипать! Не дамся! /Прижимает гусыню к себе/.
Д е д. Ты бы, Ахметушка, пришел ко мне как человек к человеку, сели, по
рюмашечке бы выпили, потолковали обо всем и, глядишь, спору-драки никакой не
было бы...
А х м е д. Чтоб я к тебе, дед, пришел твою вонючую самогонку пить?!
Тьфу! Сроду не бывать этому. Я - власть, а ты кто?
Д е д. Вот именно. Ты во мне человека не видишь, и видеть не желаешь.
Тебе что Иван, что Аверьян, все одно. Обычаев нашенских не знаешь, не
почитаешь, и знать не желаешь. Тебе бы лишь кусок пожирнее урвать, а там
хоть трава не расти. Поперек горла тебе деревенька наша встала?! Мешает?! Из
ста домов остались лишь мой, да дарьин. Так ты на спички-то, /подает ему
коробок/, запали и дело с концом. На, бери, не стесняйся. Только смотри, сам
не сгори как нас палить станешь.
А х м е д. Ну, хватит, разговорился....
Д е д. А ты думал, мы немые? Как скотинка, которую только запрягать, да
взнуздывать можно. Ладно, с нами ты может быть и совладаешь, справишься, а
известно ли тебе, что тут иная сила, / показывает пальцем вниз, себе под
ноги/, имеется? С ней-то тебе не совладать, протокола на них не оформишь.
А х м е д. Что за сила? О чем говоришь?
Д е д. /Делает пальцами рога над головой/. О них, ребятах
шустрых-ушлых, которых мы покаместо тут жили-поживали, то и придерживали. А
вот как нас не станет, то, как вы с ними совладать договариваться будете, и
ума не приложу. Худо, ой, худо вам всем тогда придется, кто на нашей земле
без благославления хозяйского селиться начнет. Они вас так уработают, в
такую каральку загнут, что и не отличишь, где башка, а где задница.
Д а р ь я. Точно, точно.... Пока Бог спит, то черт на свой лад народ
шурундит, без опаски черное дело творит.
А х м е д. Хватит меня своими чертями пугать. Я ни в Бога, ни в черта
не верю. Собирайтесь быстренько и со мной в город. Там отпишу по начальству,
пусть они и решают, как с вами быть. Быстро, кому говорю?!
Д е д. /Делает глупую рожу/. А куда нам идти? Мы дома.... Это тебе,
Ахметушка, до начальства быть срочно надобно, ты и иди, поезжай с Богом, а
нас в покое оставь.
А х м е д. /Ни обращает на их слова никакого внимания, берет банку с
самогоном, запечатывает, ставит в сумку, берет зеленый хвост, нюхает,
морщится/. Ты, дед, еще и браконьерничаешь? И это тебе зачтется. Чего
стоите? Собирайтесь, кому сказал?!
Дед и Д а р ь я. /Хором/. Куда?!
А х м е д. К черту!!! К дьяволу!!! К чертенячьей матери!!!
Д е д. Ты, Ахметушка, нечистого бы не трогал, а то как бы худа не
было...
А х м е д. В гробу я видел и вас и чертей ваших! Провалиться мне на
этом самом месте, но выживу вас отсюда.
Д а р ь я. Чур, меня, чур./Крестится/.
Д е д. /Испуганно/. Ну, началось...
/ Неожиданно в комнате потемнело, за окном мелькает молния, слышны
раскаты грома, вой в трубе, на заднике появляется огненный шар, который
разгорается до нестерпимого блеска, заходили ходуном стол, лавка, печь.
Внутри русской печи возникает яркое свечение, там что-то трещит, слышен
вой/.
А х м е д. Чего это? Гроза что ли? / Говорит несколько слов на
незнакомом языке, типа: "сартах, бартах, керендах"./ Тьфу, ты! Чего у тебя,
дед, в печке шумит?
Д е д. Откуда мне знать?
А х м е д. /Подходит к печи, заглядывает внутрь/. Что за черт?
Дед и Д а р ь я. Вот именно.
А х м е д. /Засовывает голову внутрь печи и вдруг невидимая сила
втягивает его внутрь, хотя оно что есть мочи упирается руками. Некоторое
время видны лишь подошвы сапог, но потом и они исчезают, и лишь обгорелая
милицейская фуражка падает откуда-то на пол/. Вай! Вай!
Д е д./ Подскакивает к печи, поднимет милицейскую фуражку и забрасывает
ее внутрь, закрывает печь железным листом/. Сама мышь в кувшин попала, а как
выбраться и не знает. Чего просил, то и получил.
Д а р ь я./ Она все сидит приклеенная к лавке/. А как хватятся его?
Чего говорить станем? Он хоть и дурак, а все одно в форме.
Д е д. А чего говорить? Видеть не видели, слышать не слышали. Наше дело
сторона, мы у себя дома, авось, да вывернемся. /Поднимает за ручки флягу и
тащит ее к крышке погреба/. Помогла бы лучше...
Д а р ь я. Ага, мне самой бы кто помог. Как до дому-то добраться?
Д е д. Айда вдвоем, оно сподручнее.
/ Уходят, придерживая руками лавку, прилепленную к Дарье/.
КАРТИНА 3.
-/ В дом деда Башкура входят студенты Маша и Паша, обвешенные фото и
звукоаппаратурой. На их стук никто не отозвался и лишь за печкой слышно
негромкое гыканье/.
П а ш а. Эй, есть кто живой? Вроде и нет никого... Пусто...
М а ш а. /Капризно/. Зачем только тащились в такую даль. Кто бы знал,
как я устала. /Садится на корточки возле порога, снимает с себя рюкзак/.
П а ш а. Ну, Маш, опять ты за свое: "устала, устала". Всю дорогу только
и стонешь. Пришли, теперь сиди и отдыхай, сколько влезет. / Осторожно
подходит к печке, трогает рукой/. А печь-то теплая, недавно, топили. Значит,
хозяин скоро вернется.
М а ш а. И куда все подевались? Хоть бы попить, кто дал.
П а ш а./Подходит к ведру, зачерпывает ковшом воду, подает Маше/. Тебе
какой воды: "живой" или "мертвой"?
М а ш а. Не шути. Я и так только наполовину живая. /Принимает ковш,
пьет/. А вода ничего, вкусная.
П а ш а. Вкусная, вкусная.... Только вот ты вконец раскисла. Знал бы,
что ты такая неженка, ни за что бы не согласился тебя с собой взять. Лучше
уж одному.
М а ш а. Да и я не такой себе нашу экспедицию представляла.
П а ш а. /Хмыкает/. Скажешь тоже - "экспедиция"!
М а ш а. А чего? Преддипломная работа по сбору народного фольклора. Не
экскурсия же по местам боевой славы.
П а ш а. /Думает о чем-то своем/. Может и так.... Слушай, Маша, я
знаешь, о чем тебя спросить хотел?
М а ш а. /Догадывается, о чем он хочет ее спросить, но делает
равнодушный вид/. Откуда мне знать, спрашивай.
П а ш а. Скажи, а чего ты согласилась именно со мной отправиться в
эту... ну, нашу экспедицию?
М а ш а. А с кем бы я должна была "отправиться"?
П а ш а. Да хотя бы с Вадиком Гриценко.
М а ш а. /Кокетливо/. Это с Грицаем-то? Да с чего бы вдруг? Козел он,
твой Вадик.
П а ш а. Сразу и козел. А на лекциях всегда вместе сидите, в столовой
он на тебя очередь занимает и в читалке вместе. Со стороны поглядеть, так
прямо жених и невеста. Да и видел я сколько раз, как он тебе ручки целует.
М а ш а. И что с того? На большее он не способен - только ручки
целовать.
П а ш а. Интересно.... А я, по-твоему, на что способен?
М а ш а. Ты, Паша, другое дело. Я к тебе давно присматриваюсь. Только
тихушник ты, все на лад делаешь, а в открытую сказать боишься. Но это у тебя
пройдет со временем, когда влюбишься. Так во всех книгах пишут: влюбленный
человек становится совсем другим. А ты вот почему до сих пор ни с кем не
дружишь? Не нравится никто?
П а ш а. Не знаю, не до этого все.
М а ш а. Смотри, а то все наши девушки замуж повыскакивают, и
останешься один. Тогда как?
П а ш а. На меня хватит.
М а ш а. /Решительно/. А я тебе нравлюсь?
П а ш а. Не знаю, не думал об этом.
М а ш а. Вот-вот, я об этом и говорю. Ничего вокруг себя не замечаешь
или не хочешь замечать. Да я может потому и записалась с тобой в экспедицию,
чтоб ты на меня внимание обратил, а ты... недотепа какой-то.
П а ш а. /Удрученно/. Как Вадик?
М а ш а. /Улыбается/. Почти, но не безнадежен. Ладно, чего делать-то
станем. Есть хочется! Может, на улицу пойдем? Жутко здесь как-то.
П а ш а. Да неудобно, надо бы хозяина дождаться. А ты не чувствуешь,
горелым чем-то пахнет? /Подходит к русской печке, отодвигает задвижку и
вытаскивает обгорелую милицейскую фуражку, рассматривает и надевает себе на
голову/. Как я тебе?
М а ш а. /Обеспокоено оглядывается по сторонам/. Да никак. Куда только
хозяин фуражки этой делся? Давай, пойдем на улицу. /Одевает рюкзак/.
/Неожиданно входная дверь открывается и в избу въезжает сама собой
лавка, в середину которой воткнут топор/.
Маша и П а ш а. /Враз/. Ой!!! Что это?! /Бросаются к окну и пробуют
открыть его, но у них ничего не получается, отталкивают друг друга, мечутся
по избе/.
/Вслед за лавкой входит дед Башкур, который и толкал ее. В руках у него
коса без рукояти. Он не менее ребят удивлен и обеспокоен/.
П а ш а. /Направляет на него фотоаппарат/. Стойте! Не подходите, он
заряжен.
Д е д. /Смотрит на милицейскую фуражку на голове у Павла/. Стою. Руки
поднять? /В сторону/. Быстро вы меня нашли.
П а ш а. Вы кто такой?
Д е д. Б а ш к у р. Живу я здесь. А чего, нельзя?
П а ш а. А почему с топором?
М а ш а. И с косой?
Д е д. Так Дарья наточить их просила.
П а ш а. А лавка зачем?
Д е д. Моя лавка. Я от нее Дарью едва отодрал и обратно потащил. Лавка
добрая , не выбрасывать же ее.
М а ш а. А вы что, один тут живете?
Д е д. А с кем мне жить-то? Бабку свою одиннадцать годков как схоронил.
Дрова мы с ней заготовляли, она и подвернись под лесину. Прямо там, на
деляне, Богу душу и отдала.
П а ш а. Значит, не своей смертью померла?
Д е д. Как " не своей"?! А то чьей же еще? У меня и справка на тот
случай имеется. Потаскали меня тогда по милициям, едва под суд не отдали, да
обошлось, слава те, Господи. А-а-а... так вот вы зачем пожаловали! Из-за
того и приехали или может из-за другого чего? /Осторожно поглядывает на
печь/.
М а ш а. Мы фольклор ищем.
Д е д. Не видел. Не было его у меня. Ко мне давно никто и не заходил.
Кому я нужен-то? Слава Богу, что хоть домовенок объявился, а то одному
скучно жить, словом перекинуться не с кем.
П а ш а. Кого не было?
М а ш а. Какой домовенок?
Д е д. Никого и не было, о ком спрашиваете. Откудова им тут взяться.
М а ш а. /Паше/. Странный он какой-то. Может он тебя за милиционера
принимает? Сними фуражку.
П а ш а. /Снимает фуражку/. Пусть думает что хочет. /Обращается к деду,
протягивает ему фуражку/. Ваша? / Но фуражка неожиданно выскальзывает у него
из руки и улетает за печку/.
Д е д. /Он в это время открыл задвижку и заглядывает в печку/. А? Чего?
П а ш а./Растерянно/. Фуражка... улетела...
Д е д. И ладно, туда ей и дорога, а тебе другую выдадут. Так вы
говорите, зачем приехали, а то у меня делов много, некогда разговоры вести.
/Паша и Маша осторожно присаживаются на лавку, включают магнитофон/.
П а ш а. Нам бы истории, какие записать.
Д е д. Протокол что ли составлять будете?
М а ш а. Зачем, мы истории собираем, легенды, предания, как раньше люди
жили.
Д е д. Как жили? Обыкновенно и жили, над собою шутили, детей рожали, да
за стол сажали. О чем тут рассказывать?
П а ш а. Ну, к примеру, Как ваша деревня называется?
Д е д./Удивленно/. Так то всем известно... Почекуниной ее зовут.
М а ш а. Вот-вот. А почему ее так назвали?
Д е д. /Слегка обиженно/. Назвали и вас не спросили.
М а ш а. Нам и интересно, откуда такое название взялось:
По-че-ку-ни-на.
Д е д. Моей вины в том нет. То змий баб с болота таскал. Меня тогда и в
помине на свете не было, а уж дед мне, мальцу, рассказывал.
П а ш а. Какой еще змей? Зеленый что ли?
Д е д. Отродясь зеленых змиев не видывал, черные они. И тот, видать,
черный был.
М а ш а. И что дальше было?
Д е д. Известно дело что: тащит он двух баб и одного мужика, а того
Ильюхой звали. Вот он и взмолился к Илье-пророку, чтоб, значит, высвободил
тот его. Ильюха и метнул в змия свою стрелу огненную, да, видать, с похмела
был, не попал. А змеюка все одно испужался, выпустил из когтей мужика, тот
вниз полетел и треснулся башкой о дерево, умишком малость тронулся,
по-нашему чокнулся, значит. На этом самом месте и вышло все.
М а ш а. /Насмешливо/. Получается, один чокнулся, а в честь него всю
деревню Почекуниной назвали?
Д е д. А как иначе? От него и остальные пошли такие же, ничем не лучше.
М а ш а. А с теми двумя бабами что стало?
Д е д. И бабы от змеюки вывернулись, на землю плюхнулись, но чуть
подале отсюдова.
М а ш а. И что? Тоже головами о деревья ушиблись?
Д е д. Не-е-е... Баба она как кошка, всегда на четыре лапы падает или
на задницу, на самое, значит, мягкое место. Вот деревню Жоповкой и прозвали,
а потом стали Жобловкой звать. Да ее раньше с нашего угла видно было как на
ладошке.
М а ш а. А теперь она куда делась? Змей разрушил?
Д е д. Куды там змию... Коммунисты извели деревню. Ни домика не
осталось.
П а ш а. /Достает карту, смотрит/. Тут еще поблизости другие деревни
указаны: Брысина, Сисюхина.... А у них, откуда такие названия взялись?
Д е д. Э-э-э.... Да тут все просто. Сисюхина по над речкой стояла, на
горке. Бабы на коромыслах воду с речки на горку таскали..../Подмигивает
Паше/.
П а ш а. И что? Не понимаю.
Д е д. Да как не потять-то?! Оне когда обратно в горку лезли, то титьки
у них до самой земли висели. Потому и Сисюхина. Вот!
М а ш а. А Брысина? Ни разу такого странного названия не слышала.
Д е д. То случай особый. Котов они отменных разводили. Ловчие коты,
размеру преогромного. Могли и собаку задрать, овцу завалить. Из самой Москвы
за теми котами приезжали.... Вот мы на них и брыськали, чтоб глаза не
повыцарапывали.
М а ш а. Ой, ой! Ну, вы и скажете! Чтоб кот... Овцу одолел?!
Д е д. А чего удивительного? Ежели кота, да с месяц не покормить, то он
не только овце, но и волку глаза повыцарапывает. Брысинские мужики их
специально голодными держали, для пущей злости, да еще и самогонку свою
давали вместо воды.
П а ш а. /Насмешливо/. Тогда понятно.
Д е д. /Все больше распаляясь/. А знаешь, какая у них самогонка вонюча
была? Не поверишь, но как они ее у себя гнать начнут, то вонь ихняя до нас
долетала, как счас помню.
М а ш а. Ой, а мы ведь и представиться вам забыли. Извините. Мы
студенты филфака, собираем материал для дипломной работы - фольклор,
предания.
П а ш а. Ее Машей зовут, а меня Павлом. Можно просто П а ш а.
Д е д. /Недоверчиво/. Студенты говорите? Н-да! Пущай будет, по-вашему.
А меня дедом Башкуром зовут.
М а ш а. Чего-то имя у вас нерусское.
Д е д. Самое русское и есть. Мать-то меня Мишаней окрестила, а уж потом
народ кличку дал - Б а ш к у р. За то, что башка у меня крепости
необыкновенной. Бывало пойдем драться стенка на стенку с брысинскими
парнями, али с иными кем. Вот меня пре непременно наперед ставили. Как
разбегусь! Дам кому в живот головой и порядок! Готов! Уноси! Я башкой забор
проломить мог. Раз даже в быка колхозного турнулся.
П а ш а. / С усмешкой/. И как бык? Жив остался?
Д е д. А чего на него придет? Меня вот мать едва отходила стрелами
небесными.
М а ш а. Это, какими такими стрелами? Старинными что ли?
Д е д. Да теми самыми, которыми Ильюха-пророк с неба пуляет. У меня и
сейчас в сенцах лежат несколько штук, коль ни дел куда.
М а ш а. / Отворачивается, пряча улыбку/. А поглядеть на те волшебные
стрелы можно?
Д е д. Отчего ж нельзя, айдате во двор, достану для вас те стрелы.
/ Все трое выходят во двор, дед, согнувшись, скрывается за маленькой
дверцей/.
К А Р Т И Н А 4.
П а ш а. Вот тебе и фольклор.
М а ш а. Аркадию Марковичу обо всем этом лучше и не рассказывать, все
одно не поверит. Змий... стрелы огненные.
П а ш а. А если честно, то я этому деду почти поверил.
М а ш а. Чего с тебя взять, ты у нас легковерный.
П а ш а. Зато ты ничему на свете не веришь, как я погляжу.
М а ш а. Это ты зря. Кой во что верю. И верится мне, что должно с нами
очень скоро что-то произойти. Да. / Вздыхает очень по-женски/. Ой, чует мое
сердце.
П а ш а. Все может быть. Нам тут еще пару дней быть.
М а ш а. Точно... Что-то должно случиться...
/ Появляется дед Б а ш к у р. В руках он держит две стеклообразные
сосульки серого цвета, подает их ребятам/.
Д е д. Гляньте-ка, они самые и есть, ильюхины стрелы.
П а ш а. /Берет одну из сосулек в руки, вертит, разочарованно/. Я думал
настоящие стрелы, а это что? Стекляшки какие-то на гальки похожие.
М а ш а. И как это они могли с неба упасть?
Д е д. А мне почем знать - "как"? Одно могу сказать, в картовнике их
находим.
Откуль им там взяться? Мы туда сроду только чистый назем завозили.
М а ш а. Это навоз что ли? Вот с ним и завезли.
Д е д. Не знаю, не знаю.... Вроде как у нас ране коровы только сено
жрали.
Зато энтими самыми стрелами можно любою хворь из тела выгнать. Точно.
/ В небе загромыхали громовые раскаты, потемнело/. О! Видать
Илья-пророк
волноваться начал, что неверие выказываете. Не страшно? Айдате под
навес, поглядим, чего дале будет.
М а ш а. А чего нам бояться? Можно подумать грозы никогда не видели.
Д е д. О, сейчас я вам такое кино покажу, точно не поверите. / Уходит в
дом /.
М а ш а. Дурдом и только. Чего он там еще придумал? Может у него
Соловей-разбойник где-нибудь в сарае на цепи сидит? А? Паша, а ты и правда
во всю эту галиматью веришь?
П а ш а. /Глубокомысленно/. Знаешь, у англичан есть такая поговорка: в
каждом доме в шкафу спрятан свой покойник.
М а ш а. Вот про покойников не надо, боюсь я их.
П а ш а. Мертвецы всегда клады охраняют. Или нечистая сила сокровища
сторожит.
М а ш а. Думаешь, у него здесь где-нибудь клад зарыт? Ха-ха-ха! В
навозе!
П а ш а. А вот ты бы что сделала, если бы, к примеру, клад нашла?
Машину бы купила?
М а ш а. И купила бы. " Мерседес" шестисотый. И квартиру в пять комнат
с мраморной ванной и спальней с зеркальным потолком. В круиз бы съездила. Да
мало ли на что в наше время деньги потратить можно. Только вот в клады я не
верю, в отличие от тебя. /Решительно/. Паш, а как ты ко мне относишься?
П а ш а. /С удивлением/. Как? Нормально. Правда, материалистка ты и
деньги любишь.
М а ш а. А чего в том плохого? Мы ведь на земле, а не на небе живем.
Это раньше с милым рай и в шалаше был, а теперь все к благоустройству
привыкли, к нормальной мебели, к хорошей одежде. Счастье оно из многих
составных образуется.
П а ш а. Значит, по-твоему, выходит, что если у этого деда с его бабкой
тех самых составных не было, то они и жили несчастливо? Так что ли?
М а ш а. Кто их знает... Я за себя говорю, а не за них.
/ Появляется дед Б а ш к у р. В одной руке у него большая бутыль с
самогоном, в другой стаканы и пучок лука/.
Д е д. /Словно продолжает начатый разговор/. Значит, не боитесь грозы?
И Илью-пророка не испужаетесь? Так говорю? Счас мы это проверим. Держите.
/Протягивает ребятам стаканы/. По-нашинскому мы их стопорями зовем.
/Ребята недоуменно принимают стаканы, куда дед быстро наливает им самогон из
бутыли и вручает по перышку лука/. Вы ее больно не нюхайте, а сразу во
внутрь опрокидывайте и ждите чего будет.
М а ш а. /Настороженно/. Никогда самогонку пробовать не приходилось.
П а ш а. И я вроде как непьющий. Может не надо, а, деда Миша?
Д е д. Надо не надо, шибко много рассуждаете. Я что ли пьющий? С
устатку, бывалочи, выпью, да и все. Совсем без энтого дела нельзя. Но вот о
чем я вам рассказать-то хотел. Как я старуху свою схоронил, то зашибать по
этому делу стал крепко, скрывать не стану. Пошел раз на могилку к ней, само
собой бутылек прихватил, помянуть чтоб, по-людски. И что бы вы думали? Боле
двух стопок никак не дал он мне выпить.
П а ш а. Кто не дал?
Д е д. Да он, кто еще-то? / Указывает пальцем на небо/. Ильюха-пророк.
Да чего лясы точить, поехали, сами все увидите. /Запрокидывает голову,
пьет/. Дай Бог не последняя.
/Ребята морщатся и нехотя делают по глотку. Дед стаскивает с головы
шапку и достает каравай хлеба, отламывает куски и подает ребятам/.
П а ш а. А вы почему хлеб в шапке носите?
Д е д. Потом объясню. Я вот чего сказать хотел, коль вы всякими
историями интересуетесь... Мужика до ручки не коммунисты довели, а он сам
себя и довел. Вот хотя бы нашу деревню взять: до войны в ней почти сотня
домов была, народу жило... тьма. Погулять все любили, но уж работали в
усмерть. И ведь никому в башку не пришло, что надо бы храм у нас построить
или хотя бы часовенку для начала. Для благого дела народ на подъем тяжелый
оказался, вот нечисть и полезла изо всех углов, житья никакого от нее не
стало. Ране-то все с молитвой делали, а потом, тьфу, и забыли, как
крестятся. А следом и коммуняки заявились. Так что на всех нас вина лежит,
что про веру забыли, в земное счастье поверили.
П а ш а. У меня тетка есть, Антониной Степановной зовут, так она мне
рассказывала частенько, как в старину в деревнях хорошо жили. Заслушаешься.
.Меня давно тянет из города уехать, когда диплом получу, и податься
куда-нибудь в деревню ребят учить. На земле оно всегда приятней жить. Коня
бы завел...
М а ш а. Ага, коровку как кот Матроскин, почтальон Печкин к тебе бы в
гости ходил Ну, и мечтатель ты, Павлик. Романтик и только.
Д е д. Конь это хорошо. Только с кормами нынче плохо, а так бы я тоже
держал лошаденку какую.
П а ш а. Человек ведь как устроен? Ему кроме еды и шмуток разных и для
души тепло требуется. Радостно жить хочется, чтоб оставить что-то после
себя.
М а ш а. Ну, ты, Павлик, даешь! Вам бы с дедом в батюшки записаться.
Д е д. Что там батюшки, они своим делом заняты, а у меня тут свой
приход. Вот вам скажу: когда коммунисты Бога отменили, в церквы ходить
народу запретили, то знаете, чего тут началось?! Нечистая сила тогда многих
разных делов понатворила. А кто-то с ней и совладать должен, чтоб до всего
народа, до детей малых не допустить, в узде держать. Тут-то я и надобен.
М а ш а. Как же вы с ней управляетесь? Заговорами что ли?
Д е д. Не спеши, увидишь. Счас самого главного и ждите. По второй
наливаем /Быстро разливает самогон в стаканы, не смотря на протестующие
жесты ребят/. Ого! Начинается!
М а ш а. Гроза опять возвращается. Небо начинает постепенно чернеть,
набегают тучи, погромыхивает, видны отсветы далеких молний/.
Д е д. Да она никуда и не уходила. Ильюха со своей колесницы за нами
следит, точно говорю. Ладно, помоги, Господи./ Подносит стакан ко рту,
зажмуривается, пробует выпить, но стакан переворачивается. При этом
раздается жуткий раскат грома/. Видели? Не дает мне Ильюха водку пить!
П а ш а. /Улыбается/. Правда что ли?
Д е д. А ты попробуй сам за мой стакан подержаться. На, пробуй. /Паша
держится за стакан, в который Башкур снова налил самогонки и подносит его ко
рту/.
М а ш а. И я хочу попробовать. /Кладет свою руку на Пашину/. Ой, током
бьет!
Д е д. Ага, Фомы неверующие, поняли? Поверили теперича? Я поначалу и
сам не поверил, думал, спьяну мне померещилось, когда первый раз на кладбище
он меня шандарахнул за вторую стопку. Пришлось початую бутылку обратно
нести. Вот так и живем.
П а ш а. /С улыбкой/. Прямо как на фронте - огонь на себя вызываете.
Д е д. Да почти что и так. По моему дому самая передовая и проходит.
/Гроза все усиливается, почти непрерывно гремит гром, сверкает молния/.
М а ш а. Ну, и грозища! И не припомню такую.
П а ш а. А вы, дед Миша, хлеб, зачем в шапке носите?
Д е д. То мой секрет особый, вам ни за что не догадаться.
М а ш а. Расскажите, пожалуйста.
Д е д. А секрета, в общем-то, и нет, просто все. Хлебушек людскими
руками посеян, выращен, в него он сроду свою стрелу не швырнет. Когда я энто
дело распознал, то и сообразил, как Ильюху-то провести. Глядите..../Снимает
шапку,
достает из нее каравай и отламывает кусочки хлеба, опускает в стакан и
наливает затем в него самогонку/. Во, а теперича он мне уже не помеха...
/Кладет кусочки в рот, блаженно улыбается/. Как я его? У него ум
небесный, а у меня земной. Так-то.
П а ш а. Да, впечатляет. /Подносит руку к стакану, но тут же
отдергивает/. Ой, здорово шибануло! Вам бы, дед Миша, громоотвод завести,
заземлиться.
Д е д. И так на земле живем. Куда еще заземляться-то? Как помрем, то
всех нас и заземлят, навсегда. /Неожиданно прямо в стакане вспыхивает
самогонка/. Ого!/Ставит стакан на землю/. Ущучил таки меня Ильюха, чтоб не
бахвалился зазря. Принеси-ка, дочка, из баньки ковш воды, а то, как бы пожар
в собственном дворе не запалить.
/Маша идет к низенькому строению во дворе, заходит внутрь и выносит
ковш с водой, передает деду, который выливает в ковш содержимое стакана/.
М а ш а. Вам бы, дед Миша, в цирке выступать, деньги зарабатывать
можно.
Д е д. Ты, девка, говорить говори, да не заговаривайся. Я те не шут,
какой гороховый - представления давать. Да и потом в городе Ильюха меня уже
и не трогает. Бывалочи, приеду к Федьке своему, выпьем с ним сколь хотим, а
за окном ни грозы, ни грома. А как сюда вернусь... начинается. Гвоздит как
кузнец по наковальне.
М а ш а. Я подобное на Памире наблюдала, когда мы там, в походе были.
Какие только чудеса там не творились! Их аномальными явлениями называют. Но
там Памир, а здесь?
Д е д. Кто у вас там помер?
М а ш а. /Снисходительно/. Не помер, а Памир. Горы такие.
Д е д. Вот сигареты, припомню, были такие, точно.... Так и назывались
"Помер". Крепкие, зараза, были. Ажно до самой задницы пробирало.
/Постепенно гроза стихает, небо светлеет/.
Д е д. Вы дале куда пойдете? В город возвернетесь?
П а ш а. Поздно уже в город возвращаться, а после вашей деревни других
на карте и не обозначено, лес да болота.
Д е д. Так оно, так. Урман дале.
М а ш а. А у вас нельзя остановиться переночевать, а завтра бы и в
город пошли.
Д е д. /Неохотно/. У меня никак нельзя, положить вас негде, да и привык
я уже один. Дарья меня все к себе сманивает, а я не хочу. Мало ли что
человек делать пожелает, а когда кто рядом, простору для мыслей нет. Вот,
робяты, может Дарья пустит, потолкуйте с ней.
М а ш а. /Навязчиво/. Я могу и в бане вашей заночевать, а Павлик на
сеновале.
Д е д. В баньку как раз никак нельзя, а сеновал у меня разным хламом
завален.
М а ш а. А почему в баню вдруг нельзя? Я смотрела, там ничего,
нормально, спать можно, оба там поместимся. Ты как, Паш., не испугаешься
ночью со мной вместе остаться?
П а ш а. /Смущенно/. Как скажешь.
Д е д./Сердито/. По-русски, что ль не понимаешь? Нельзя вам в баньку и
весь сказ.
М а ш а. /Упрямо/. А почему?!
Д е д. По кочану да по кочерыжке. Нечисто у меня там.
М а ш а. Если надо, то я приберу.
Д е д. Как бы тебя самою после того прибирать не пришлось.
М а ш а. Да вы, дедушка, не темните, говорите все как есть, а то я не
люблю все эти недомолвки.
Д е д. /Передразнивает/. Молвки-недомолвки! С банницей тебе дело иметь
ни разу не приходилось? То-то оно и видно. Не глупи, девка, а то худо
кончишь.
М а ш а. Что за банница?
П а ш а. Давай я тебе объясню: это мифологический образ типа лешего или
Р у с а л к и. Читал я об этом.
Д е д. Что, уже и об этом в книгах пишут?
М а ш а. Да мало ли чего там понаписано. Не верю я во все эти байки.
Д е д. Ах, не веришь?! Ну, тогда ступай, поглядим, что с тебя станется.
Была у нас на деревне одна такая расхрабрячка, Нюркой ее звали, поспорила с
подружками, мол на Светлое Христово воскресение в баньке блинов испечет, на
каменке. А в награду за тот спор выберет себе парня в женихи, который ей по
нраву.
М а ш а. И что? Выспорила?
Д е д. Выспорить-то выспорила, да жизнь у нее с тем парнем не вышло,
наперекосяк все пошло, поехало.
М а ш а. /Небрежно/. Тогда у всех жизнь наперекосяк шла. И что с того?
Д е д. Не скажи, девка, не скажи. То, что банница с Нюркой той
сотворила и врагу не пожелаешь, - детки у нее все уродами рождались. Вот.
М а ш а. Вас, дед Миша, послушать, то без нечистой силы и шагу не
ступишь.
Д е д. А то как? Она тут, рядом живет. Только зазеваешься, отпору ей не
дашь, то так шею понамылит, что век страдать будешь.
М а ш а. Ой, слыхали мы и такое. Только и я могу на спор хоть сейчас
блинов в вашей бане напечь и никаких чертей не побоюсь.
Д е д. Ой, девка, не шуткуй! Как бы худа не было.
П а ш а. Чего-то ты, Маша, расхрабрилась, остынь.
М а ш а. Да я и раньше не очень пугливая была, а раз такое дело, то
запросто поспорить могу.
П а ш а. Ну, хорошо, будь, по-твоему. На что спорим?
М а ш а. На "американку". Знаешь как? Если я выиграю, то исполняешь
любое мое желание. Пойдет?
П а ш а. Ага, а ты заставишь меня на крышу залезть или лягушкой на
болоте квакать.
М а ш а. Могу, но мое желание другое будет.
П а ш а. А ты скажи.
М а ш а. Потом и узнаешь. Я ведь тебя не спрашиваю, чего ты потребуешь,
если я проиграю.
Д е д. Не по нраву мне эта ваша затея...
М а ш а. Все ништяк, дедуль. Короче, Павлик, по рукам?
П а ш а. Хорошо, по рукам. /Протягивает ей руку/.
М а ш а. /Пожимает его руку/. Разбивайте, Д е д М и ш а.
Д е д. /Разбивает неохотно/. Я тебя предупредил, а там дале сама гляди.
Я уж понял, чего ты загадать решила. /Выразительно смотрит на Пашу, тот
смущается, краснеет, отводит глаза/. Только добра от своей затеи не жди.
Точно говорю.
М а ш а. /Решительно/.Ха, напугали пьяного ежика. За меня не
переживайте, ничего не случится. Мука, молоко есть? Масла немного,
сковородка.
Д е д. Как скажешь. Счас принесу. /Уходит в дом/.
П а ш а. Может, передумаешь?
М а ш а. Плохо ты меня, Павлик, знаешь. Я от своего никогда не
отступлюсь. Да и не верю я во всех этих банниц, домовых и прочую нечистую
силу.
/Со стороны бани доносится шум, завывание, побрякивание тазов/.
П а ш а. Слышишь?
М а ш а. То дед специально пугает. Тоже мне, шутник. Сказки все это.
П а ш а. Нет, М а ш а. Сказки просто так из ничего не берутся. В них
запрет есть, чего можно делать, а чего нельзя. Понимаешь, нельзя переступать
черту...
М а ш а. Это какую черту. /Оглядывается, разводит руками/. Не вижу.
П а ш а. У каждого народа есть свои запреты: нельзя в огонь плевать,
человека вперед ногами выносить, зеркала занавешивают, когда покойник в
доме...
М а ш а. Ага, ты еще про черную кошку вспомни, про пустые ведра.
П а ш а. Не надо суеверия с обрядами путать. То разные вещи...
М а ш а. /Насмешливо/. Философ ты наш! А знаешь, таким рассудительным
ты мне даже больше нравишься. Есть в тебе что-то..../ Не находит нужного
слова/.
Д е д. /Появляется во дворе с большой сковородой, баночкой с маслом,
миской, подает Маше/. Вот, дочка, все что просила. Может, отложишь затею
свою?
М а ш а. /Принимает от него все принесенное/. А вот и нет. Чай ставьте,
скоро блины б...