Анна Арнольдовна Антоновская. Ходи невредимым!
страница №10
... протянулКериму.
- Пей, мальчик, твой аллах не в меру снисходителен, иначе чем объяснить
целость Эреб-хана, ведь, наверно, в год он выпивает караван вина. Об этом,
сидя в один из весенних дней на зеленой траве, поспорили два пророка - Илия
и Магомет. Первый уверял: нет вреда от входящего в рот, - вред от
исходящего, ибо человек может убить словом, может осквернить слух
неподобающей хулой и, святотатствуя, может плюнуть в лицо проповеднику,
уверяющему, что аллахи на небе заняты только благополучием людей, ими же для
чего-то сотворенных...
Второй пророк, твой Магомет, возразил: вред большой и от входящего в
рот, ибо не всем свойственна совесть. Один может съесть быка соседа, потом
своего петуха, потом ничью утку, потом лесного медведя, потом полевого
зайца. Увидя, что еще не сыт, съест соловья аллаха и, чтобы приятнее было,
выпьет сначала холодную воду из горного источника, потом воду из реки,
орошающей долину, потом горькую воду из кувшина соседа, потом сладкий
виноградный сок из бурдюка врага. И, только опорожнив у друга бочку
бродящего маджари, почувствует себя счастливой свиньей...
Старик Горгасал, воспользовавшись смехом, усердно вытер уголки глаз,
где таились слезы, Керим учтиво улыбался. Мзеха уверяла, что забыла, когда
так смеялась. Только Тэкле ничто не занимало. Она казалась легкой тенью,
следовавшей за уходящей жизнью.
Сегодня особенно тихо. Даже солнце не жалит, даже птицы не поют, даже
пыль лежит не шелохнувшись. Пристально всматривался Луарсаб через решетчатое
окно в тоненькую Тэкле, закутанную в чадру. Как-то особенно тихо стояла она,
и, казалось, привычно поднятый к его окну взор ее был сегодня особенно
неподвижен.
Вдруг все засуетились. Распахнулись ворота крепости, на откормленном
жеребце выехал Али-Баиндур, за ним Керим и десять сарбазов.
Силах проводил их взглядом и приказал запереть ворота. Он был доволен
жизнью в Гулаби, - после пограничной башни крепости Гулаби казалась раем...
Конечно, раем, - ибо в глубине сада, отведенного царю Гурджистана для
прогулок и поэтому отгороженного высокой стеной, кто-то услужливо проделал
щель, и в одну из ночей, проверяя сад, он, Силах, очутился у "щели рая", и
тотчас по другую сторону оказалась служанка старшей жены Али-Баиндура.
Правда, вчера он немного испугался, но Керим добродушно похлопал его по
плечу и тихо посоветовал быть осторожнее.
Не успел Али-Баиндур показаться на базарной площади, как, словно град
на купол минарета, на него посыпались приветствия и пожелания. Особенно
старались купцы. Но Баиндур никому не возвратил приветствия. Он сосредоточил
внимание на пяти мествире. Окружив его коня, они в песне воздали ему хвалу и
призывали аллаха даровать счастье хану из ханов. Понравилось восхваление
хану, но когда мествире в короткой бурке, жалуясь на скупость базарных
правоверных, к которым по милости аллаха и он сейчас принадлежит и которые
по милости шайтана не опустили в его папаху ни одного бисти, просил ради
сладости жизни вознаградить их за далекий путь, Али-Баиндур нахмурился: если
даже каждому дать по три абасси, и то выйдет пятнадцать. А это целое
богатство. Проклятая гадалка не могла уменьшить плату вновь обращенным в
мохамметанство за их веселый товар. Тут Керим шепнул, что можно обогатить
предвестников счастья за счет узника-царя.
- Как так? - удивился хан.
Керим засмеялся:
- Пусть завтра с зарей придут к башне и до ночи поют грузинские песни
под окном Луарсаба. Царь непременно вышлет им много монет, ибо соскучился по
песне. И пусть - раз ему суждено скоро вернуться на царство.
Баиндур разразился хохотом: конечно, пустой кисет может приблизить к
гурджи желание сменить Гулаби на Метехи. А мествире, кружась вокруг коней,
продолжал сетовать: он в сладком сне увидел, что распродаст свой веселый
товар выгодно, иначе они лучше свернули бы в Ардебиль... Керим поспешил
утешить странников. Завтра они получат все, что обещал им святой Хуссейн в
начале путешествия, в Гулаби...
Выслушав Керима, мествире посетовал: разве можно предугадать мысли
пленника? Вдруг нечистый удержит его руку, или песни он разлюбил? Стали
роптать и остальные певцы. Тут Керим возвысил голос: если они по своей воле
не придут с зарей, сарбазы их пригонят палками, ибо продать выгодно свой
веселый товар они должны здесь, раз аллах так предопределил.
Вернувшись и застав Датико во дворе, Керим крикнул, чтобы он отправился
к садовнику и закупил побольше фруктов для завтрашних гостей, а каких гостей
- не сказал. Баиндур не переставал злорадствовать: князь Баака каждый абасси
считает, наверно, после праздника заболеет от жадности.
- Э-э, - крикнул Керим вдогонку Датико, выезжавшему на коне, - скажи
глухой, пусть пораньше завтра прибудет, много подносов надо чистить...
Датико, буркнув: "И так успеет", поскакал по пыльной дороге.
До конца жизни не мог забыть Луарсаб эту субботу...
Едва взошло солнце, Датико, позевывая, вышел за ворота, вглядываясь в
пыльную даль. Постояв, он круто повернулся и направился в комнату Баака. А
Керим, опираясь о косяк двери, приказал Силаху сменить стражу и пойти
поспать. Ведь Силах ночь напролет бодрствовал, пусть его сменит полонбаши.
По направлению к бойне сарбазы гнали баранов. На другой стороне два
кизилбаша складывали, словно черепа на поле боя, пустые тыквы. Провезли в
мехах воду, отгоняя бичами изнемогающих от жажды собак.
Привычно буднична Гулаби. Керим поднялся по каменным ступенькам в
башню, - так он делал каждый день. Обойдя коридоры и убедившись, что ни один
сарбаз не пролез в преддверие жилища царя, Керим кашлянул. Из комнаты Баака
поспешно вышел Датико. Разговор был отрывистый, затуманенный:
- Аллах пусть проявит к вам правосудие... Придет, и скоро.
- О, помилуй нас, Иисус!
- Да возвысится величие Мохаммета... Ты хорошо объяснил садовнику,
чтобы его притворщица пришла только во вторник и никак не раньше? Ибо
царица, как и в первый раз, придет в ее залатанной чадре.
- К лишнему абасси я добавил слова: царь хочет три дня молиться, и в
таком деле женщина ему ни к чему.
Керим подавил вздох и спросил Датико о нише в комнате Баака. Оказалось,
что там уже навешано много платья, где и укроется царица в случае
непредвиденной опасности.
- Благожелатель да ниспошлет удачу, - заключил Керим, - и светлая
царица сможет три дня пробыть с царем сердца своего.
Так, незаметно для посторонних, Датико наверху, а Керим внизу
подготовляли появление Тэкле в башке.
Луарсаб ждал. Он вынул платок с вышитой розовой птичкой, подаренный ему
прекрасной Тэкле в незабвенный день ее первого посещения, прижал к губам, и
внезапно к сердцу подкрался холодок: почему-то ему почудилось, что птичка
устремила свой полет вверх, бросив белый платочек, как прощальное
приветствие. Но он отогнал прочь гнетущее предчувствие, - разве так много у
него счастливых минут?.. Скоро он прижмет к себе любимую, он осыплет ее
жаркими поцелуями и словами любви. О, как хороша она! Опять наденет она
мандили, вплетет в шелковые косы любимые им жемчуга. А ножки... Как нежны
они в золотистом бархате! Вот он видит, как горит, словно луна, алмаз на ее
челе... А уста ее тянутся к его устам, и он ощущает аромат розы, освеженной
утренней росой.
Внезапно к окошку, словно со дна колодца, поднялись нежные звуки
чонгури, и кто-то задушевно запел:
В вышине увидел звезды, -
Разве к ним стремлюсь, гонимый?
Подошел - не звезды это
А глаза моей любимой.
Нету дна в них, плещет море,
Сколько солнца в их глубинах!
В них цветы рождает лето...
Слышен голос голубиный:
"В облаках вершину Картли
Я увидела ... Разлуку
Мне с любимым предвещали,
Счастье я отдам за муку.
Взор его дороже жизни
В душу мне вливает пламень ...
Что ковры мне! И что шали!
Замок мой - дорожный камень".
Встречу пой во мгле, чонгури.
Два цветка огнем объяты...
Две звезды упали в сети
Две души, как небо, святы.
Круг хрустальный - где начало?
Нет гонца для духом сильных...
Торжествуй, любовь, на свете,
Вечной юности светильник!
Изумленно внимал Луарсаб грузинским напевам, весь преобразился он.
Конечно, Гулаби с ее ужасом только страшный сон. Вот откроет он глаза - и
окажется вместе с любимой, неповторимой Тэкле в Метехи... и... Да, да, Тэкле
с ним, и песни Грузии с ним... О, как много на земле счастья!.. И жаркие
поцелуи, которые он уже ощущал, и ее глаза с голубой поволокой, отражающие
небо, которыми он вновь восхищался, наполнили его уверенностью, что скоро он
и Тэкле будут неразлучны там, в далекой, как солнце, Картли.
Луарсаб подошел к узенькому окошку и просунул через решетку бирюзовый
платок с привязанным драгоценным кольцом Багратидов-Багратиони. И вмиг внизу
заиграли прославление династии и возник звонкий голос мествире:
Славим светило на огненном троне.
Озарено на земле им все сущее!..
Славим династию Багратиони,
Meч Сакартвело отважно несущую!
Славим деяния! В мире подлунном
Третий Баграт на стезе амирановой
В битве покончил с эмиром Фадлуном,
Стяг свой пронес над землею арановой.
Славим того, кто в темнице - не пленный,
Помнит заветы Давида Строителя...
"Высится памятник силы нетленной".
Славим самих сельджуков сокрушителя!
Славим Тамар, что моря межевала,
Нежной рукой покоряла империи!
Раз умерла - и сто раз оживала
В неумирающих фресках Иверии.
Славим гасителя яростных оргий
Грозных монголов! Рукою старательной
Их поражал, как дракона - Георгий,
Разума витязь - Георгий Блистательный.
Славим того, кто мечом опоясал Картли!
Один он плыл против течения.
Мужеством сердца народ свой потряс он.
Первый Симон смерть попрал в заточении.
Славим тебя, Луарсаб солнцеликий!
Не укрощен ты решеткой железною.
Витязь грузинский, ты мукой великой
Поднят в века над персидскою бездною.
Славим династию Багратиони,
Меч Сакартвело отважно несущую!
Славим светило на огненном троне,
Озарено на земле им все сущее!
Горячо благодарил Луарсаб свою розовую птичку за день радости. Сколько
усилий, наверно, ей стоил сегодняшний праздник!.. Но Баака уверяет, что не
успел азнаур Папуна передать в Тбилиси старейшему мествире, неизменно
носящему короткую бурку и соловьиное перо на папахе, желание царицы Тэкле,
как сотнями собрались певцы, горящие желанием петь для светлого царя Картли.
И лишь осторожность старейшего мествире заставила их подчиниться его выбору
прославителя Картли. Остальное подготовил Керим...
Разостлав на тахте шелковую камку, Датико поставил перед восторженно
улыбающимся царем грузинские яства, приготовленные Мзехой, и тонкое вино,
привезенное Папуна, и посоветовал подкрепиться к приходу царицы. Но Луарсаб,
прильнув к решетке, с волнением смотрел на улицу.
- Пора, - шепнул Датико и вышел.
Улица, примыкающая к башне пленника-гурджи, заполнилась сарбазами,
сбежались и жители. Силах велел гнать их от ковра, на котором сидели
музыканты, палками и расставить цепь, чтобы никто не приблизился к башне.
Зато соскучившихся сарбазов никакими палками нельзя было загнать в крепость.
Они плотным кольцом обступили ковер и, открыв рты, зачарованно слушали. А
когда двое из зурначей, вынув большие платки, пустились в пляс, сарбазы
оживленно подзадоривали их гиканьем и рукоплесканиями.
По средней площадке угловой башни ходил полонбаши, зоркий, как ястреб.
Вдруг он остановился как вкопанный, протер глаза, закрыл их и снова открыл.
Наваждение зеленого джинна не исчезало. Справа, со стороны базарной площади,
появился садовник с женой, служанкой пленника-царя. И тотчас слева, со
стороны Речной улицы, тоже вышел садовник с женой в такой же залатанной
чадре. Они по разным улицам одновременно приближались к крепости. В третий
раз протерев глаза, полонбаши облегченно вздохнул: садовник, шедший с женой
со стороны базарной площади, исчез, и поднимал пыль чувяками теперь только
один садовник, семенивший впереди жены. Решив плетью проучить неуча, чтобы в
другой раз не двоился, полонбаши устремился по лестнице вниз...
Слышим звуки труб,
Крепок лат закал,
В Картли вражий труп
Будет рвать шакал!
Поет мествире, и вновь перед отуманенными глазами Луарсаба оживает
далекое прошлое. Широко распахиваются ворота Метехского замка, слышится
топот коней, взлетают пестрые значки...
Широко распахнулись ворота Гулабской крепости, на неоседланном коне
пронесся полонбаши, раздался учащенный топот копыт, взметнулась плетка...
Звенят струны чонгури, звучит любимая Луарсабом песня:
Грозен строй дружин -
Одна линия.
Мсти врагам грузин,
Карталиния!..
Выезжает юный наследник Луарсаб, небрежно придерживая поводья. Турки
вторглись в Картли, но что может устрашить молодость? Небо над ними
безоблачно, прекрасна жизнь. И в голубой воздух, как сокол, устремляется
гордый взор.
Камень гор трещит,
Шашки жгут у плеч,
Рубит турок щит
Багратидов меч.
Льется грузинская песня...
Из крепости Датико вынес большой поднос с фруктами и жареным барашком и
кувшин вина с чашами. Он громко извинился за скромное угощение - гостей не
ждали, - но пообещал скоро, когда царь вернется в свой удел, угощать их
тридцать дней и тридцать ночей. Что же касается благодарности, то царь
вышлет им, когда они захотят прервать песни, кисеты с монетами и каждому на
память по куску бархата и золотому украшению.
Всю эту речь, произнесенную по-персидски, Силах не преминул передать
злорадствующему Али-Баиндуру. И хан встретил вошедшего Керима с нескрываемым
ликованием.
- Подаяние! О имам Реза! Теперь откроются врата нужд! Баака разорен
больше чем наполовину, это ли не приблизит его к желанию выскочить из
гулабского болота... Керим, пусть шайтан унесет к себе на ужин гадалку, ее
предсказания сбываются! Может, и нам показать щедрость и разрешить ягненку
Луарсабу и лягушке Баака посидеть на нижней площадке? Два перевернутых шара
песочных часов на свежем воздухе могут воспламенить в гяурах мысль поскорее
отправиться в преисподнюю, это все равно, что в Картли.
Керим содрогнулся: уж не замышляет ли Баиндур столкнуть царя с площадки
и, приписав злодейство прибывшим певцам, пытать их на базаре и отнять все
подаренное царем?.. Или чтоб голова от воздуха закружилась и царь сам
упал?.. Керим решительно запротестовал. В крепости суета; наверно, немало
народу протиснулось к стенам, желая даром насладиться грузинской музыкой. Не
следует вводить врагов в соблазн помочь царю раньше времени вернуться в
Гурджистан.
Али-Баиндур высмеял своего помощника, чья осторожность граничит с
трусостью. Но Силах тоже высказался за осторожность и, помня щель в саду,
восхитился ага Керимом, запершим на большой замок вход в круглую башню. В
душе вполне одобряя действия Керима, хан продолжал его высмеивать, пока
слуга не напомнил о часе полуденной еды.
А песни Грузии ширятся, взлетают к верхнему окошку башни, как волны на
желтоватую скалу. Несутся в пляске зурначи, расплескивается веселье!
Взметнулась завеса прошлого, хлынули видения.
Вот молодой царь Луарсаб буйно встряхивает кудрями. Он пирует с
горийцами на крепостном валу, под щитом царицы Тамар. А далеко внизу город
Гори в зеленой дымке опаловых садов. Любуется Луарсаб круговой пляской, и
ширится песня, потрясая крепостной вал:
Гей! Послушайте, грузины, это было в век Тамар,
Кто не знает из картвелов век царя царей Тамар?
Вот однажды шел по Картли путь вдоль гор и рек Тамар,
Из долин и гор стекался весь народ скорей к Тамар.
Тамар! Видит ее такой царь Луарсаб, какой живет она в фреске Ботания.
Богиня очарования и правительница мудрости! И он мысленно клянется повести
Картли путем Тамар к величию и славе... Чеканят ритм суровые плясуны. Под
цинцилы проплывают в тумане стройные горийки. Высокие голоса подхватываются
мощными басами:
Пронеслась гроза. И снова голубое небо тихо,
И Тамар повелевает здесь построить Горисцихе.
На горе, где непокорный сокол вдаль глядел, где вихорь
Слил певца с волной, поныне видим крепость Горисцихе...
Прикрыв за собой калитку, Керим прислонился к стене и, как бы слушая
песню, незаметно подозвал Датико:
- Проходит час, предопределенный аллахом... Царицы нет...
Медлительность - сестра неудачи. Или, может, заболела? Нет, и тогда бы
пришла... Бисмиллак, может...
Внезапно мимо них промчался взъерошенный полонбаши с красным от
возбуждения носом. Керим пытался остановить его, но полонбаши соскочил с
коня, рванулся в калитку и исчез.
В самом благодушном настроении Баиндур доедал жирного каплуна и
намеревался уже пододвинуть к себе блюдо с пилавом. Но тут с грохотом
распахнулась дверь, вбежал полонбаши и, задыхаясь, выкрикнул:
- Хан, садовник проклятый колдун, он ведет под чадрой не жену!..
- Во сне шакал послал тебе садовника? И как посмел под чадру лезть? Или
ты каплун, или уже евнух?
Баиндур расхохотался, потом подозрительно оглядел полонбаши.
- Не увидел ли ты бесхвостую собаку? Может, она надушила твой рот и ты
благоухаешь истиной?
- Нет, я увидел... пери. Ага Керим повелел мне следить за базарной
улицей: не крадутся ли к башне лазутчики Булат-бека. Аллах толкнул мои глаза
в другую сторону, и вмиг я увидел садовника, ведущего свою глухую и немую
жену. Я выскочил на улицу угостить его плетью, чтобы не портил мне глаза. И
как раз когда я взмахнул плетью, служанка споткнулась о камень... О Аали! О
Мохаммет! О имам Реза! Рубанда зацепилась и... атлас, подобный небу
Исфахана, бархат, подобный спине пантеры, заблестел в лучах солнца. А когда
она в замешательстве схватилась за чадру, я увидел маленькую руку, белизной
подобную утреннему облаку, густо унизанную перстнями... Тут я подумал:
раньше хан из ханов должен...
- А тебя не ослепил пятихвостый житель ада? Пери идет сюда?
- А куда ей еще идти, если к царю спешит? Думаю, сговорился кто-то один
с кем-то другим красавицу к гурджи привести, обрадовать ради дня рождения...
- Да будет тебе известно, думать смеют умные, а ты... - Баиндур
внезапно вскочил. - Идем, может, правда, тут заговор... Через женщину весть
посылают... И откуда музыканты? Почему только по-грузински поют?..
В этот миг Керим изумленно смотрел на приближающегося садовника:
неужели ага Папуна догадался для большей верности дать садовнику пол-абасси,
чтобы привел царицу? Неосторожно доверил тайну...
- Не кажется ли тебе, о Керим, что царица двигается слишком медленно? -
подавленно прошептал Датико.
Керим не успел ответить, как из калитки выбежал Баиндур, за ним Силах,
полонбаши, два евнуха, гурьба слуг.
Песня оборвалась! Затихли струны... Садовник с женщиной приблизился к
калитке. Увидев страшного хана, он словно прирос к месту. - Кто с тобою, сын
сожженного отца?! - грозно крикнул Баиндур.
Садовник задрожал, он хотел что-то сказать, но вдруг вспомнил истязания
факира и, захрипев, упал к стопам Баиндура.
- Кого, слюна осла, ведешь к пленнику?! - еще свирепее выкрикнул
Баиндур.
Нащупав за поясом тонкий нож, побледневший Керим незаметно переглянулся
с Датико, и тот наклонил голову. Он понял: пока Керим бросится на хана, он,
Датико, воспользуется суматохой, схватит царицу, исчезнет с нею.
Баиндур уже не сомневался, что тут заговор. Он велел поднять за шиворот
помертвевшего садовника, ударил его по одной скуле, потом по другой и,
обещая ему пытки огнем и железом, требовал без утайки рассказать правду и
выдать разбойников, подкупивших его.
Перепуганная служанка помнила, что от ее притворства зависит
благополучие семьи, но сейчас она действительно онемела.
- Хан, - наконец нашел в себе силу вмешаться Керим, - кого же может
несчастный садовник привести, как не жену?
- О ага Керим, - заикаясь, пролепетал садовник, - шайтан меня
подговорил. Хай, хай! Иначе бы как осмелился я, тень ничтожества?.. Хотел
остатки еды получить... О ага Керим! - и вдруг завопил: - Жена глухая и
говорить не умеет... О хан из ханов!
- Жена? - Баиндур зловеще расхохотался. - С каких пор твоя обезьяна в
атласной одежде ходит? И еще скажи, не одолжила ли твоя ханум у гречанки
руку с кольцами? И еще хочу спросить...
- Трынь! - лопнула струна чонгури. Упал на ковер барабан. Музыканты
поднялись. Надвинулась толпа. Гул, притаенный ужас; кто-то с воплем:
"Мохаммет, прояви милосердие!" бросился бежать.
Датико почувствовал во рту нестерпимый жар, словно от раскаленного
железа. Он незаметно приблизился к застывшей в чадре женщине. Керим,
напрягая волю, подошел к Баиндуру:
- Удостой мой слух еще одной клятвой, о садовник из садовников! -
издевался торжествующий Баиндур. - Э, сейчас не стоит, - когда на огне
будешь вопить: "Хай! Хай!", тогда поклянешься! Ибрагим, посмотри моими
глазами на красавицу, если воистину хороша, - отведи в мой гарем. Я не
хуже... многих высокорожденных сумею угодить ей. - Баиндур трясся от хохота,
предвкушая раскрытие заговора, предстоящие пытки и наслаждение.
И эти пленительные картины так обрадовали хана, что он не замечал ни
страшного напряжения Керима, сжимавшего поясной нож, ни застывшей от ужаса
толпы, ни очутившегося рядом с ним Датико.
Только евнухи бесстрастно взирали на участников странного происшествия.
Опытной рукой, коричневой, как пергамент, Ибрагим отдернул чадру, приподнял
рубанд и внезапно отскочил. Он разразился таким безудержным смехом, что
Керим на миг остолбенел, до боли сжав рукоятку похолодевшими пальцами.
- О пери! О роза рая Мохаммета! - пищал евнух. - О источник услад! О!..
- Или и ты соскучился по цепям? - взревел Баиндур.
- Хан, какой презренный кабан посмел смутить твой покой? - насилу
выговорил евнух. - Эта пери - кляча садовника, немая, и глухая. Я по приказу
ага Керима каждую субботу проверяю ее курдюк, называемый почему-то лицом, и
стараюсь закончить осмотр задолго до люля-кебаба, ибо святой Хуссейн
запрещает портить вкус еды созерцанием непристойностей.
Вдруг в воздухе промелькнул увесистый кулак, и Датико с размаху хватил
полонбаши по спине:
- Беги, глупец! Хан с тебя сдерет шкуру и опустит в кипящий котел за
свой позор.
Никто не обратил внимания на шепот Датико. Толпа гудела, сарбазы
выкрикивали такие шутки, что закутанные в чадры любопытные женщины
разбежались. Керим, бледный, подался вперед, - он заметил, как в этот миг
Тэкле в изнеможении опустилась на камень.
Едва скрывая ярость, Керим подошел к Баиндуру:
- Хан, кто посмел подвергнуть тебя насмешкам? Почему раньше не приказал
мне потихоньку разведать, не подменили ли враги служанку? Аллах ниспослал
садовнику бедность, но в награду разрешил ему родиться правоверным. А евнух,
высмеяв уродство его жены, оскорбил раба пророка на весь Гулаби.
Али-Баиндур метнул на Керима взгляд, полный злобы, и заорал:
- Полонбаши! Хвост дохлого верблюда!
Но сколько вслед за Али-Баиндуром ни кричали сарбазы и даже смельчаки
из толпы: "Полонбаши! Змеиное яйцо!", "Полонбаши! Колотушка мула!" - никто
не отзывался.
Впоследствии выяснилось, что полонбаши так бесследно исчез из Гулаби,
словно джинн растворил его в черной воде.
Скрежеща зубами, Баиндур направился обратно к калитке. За ним Силах,
два евнуха, гурьба слуг.
Датико развеселился и, показывая на пальцах, зычно крикнул служанке,
чтобы она поднялась в покои князя Баака, там для нее вдоволь объедков...
Садовник, чуть не плача, говорил Кериму:
- Шайтан соблазнил, иначе как осмелился бы тебя ослушаться? Разве не
ты, ага Керим, дал моим детям и внукам еду и одежду? Шайтан шептал: "Три
раза плюнь на добро, садовник, поспеши к башне, там пир и веселье, поспеши!
Только издали смотри, там собрались уже все дышащие в Гулаби. Почему ты не
смеешь? Ты, тень ничтожества, может, обратишь на себя взгляд ага Керима, и
он позволит твоей старой жене после веселья собрать остатки. Поспеши, иначе
сарбазы сами их растащат". Я и раза не плюнул, ага Керим, за спиной других
хотел стоять.
Молча слушал Керим, обрадованный тем, что этот бедняк, о том и не
подозревая, спас своим неожиданным появлением не только царицу Тэкле от
позора и царя от немыслимых терзаний и отчаянных решений, но и жизнь Кериму,
жизнь Датико, ибо неизвестно, сумели ли бы они скрыться с царицей. И если бы
даже Кериму удалось вонзить в ядовитое сердце Баиндура нож, что стало бы с
благородным из благородных Луарсабом и гордым из гордых Баака, если бы в
пылу безумия сарбазы растерзали его, Керима? Какой страшный ураган бедствий
аллах счел нужным повернуть в сторону спасения. Но что случилось? Не иначе
как ангел, страж царицы, уберег ее от смертельной угрозы... Надо подняться и
рассказать князю Баака о случившемся.
Безропотно выслушал Луарсаб весть о новом крушении надежд. Рок!..
Всюду, как тень, за ним следует рок... "Тэкле! О моя Тэкле!"
Словно услышав крик души, подобный крику раненого орла, Тэкле вскинула
к решетчатому окошку глаза, наполненные мукой.
А далеко внизу под окошком вновь ударили по струнам, и до вечерней зари
неслись любимые Луарсабом песни...
В тумане расплылся Метехский замок. Медленно исчезают зубчатые стены
Горисцихе... Но кто? Кто это у ворот Носте?.. Она, розовая птичка! Вот она
опускается перед ним на колени и рассыпает белоснежные розы. Она,
предсказанная, но в тысячу раз прекраснее. Тэкле, подобная белому облаку. О,
как розы, целомудренны ее слова: "Пусть небесными цветами будет усеян твой
долгий земной путь..." Долгий! О господи!..
Зазвенела струна:
Пир князей забурлил.
Звоны чар
У чинар
Карталинских долин,
Любит кудри чинар
Гуламбар,
Но сардар
Любит рог крепких вин.
Поют ли эту песню музыканты под гулабской решеткой, или снова
перебирает струны чонгури ностевский певец? Луарсаб судорожно проводит
ладонью по бледному лбу, стирая холодные капли пота... А над ним уже плачет
небо, и золотые слезы падают в настороженное ущелье. И Тэкле с изумленным
восхищением смотрит на него, внимая бессмертной песне любви:
Если б чашею стал чеканною,
Красноцветным вином сверкающей,
На здоровье ее ты бы выпила
Под черешнею расцветающей...
Все нежней звенят струны чонгури. И под гулабской решеткой приглушенно,
как ручей в густых зарослях, журчат слова:
Иль твоим бы я стал желанием,
Сердца самою сладкою мукою,
Иль хотя бы твоею тенью стал -
Незнакомый навек с разлукою.
Луарсаб с трудом разжимает руки: "Жди меня, Тэкле..." Как бездонны
глаза Тэкле, какой дивный свет излучают. "Буду ждать всю жизнь..." И снова
выступает Метехи... каменной петлей кажутся стены, мраморные своды источают
вечный холод. Тонкими пальцами перебирает Тэкле струны и тихо, тихо поет,
устремив на него два черных солнца:
Как же мне смеяться без смеха его?
Как же мне петь без взгляда его?..
Тихо перебирают струны музыканты, и слеза за слезой падает на пыльный
ковер. А там, наверху, в темничной башне, прильнул к решетке Луарсаб,
потрясенный и безмолвный, вслушиваясь в лебединую песню:
Как же мне жить без любви его?
О, люди, скажите, как жить
Мне без любви царя сердца моего?..
Болью и надеждой отзывалась во встревоженном сердце Тэкле каждая
тронутая струна. Темнело персидское небо, и где-то на минарете монотонно
тянул призыв к молитве муэззин:
- Бисмилляги ррагмани ррагим...
Восторженно смотрели сарбазы на пляшущих в честь Луарсаба зурначей.
Вновь вынес им Датико блюда с яствами и кувшины с вином, и у каждой из пяти
чаш положил тугой кисет. Мествире, взяв чонгури, пропел прощальную песню:
Арало, ари, арало - о-да!
Как ручей с горы, так бегут года.
Но утес стоит, в бурях не ослаб,
Славься, витязь наш! Славься, Луарсаб!
Не достать тебя никакой стреле,
Не доступна высь, где парит душа
Ярче во сто крат солнце в полумгле,
Славься, Луарсаб, Луарсаб - ваша!
Арало, ари арало - о-да!
На поклон пришли мы к царю сюда,
И в сердцах у нас ты приют обрел,
Славься, Луарсаб! Гор родных орел!
Выше, Картли свет! Мрак темницы, сгинь!
Перед высотой и тюремщик - раб!
Пусть весна идет! Льется с неба синь!
Славься, витязь наш! Славься, Луарсаб!
Прижав к решетке влажный лоб, слушал царь Картли прощальный привет... И
вдруг ясно осознал, какая страшная катастрофа чуть не произошла сегодня.
Рискуя жизнью, Керим пытался устроить ему свидание с неповторимой Тэкле...
Струна за окном оборвалась... Луарсаб долго стоял у окна... Было невыносимо
тяжело прощание с нежданно пришедшей грузинской песнью... Но неумолимо
время, оно не останавливается ни ради радости, ни ради печали, и холодной
поступью приближает час встречи и расставания; и чем ближе этот жестокий
час, тем страстнее хочется остановить его.
Сумерки сгустились. Тэкле подняла затуманенные глаза. В узком окошке
едва виднелись смутные очертания фигуры. Внезапно из окошка, словно раненая
птица, вылетел крик: "Остановись, Тэкле! Не покидай меня, розовая птичка! О
боже, сотвори чудо! Моя, моя прекрасная царица!" Тэкле кинулась к башне,
ломая руки, она простирала их к верхнему окошку...
Тихо из-за камня ее окликнул Горгасал. И, как неживая, поплелась Тэкле
домой. А за ней назойливо тащилась ненавистная судьба. "Что ей надо? -
шептала Тэкле. - Зачем преследует? Разве не насытилась моими страданиями?..
Нет, нет! Не моими, я разве страдаю? Вот хожу, смотрю на небо, окружена
любящими, смею лежать на мягком ложе... Царя пощади! О беспощадная судьба,
зачем избрала царя жертвой своей злобы? Зачем преследуешь? Скажи, какой
выкуп хочешь за него? Мою жизнь? Бери! Бери ее! О, если бы имела тысячу
жизней, до последней отдала бы тебе за царя сердца моего..."
Старик подхватил покачнувшуюся Тэкле и почти на руках внес ее в дом...
Нить надежды вновь оборвалась. Погас светильник, но не свет звезд. В их
иссиня-желтом блеске Папуна теперь ясно видел обломок черного камня на
грузино-персидской пограничной черте.
Туда сейчас устремился мествире, переодетый купцом. Его бесценный товар
- важные наблюдения и мысли Папуна, имеющие силу предупреждения и
предназначенные только для Георгия Саакадзе.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Даже солнце удивилось, почему сегодня раньше него поднялись амкары.
Недаром оно вдруг покраснело. Еще бы! Впервые пришлось стать свидетелем
подобной войны.
Не потому ли так нещадно жгут багряные лучи? Но что может пресечь
накипевшую злобу?
Ничего не замечали спешившие к месту поединка амкары: ни странно
затихших садов, ни болтовни сорок, всегда предвещающих ссору.
Молодые подмастерья шли шумной гурьбой и весело обсуждали, почему их
уста-баши согласились провести важное собрание не у оружейников, как
требовала установившаяся традиция, а в амкарстве медников?
- Богатые медники, потому им уступили...
- Немножко назойливы тоже.
- А кожевники Дабаханэ не назойливы? А почему не добились своего?
- Заносчивы сереброчеканщики, а тоже не добились...
- Почему на медников набросились? - вступился за свое амкарство
широкоплечий подмастерье, сдвинув густые рыжие брови. - Разве только
богатством славимся? Разве наши предки не были искусными ковачами, умевшими
придавать безжизненным плоским листам меди формы римских и греческих
кувшинов, котлов, тазов, в которых одинаково нуждаются и княжеские замки и
деревенские сакли?
- Этим только гордитесь? - засмеялся оружейник, проведя черными
пальцами по едва пробивающимся усикам. - Думаю, в оружии Картли тоже
нуждается.
- Если о войнах вспомнили, - не уступал медник, - прямо спрошу: разве в
выпуклых боках старинных кувшинов не отражаются радостные и грозные события?
А заплаты на днищах котлов не свидетельствуют о пережитых вторжениях врага?
Или кто-нибудь станет оспаривать, что вмятины и рубцы на чашах и амфорах не
говорят об ударах монгольских сабель, турецких ятаганов или персидских
копий? И как лицу витязя придает мужественную красоту багровый рубец, так
меди придает большую ценность неистовство врага...
- Э, э... остановись! - захохотал оружейник, подмигнув подмастерьям. -
Иначе забудешь, что котлы и кувшины умели только получать удары, а отражать
их всегда со звоном умоляли оружие.
- Оружие, конечно, почетное дело, только не очень весело махал бы
шашкой тот или иной князь, если бы вместо кожаного седла у него под задом
танцевал медный таз.
Под гогот подмастерьев оружейник наконец заявил, что его амкарство
уступило ковачам из-за нежелания слишком ссориться с амкарами Кахети.
Но сереброчеканщик заупрямился: он наверно знает причину щедрости
оружейников. Она заключается в решении показать амкарству Кахети
независимость от них тбилисских амкаров, которые, не прибегая к Ахтальским
рудникам, могут заковать в медную броню и злоязычные пасти кахетинских
князей и дурацкие головы кахетинских амкаров...
В другом настроении стекались пожилые амкары к юго-восточной части
города, где издревле по соседству с кожевенным Дабаханэ расположились Медные
ряды. Не одно лишь желание похвастать большим запасом меди, хранящейся в
крытом, похожем на караван-сарай, помещении, послужило поводом для медников
согласиться на большой сбор в их рядах амкаров различных цехов Тбилиси и
Телави. Нет, раньше всего они хотели уважить просьбу оружейников, всегда
главенствующих, а сейчас предпочевших уступить свое преимущество им,
медникам.
Сознание важности сегодняшнего дня подчеркивали сдержанная речь и
медлительность походки. Но как время не обманывать, оно приводит своим
чередом.
Еще до начала разговора амкары Кахети открыто подчеркнули свою
неприязнь к амкарам Картли. Справа и слева от табурета уста-баши были
расставлены скамьи. И тотчас, будто сговорившись, кахетинцы в бешметах
светло-зеленого цвета, напоминавшего цвет символического коня на знамени
Кахети, всем скопом шумно расселись на левых скамьях. Картлийцы, надевшие
парадные чохи, дабы подчеркнуть свою независимость и состоятельность,
поспешили так же шумно занять правые скамьи.
Уста-баши ковачей ударом деревянного молотка по истыканному гвоздями
столу возвестил о начале братского разговора. Сперва картлийцы не
намеревались возвращаться к спору о выгодах, но бесплодность предыдущих
словесных поединков привела их к другому важному выводу: для дальнейшего
развития ремесленных цехов, означающего усиление городов и ослабление
замков, надо противопоставить силу амкаров силе князей, предпочитающих
усиление замков в ущерб общим интересам царства. И тут стало ясно: раньше
надо избавиться от назойливой смолы, прилипшей к картлийскому амкарству.
Поэтому уста-баши тбилисских кожевников предварительным, нащупывающим
противника словам предпочел прямой удар шила в самое сердце:
- Когда кизилбаши захватывали кожу, знали, как их называть: разбойники,
свиные носы, дохлые ослы, верблюжий помет. А как назвать телавских братьев,
еще проворнее, чем кизилбаши, на той неделе захвативших лучшую кожу?
- Лучшую? А вы, ангелы, ничего не захватываете? А гвозди кто
перехватил? А заказы на подковы кто себе присвоил? - И сразу с кахетинских
скамей посыпались насмешки, упреки, поднялся крик. Еле успокоил их уста-баши
стуком деревянного молотка по столу.
Сиуш степенно поднялся, расправил седеющие усы и насмешливо оглядел
кахетинцев.
- Напрасно о подковах беспокоитесь, они для азнаурских коней, вам такой
заказ не по вкусу. Сам благородный азнаур Ростом Гедеванишвили, выбирая
сталь, так сказал: "Помните, амкары, слова, которые еще в молодости говорил
Георгий Саакадзе: "Делайте подковы, которыми будете давить наших врагов..."
- А мы для кого стараемся? - вознегодовал пожилой кахетинец.
- Для скачек князей! - под общий хохот картлийцев выкрикнул Пануш.
- Вот я состарился на глазах тысячи амкаров, а не запомнил ссоры в
нашей семье по такому поводу. Что говорить? Мы тоже не ангелы, тоже часто
спорим, но никогда братский труд насмешкой не оскорбляли.
- Ты прав, Петре.
- Всегда за правду стоишь.
- Пока сорной травы не было, сад цвел...
И снова посыпались взаимные упреки, и снова оглушающий стук молотка
уста-баши оборвал выкрики озлобленных амкаров.
- Я такое дело думаю, - поднялся оружейник Илиа, - война скоро, не
время злобой душу засаривать. Если хотите, пришлите из Кахети выборных,
будем по-братски делить работу.
- Э-э, святой Илиа, ты забыл, где царь сидит! Вы пришлите в Телави
выборных, заказы тоже в Кахети отправьте.
- Правду, правду говоришь, Бекар! Чей царь, того и царство.
- Может, и ваш царь, не оспариваем, только чей Великий Моурави, того и
заказы на азнаурские нужды...
- Ого-го-ro! Хорошо угощаешь, Сиуш!
- Хо-хо, подсыпь им перцу, лучше проглотят правду!..
Выбравшись незаметно из гущи картлийских амкаров, Ростом и Матарс,
расстроенные, направились к дому Саакадзе, спеша рассказать об окончательном
разрыве между картлийскими и кахетинскими амкарами.
- А сколько усилий стоило Георгию убедить амкаров съехаться и
поговорить по душам, рассеять ненужные неудовольствия и дружнее взяться за
укрепление царства перед надвигающейся опасностью! Ведь братья по труду...
- Эх, Ростом, оказались братьями от разных отцов. И правду старики
говорят: когда чоха плохо сшита - расползается от малейшего движения.
- И у купцов не лучше, - после некоторого молчания произнес Ростом, -
вчера добродушный Харпалашвили чуть не сломал аршин на спине кахетинского
старосты. Оказывается, на дороге кахетинцы подстерегли эрзурумский караван с
тюками лучшего сафьяна и бархата.
- А разве картлийские купцы хуже придумывают? Желая задобрить
тбилисских амкаров, князь Чолокашвили заказал им сто пар цаг для своих
дружинников. По распоряжению Вардана Мудрого выслали князю лучшие цаги...
только все на левую ногу.
- А пострадали мы с тобой, - засмеялся Ростом. - Разъяренный князь
устроил в царском дворце праздник масок, и семь шутов изображали барсов,
прыгающих на четвереньках вокруг картлийского трона, на котором сидел лесной
каджи с трехаршинным мечом... Тень клеветы на Георгия бросали.
- Ответное угощение в пригородном духане получили... Разве не знаешь?
- Ты о песне говоришь?
- Нет, о сказании про неблагодарную алазанскую форель, которую витязь
освободил из сетей рыбака и пустил обратно в реку, - за это она, когда
витязь купался, натравила на него раков...
К удивлению "барсов", Саакадзе почти равнодушно выслушал их возмущение.
Лишь еще глубже стала складка на переносице, еще пристальней устремились
вдаль глаза.
Вот уже четыре дня Папуна угощал его рассказами не только о
нескончаемых страданиях Тэкле и Луарсаба, но и о слишком оживленном
обсуждении шахом Аббасом и советниками-ханами вестей, привезенных
Булат-беком и Рустам-беком. Много ценного разведал Керим в Исфахане.
Хосро-мирза ничего не скрывает от своего сновидца Гассана. И гебр, хвастая
этим перед внуком своего лучшего друга, сказал ему более чем достаточно, для
того чтобы усилилось беспокойство Моурави. Значит, расчет, что шах из
предосторожности еще год будет подготовляться к войне с Картли-Кахети, как
ожидал Саакадзе, не осуществится. Направив посольство в Русию, Теймураз
развязал руки шаху. А главное - новый план нападения...
Ни крестьянство Картли, ни крестьянство Кахети не оправилось еще от
потрясений, вызванных разгромом шахом Аббасом в Восточной Грузии в
предыдущих войнах. Вместо угнанных в плен грузин шах Аббас заселил Кахети
кочевыми тюркскими племенами. Изгоняемые Великим Моурави, они нередко
успевали перед бегством еще раз покрыть кахетинскую землю пеплом. Земли от
Северной Кахети до Южной Кахети, превращенные в пустыри, не только обрекали
страну на полуголодное существование, но и обрекали военные округа царства
на невозможность сбора царских дружин. Не лучшее положение создалось и в
Картли, где после коронования Теймураза крестьянство подверглось жестокой
налоговой политике: обложению двойным гала - платой огромной частью урожая
за пользование землей и сабалахо - платой значительной частью скота за
пользование пастбищем. Недолгие годы процветания - "время Георгия Саакадзе"
- ушли в прошлое. Владетельные князья Верхней, Средней и Нижней Картли вновь
надели на шею народа железное ярмо такого веса, что и Шадиман позавидовал
бы. Отсутствие единства между картлийскими и кахетинскими азнаурами и
амкарами особенно грозило роковыми последствиями. Перед лицом надвигающейся
смертельной опасности Великий Моурави считал правильной лишь одну политику -
политику соединения реальных сил. Такой силой при создавшемся положении
являлись только могущественные князья, которые в прошлую войну пошли на
сговор с шахом Аббасом и этим способом сумели сохранить свои фамильные
богатства и войско.
Вот почему Саакадзе, выслушав Ростома и Матарса, настоял на спешном
собрании высшего княжеского Совета... Решалась судьба царства! Удастся ли
убедить безумцев забыть все раздоры, хотя бы до победы или... Нет! Поражения
не будет, если... если он стальной десницей отведет судьбу Грузии от
дымящейся ужасом пропасти. Он, Саакадзе, обдумал многое, но спасение лишь в
одном...
В черной чохе и с марткобским мечом на чешуйчатом поясе предстал
Моурави перед владетелями в Метехском замке.
Шум и говор сразу оборвались. Некоторые князья по старой памяти встали,
приветствуя Моурави и его соратников - Дато и Даутбека; некоторые, напротив,
подчеркнуто сидели, якобы продолжая с соседом разговор.
Ни на тех, ни на других не обратил внимания Моурави. Его озабоченный
взгляд скользнул только по лицу Зураба. Князь не встал, но и не остался
сидеть, а как-то боком приподнялся и тут же небрежно облокотился на спинку
скамьи. Изменился Зураб, изменился до неузнаваемости - или таким был, лишь
маску на душе носил?
Зураб мельком тоже взглянул на Саакадзе и, досадуя, отвел взор. Нет ни
малейшей перемены в отношении к нему главного "барса", никакого
заискивания!.. А ведь он, Зураб, сейчас самый могущественный князь не только
Картли, но и Кахети. Дерзость забывать, что он зять царя двух царств, он
главный советник Теймураза... Будущее Грузии связано с ним, арагвским орлом!
Один лишь он... Но почему Саакадзе, несмотря на растущую ненависть к нему
царя, ни разу не обратился к брату Русудан, к всесильному Зурабу Эристави
Арагвскому? Как фаянс о камень, он, Зураб, сломит ностевскую гордость,
пахнущую бараном, он заставит кланяться ему так низко, как мамлюки не
кланяются шаху Аббасу, заставит не одного осатанелого "барса", но и
надменную Русудан, которая с того утра... Именно с того утра она едва
замечает брата, а он и так резко ограничил посещения дома Саакадзе. Конечно,
он бы совсем перестал бывать у возмутителя спокойствия, но царевна Дареджан,
его молодая жена, очень уважает Русудан, и даже царь не может заставить
избалованную дочь не упоминать о заслугах Великого Моурави... При мысли о
Дареджан Зураб приуныл. Она точно мстит ему за Нестан. Никакие подношения,
никакие слова не помогают: царевна не только не скрывает свою нелюбовь к
нему, но еще невидимыми стрелами тонких насмешек ранит его самолюбие. И
замок его не любит царевна... и предлога для унижения его долго не ищет.
Встанет утром, мимоходом бросит: "Сегодня еду к отцу, буду гостить там не
меньше месяца..." Или: "Надоел Ананури, еду в Телави; приезжай за мной через
двадцать дней". А он, устрашитель горцев, боится слово сказать, чтобы совсем
не бросила.
- ...Я даром слов не трачу, опасность уже у порога стоит.
- Но, Георгий, ты и год тому назад это говорил, откуда твоя тревога?
- Из точных источников, князь Цицишвили, полученных четыре дня назад.
Рука, протянутая в Русию за помощью, получит удар сабли Ирана. Не далее чем
через три месяца ждите грозного гостя. Вот почему, князья, я предлагаю вам
во имя хотя бы своего спасения забыть все раздоры, все разногласия и встать,
как подобает витязям, за Картли-Кахети.
- За чьей спиной, Моурави, предлагаешь нам встать?
- Это, князь Магаладзе, от тебя зависит, тем более, ты всегда за спиной
сильного.
Зураб презрительно фыркнул, Цицишвили нахмурился.
- Разве Моурави предлагает нам спину, а не щит? - вдруг обозлился
Липарит. - Говори, Георгий, благородные помнят твое мужество и слушают тебя
сердцем.
- Не обо мне разговор, доблестный князь, я только первый обязанный
перед родиной. Разговор о царстве, и... если хотите, о ваших замках.
- Ого-го! Георгий Саакадзе о княжеских замках стал беспокоиться, -
насмешливо произнес Зураб.
- О замках, ибо они находятся в Картли.
- Каждый из нас сам о фамильной крепости позаботится. Может, без царя
не следует вести подобную беседу? Ведь царь - глава царства.
- Спасибо, князь Зураб, что учишь меня обязанности подданного. Только,
если память мне не изменила, князья всегда решали дела царства сами и лишь
готовое преподносили царю. Буду приветствовать, если тебе удалось урезать
права князей и поставить их, в том числе и себя, под единую волю царя.
Кажется, я когда-то за это боролся...
Неловкое молчание оборвал Мирван Мухран-батони. Сверкнув из-под
нависших бровей глазами беркута, он устыдил некоторых, злобствующих
неизвестно за что на Моурави, никогда не думающего о своих выгодах, иначе не
так бы с ним говорили здесь. Он, Мирван, от всей фамилии Мухран-батони
заявляет, что во всем они подчиняются Великому Моурави и при первом трубном
звуке станут под его знамя.
- В одном только, я думаю, Зураб прав: надо немедля сообщить царю о
приближающейся опасности, ведь первой подвергнется нападению Кахети.
- Было бы смешно, князь Джавахишвили, думать, что шах Аббас, собираясь
воевать со мною, - я не оговорился - со мною, - не изменит способ ведения
войны. Разве не он дал мне звание "Непобедимый"? Так почему пойдет он
драться так же, как дрался до сих пор, с тем, кто не раз побеждал его лучших
сардаров? Но если вы все дружно объединитесь и поможете мне перехитрить
грозного "льва Ирана", я даю клятву доказать, что шах не ошибся, наградив
меня высшим званием.
- Опять повторяю, - запальчиво вскрикнул Зураб, - не присваивай себе
царские права!
- Я понял иначе, - холодно возразил Липарит, - Георгий Саакадзе как
полководец говорит.
- Полководца назначает царь!
- Пока еще Моурави не смещен, Зураб Эристави, и мы его слушаем, как
полководца.
- Моурави, ты сказал: шах изменил способ ведения войны, - вдруг перебил
Квели Церетели возмущенного Мирвана, - куда же он двинется раньше?
- Раньше на Картли...
Гробовое молчание сковало зал. Зураб с нескрываемым ужасом уставился на
Саакадзе. "Тысячи тысяч чертей! Он знает больше, чем говорит! Уже сколько
дней минуло, как уполз хвост его, Папуна. Куда?! Не в Исфахан ли?!" И вдруг
выкрикнул:
- А может, тебе, Георгий, известно, кто поведет войска шаха?
- И это известно, - медленно протянул Саакадзе.
Зураб вскочил и снова упал в кресло... Ему ли, вершителю судеб, не
знать политики шаха? Понятно до мельчайшей пылинки! Нестан осталась в
Давлет-ханэ, у любимой подруги Тинатин. Но разве Нестан похожа на
голубку-смиренницу? Кто не знает ее способа бороться за себя? Кто забыл
коварную Гульшари, которую все же победила Нестан? Значит, она станет женой
Хосро-мирзы, и отщепенец с вероломной вместе будут осаждать в первую голову
замок Ананури. Конечно, она виделась с Папуна и передала обширные сведения,
ведь шах обо всем советуется с Тинатин... Значит... О сатана, о желтая
чинка! Она собирается помирить Саакадзе с Хосро! Ведь царевич многим обязан
"барсу"! А может, шах этого хочет?! Тогда... Что такое? Не рушатся ли уже
замки князей, отвернувшихся от Саакадзе?
Зураб мутными глазами оглядел зал.
Словно по мановению волшебной палочки, зал пришел в движение.
Пораженные князья кричали хором, не слушая друг друга. Квели Церетели бегал
вдоль кресел, хватая за куладжу то одного князя, то другого. Плотно обступив
Саакадзе, забросали его вопросами, но он отвечал скупо, повторяя одно:
"Сейчас время действий, а не споров". Зураб, нервно затеребив ус, вдруг
выскочил на середину: нет, он не позволит, будто ковер из-под ног, вырвать у
себя первенство, он единолично желает обсуждать поступки князей.
Даже ближайшие друзья - одни с изумлением, другие с неудовольствием -
поглядывали на зазнавшегося Зураба, а он, ничего не замечая, продолжал
неистовствовать:
- Не думай, Моурави, что испугал нас! Знаю...
