Барбара Хэмбли. Время тьмы
страница №8
...азговаривали обовсем и ни о чем, о своем детстве и прошлой жизни, обменивались
воспоминаниями, как пара детей меняется мраморными шариками. Собралось еще
больше туч, сгустилась темнота, огонь костра согревал тела и освещал их
лица.
Короткий ливень, без предупреждения хлынувший с неба, застал их
врасплох. Взявшись за руки, они побежали в землянку, Медда ворчала позади,
остановившись подобрать брошенный кубок для вина и палку из костра. Они,
смеясь, заскочили в дверь. Изнутри едва можно было видеть Медду,
нагнувшуюся над факелом, чтобы прикрыть его от дождя, и бредущую, брюзжа,
по высокой траве. Но на секунду они были один на один в сырой, пахнущей
землей темноте домика.
Счастье от мысли, что они впервые наедине, вне поля зрения других,
пришло к ним обоим, и их смех оборвался. В темноте лачуги он слышал
дыхание Альды и чувствовал, что она была испугана чем-то, чего никогда не
ощущала раньше, чем-то таким, чего она не была еще готова принять сама.
Она не шевельнулась, когда он поднял руки, чтобы отбросить ее распущенные
волосы. Ее щека была холодной, когда он прикоснулся к ней. Он чувствовал,
как она дрожала, чувствовал, как ее дыхание становится быстрым и неровным.
Она положила руки ему на плечи, сопротивляясь его объятьям, плащ
соскользнул с ее плеч и упал с глухим шелестом к ногам. Руди страстно
поцеловал ее. Хотя Альда слабо протестовала, она не отстранилась. Прильнув
к нему, она трепетала, когда руки гладили ее нежную кожу под мягкой
материей платья, ее руки скользнули вверх по его плечам сначала
неуверенно, потом сжимаясь сильнее и сильнее, словно не желая его
отпускать. Несмотря на охватившую его страсть, здравый смысл подсказывал
ему, что Медда скоро будет тут, что старая няня, возможно, уже все поняла
и готова излить на них свое негодование.
На миг оторвавшись от жарких губ Альды, он поднял голову и обернулся.
Дождь перешел в слабую морось, и в прозрачном свете луны, прорвавшейся
сквозь облака, он увидел Медду. Она стояла в четырех футах и не смотрела в
их сторону. Хотя ее глаза были открыты, она, казалось, вовсе ничего не
видит. Винный кубок висел, забытый, в бесчувственной руке, факел упал в
лужу у ее ног. Все это Руди видел через плечо Альды долю секунды, и вдруг
почувствовал на лице прохладное дуновение ветра откуда-то из темноты.
С силой, пришедшей от одного лишь ощущения ужаса, он отбросил Альду в
землянку и захлопнул дверь с грохотом, подобным выстрелу. Она упала на
стену, хватаясь за нее, чтобы удержаться, глаза ее расширились от страха и
непонимания происходящего.
- Дай мне какую-нибудь палку, - резко скомандовал он.
Настороженная его тоном, она повиновалась немедленно. Он запер дверь
на палку, как на засов, и нашел еще одну, чтобы подпереть дверь клином,
его руки дрожали от шока.
- Там снаружи Дарк, - прошептал он. Она ничего не ответила, но в
тусклом свете единственного окна землянки он увидел, как ее глаза
распахнулись в смертельном страхе. - Он поразил Медду.
- Ох! - всхлипнула она.
- У тебя есть что-нибудь, чтобы развести огонь?
Она, ошеломленная, слабо покачала головой. Потом внезапно
повернулась, осматривая почти неосвещенную внутренность комнаты.
- Тут везде дрова, - сказала Альда тихим и напряженным голосом. -
Твой костер снаружи...
- До костра долго идти, - коротко ответил Руди. - И дождь, возможно,
затушил его. В любом случае я не оставлю тебя одну.
Потолок лачуги едва позволял ему стоять во весь рост. Позади него
Альда собирала хворост и делала из него маленькую горку с сухими листьями
и ветками вместо трута, работая быстро, не выказывая страха, который,
должно быть, рвался из нее.
Готовый ко всему, Руди опустился на колени и построгал дерево. Мягкое
и трухлявое. Нужен ли особый сорт дерева, чтобы добыть из него огонь
трением? В любом случае, эта труха не подойдет. Он осмотрел рукоять своего
меча.
"Сталь. Кремень и сталь".
Стоит ли пытаться высечь искру стальным лезвием меча, рискуя сделать
его негодным для боя? В любом случае, стены землянки были сделаны из
обмазанного глиной плетня, а не из камня, не говоря уже о кремне.
Дождь теперь слабо, но настойчиво барабанил в переднюю стену. Луна,
должно быть, опять спряталась, потому что он почти ничего не видел в
темноте. Внезапно Руди почувствовал, что тот же прохладный ветер вьется из
щелей двери. Он шевелился в сухом дереве, слабо, сухо шелестел среди
листьев и перехватил дыхание в горле удушающей хваткой ужаса.
"Кремень, - думал он сквозь панику, - нам нужно как-нибудь высечь
искру".
- На тебе есть какие-нибудь драгоценности? Вообще какие-нибудь камни?
Она покачала головой, глаза ее были расширены.
- Слушай, отныне всегда носи золотое кольцо с куском кремня размером
с грецкий орех и никогда его не снимай, ты поняла?
- Хорошо, - задыхаясь, прошептала она.
"О чем, черт побери, я говорю? После этого ничего уже не будет".
Альда притаилась сзади, отодвинувшись, чтобы не мешать его руке с
мечом, хотя от страха ей хотелось прижаться к нему. Наверху, рядом с
верхней частью двери, Руди услышал звук мягкого удара, как пробное
постукивание пальцами, а потом слабое царапанье по толстому оконному
стеклу. Его сердце сильно колотилось, разнося боль по всему телу.
Руди думал: "Все, что я могу, это сделать выпад прямо и вниз по тому,
кто войдет в эту дверь. Что будет камнем? Что - кремнем? Что даст искру?
Господи, сделай так, чтобы Ингольд был здесь. Он может создать огонь одним
взглядом на дерево. Интересно, смогу ли я сделать это?"
К нему вернулись слова Ингольда, сказанные во тьме надвратной башни,
когда огонь пламенел на его раскрытой ладони. "Вы знаете, что это... по
тому настоящему имени, которым называете его..."
Руди посмотрел на кучку дров, сухих листьев и трута, рассыпанных
внизу. "Его настоящее имя..." Может, это было что-то вроде магического
наименования огня. Но как ни называть его, огонь есть огонь.
Запах у него был тот же и яркость. Он прикинул, какой будет запах,
если зажечь те ветки - по-своему сладкий и резкий. Посыпятся шипящие
маленькие золотые искры, слабые потрескивающие звуки. Он вызывал их в
сознании, форму, запах и яркость, напрягая глаза и мысли, чтобы увидеть
трут в сгущающейся темноте.
Он видел лишь то, что комната постепенно исчезает; даже осознание
присутствия Альды, стоящей на коленях рядом с ним, и своего ледяного
страха смерти, ожидавшей за дверью, становилось менее важным, чем огонь,
огонь просто как самоцель. Руди видел его, слышал, чувствовал его запах;
знал, как он зашипит по этому труту. Сухие листья чуть трепетали от ветра.
Издалека он видел Альду, прижимавшую сжатые пальцы к белым губам, все без
единого звука.
Отрешенно он увидел в своем сознании огонь в момент первой его
вспышки и точно знал, как это будет. Он видел его, только еще не мог
коснуться. Руди чувствовал, как его сознание и тело расслабились,
переносясь на некое расстояние, его взгляд на мир изменился, сузившись до
форм сухих листьев, трута и дерева, которые он мог видеть вполне ясно в
полной темноте. Дрова, сухая кучка листьев, маленькие золотые искры, как
звезды... Не двигаясь, переместил свое сознание от того места, где был, до
того, где был огонь, так легко, словно сорвал цветок, растущий по другую
сторону забора.
Сверкнула внезапная короткая вспышка маленьких золотых искр, и пополз
резкий сладкий запах горящих сухих листьев. Руди все еще отрешенно
наклонился вперед, спокойный, немного удивляясь, не было ли это
галлюцинацией, но все же уверенный, что нет, положил один трут, потом
другой в огонь, настоящий огонь там, где раньше его не было. Свет быстро
распространился по комнате, отбросив веселые тени через его лицо и
отплясывая сверкающую сумасшедшую жигу триумфа, отразившуюся в маленьких
точках света в глазах Альды, когда она молча приносила новые толстые
поленья.
И потом это ошарашило его, как удар дубины. "Я сделал это, - дошло до
него, - я сделал это". Жар обжигал его дрожащие пальцы и протекал в
холодную плоть ладоней и лица. Ветер, так зловеще шелестевший за дверью,
задрожал, потом ослабел и исчез, и снаружи землянки настала жуткая тишина,
нарушаемая лишь слабой дробью стихающего дождя.
Сознание Руди рокотало, как гром, в триумфальном бушевании. Казалось,
часть его души кричала: "Я сделал это! Я вызвал огонь, и огонь пришел, - а
другая говорила: - Я не мог сделать этого". Но реальней, чем что бы то ни
было, глубже, в самом его сердце, было только спокойное знание, чистое и
маленькое, как огонек, - он вспоминал о той первой вспышке пламени в сухих
листьях и понимал, что смог это сделать только он.
Потом Руди взглянул вверх и встретил полные ужаса глаза Альды. Они
были дикими от страха, страха с примесью истерии, облегчения и суеверного
ужаса, боязни Тьмы, огня и его. Он видел отражающуюся в ее глазах свою
новообретенную мощь, чужую, чуждую и невероятную для других.
Она не могла спросить, а он не мог ответить, и с минуту они лишь
смотрели друг на друга в свете костра, как раньше они смотрели,
потрясенные обоюдным осознанием своей страсти. Потом с рыданием, которое,
казалось, исторгнет ее душу из тела, она бросилась в его объятия, дико
плача, вцепившись в него, словно он был последней надеждой всей ее жизни.
Магия, ужас и смерть отступили, напряжение схлынуло с почти физическим
шоком, и он сжал хрупкую девушку в объятиях, которые, казалось, раздавят
их, и зарылся лицом в ее черные волосы. Отчаянно они отдались любви на
своих плащах, разложенных на полу, а огонь отбрасывал пляску их теней на
низкие стропила.
Потом Альда спала, ее страх выплеснулся в страсти, а Руди лежал без
сна, меч рядом с рукой, глядя на огонь и позволяя мыслям о прошлом и
будущем течь своим чередом, пока дождь снаружи не прекратился и наступил
рассвет.
- Думаешь, это бой? - кричал Гнифт голосом, режущим, как лезвие его
зазубренного меча. - Бей его! БЕЙ ЕГО! - Ледяной Сокол с
восемнадцатидюймовой палкой осторожно сделал ложный выпад в сторону своего
противника, массивного стражника, вооруженного трехфутовым расщепленным
бамбуком, который пускал кровь не хуже стали.
Лицо и руки капитана были в его отметинах; Руди, сидевший в стороне,
поежился. Джил, как он заметил, смотрела с возбужденным интересом. Она
выглядела, будто уже приняла участие в этой игре, и ей досталось больше
всех.
Упрямство беспредельное, думал он, они убьют ее прежде, чем она
откажется от этой службы.
Гнифт кричал:
- Нападай на него, ты, хныкающий трус! Нечего заниматься с ним
любовью!
Великан сделал выпад, и Ледяной Сокол вышел из круга. Разъяренный
Гнифт шагнул вперед под арку их деревянных мечей, схватил за черную тунику
капитана и толкнул его вперед в схватку. Результат был кровавым,
болезненным и изнурительным для обоих бойцов.
Руди задумчиво сказал:
- Однажды кто-то пырнет этого маленького ублюдка.
- Гнифта? - Джил подняла разбитую бровь в веселом удивлении. - Не так
кровожадно, Руди.
Руди вспомнил, как видел Гнифта, бранившегося с Томеком Тиркенсоном,
огромным наместником Геттлсанда, вчера вечером примерно в это время на
исходе дня после долгого марша. Может, Джил была права.
Они смотрели, сидя бок о бок на грунтовой площади у импровизированной
тренировочной арены. Лагерь вокруг них в очередной раз устраивался на
ночь. Скоро настанет время получать пайки и разводить сторожевые костры.
Руди заметил, что Джил выглядела вымотанной и измученной: тонкая,
почти бесполая тень с огромной спутанной гривой черных волос. Он знал, что
вдобавок к маршу и караулам она по ночам тренировалась сама, на голодном
пайке, с ноющей, полузажившей раненой рукой, словно сознательно доводя
себя до изнурения.
Ветер дул с гор и омывал лагерь, как наступающий поток. Утесы теперь
возвышались над ним, грандиозно близкие, затемняя западное небо. В то утро
они миновали перекрестки, которые охраняли потрескавшиеся каменные кресты,
и побрели по большой дороге, ведущей на Перевал Сарда. Тут было холоднее и
безлюднее.
Смеркалось. Ледяной Сокол отбивался, отступая под размашистыми
ударами меча своего противника. Пот градом катился по его лицу, белому в
обрамлении волос цвета слоновой кости, его глаза выражали отчаяние от
изнурения.
Бранясь, изрыгая проклятия, Гнифт кружил вокруг бойцов, под конец
легко ступил за капитана и ловкой подножкой сбил его с ног. Ледяной Сокол
упал, противник обрушился на него, как неумолимая смерть. Последовало
молниеносное движение. Молодой человек вскочил под взмахом длинного меча и
резко ударил стражника, превратив выпад в круговой бросок, его противник
рухнул плашмя на спину в грязь. Ледяной Сокол подобрал оба меча и поднялся
на ноги, тяжело дыша. Здоровяк лежал на земле, пыхтя и ругаясь. Гнифт
кричал:
- Если ты свалил своего противника, мало отнять его меч и стоять, как
дурак. Если ты это сделаешь...
Руди, на которого последний маневр произвел сильнейшее впечатление,
прошептал:
- Все воины должны уметь это? Я имею в виду гвардию Алвира и войска
Церкви?
- В основном да, - заметил рядом с ним тихий голос Ингольда. - Гнифт
строже, чем другие, и стража славится тем, что имеет лучшего инструктора
на Западе Мира. Конечно, для разных стилей боя разные методы. В Алкетче,
например, они тренируют свою знаменитую кавалерию, приковав раба за
запястье к железному столбу в центре зала, дают ему меч в свободную руку,
и кавалеристы отрабатывают на нем в конном строю сабельную атаку.
- Откуда же они берут столько людей? - полюбопытствовал Руди. -
Кто-то советовал мне никогда не посещать Алкетч.
Джил скользнула взглядом со старого следа кандалов по запястью
колдуна на его спокойное лицо и сказала:
- Кто-то однажды говорил мне, что вы были рабом в Алкетче.
- Да? - глаза Ингольда блеснули. - Да, я был рабом и вообще много чем
занимался в течение своей долгой, но никчемной жизни. Руди, если ты можешь
уделить мне минутку, я бы хотел поговорить с тобой наедине.
Он поднялся и пошел через освещенный оранжевым светом лагерь, Руди
последовал за ним. Они прошли мимо стоящих вдалеке повозок Алвира, Руди
разглядел мрачные знамена Дома Дейра и понял, что Минальда со своим сыном
находится здесь же.
Он едва перекинулся словом с Альдой в течение дня. Она
отворачивалась, молчаливая и застенчивая, как бы отстраняясь от
разрушительной близости последней ночи. Руди был в замешательстве, но не
больше - она отдалась ему в страсти, которая последовала за напряжением и
ужасом, такие вещи могли совсем по-другому выглядеть с наступлением утра.
Это было, возможно, горе от смерти Медды, хотя Альда не могла не знать
после того, как стражники привели несчастную спотыкающуюся зомби, которая
была ее преданнейшим другом в лагере, что не было никакой возможности
взять ее с караваном. Это мог быть стыд, и если не за близость, так за
невольную измену Королю. Руди уже задумывался над этим. Альда редко
говорила об Элдоре и заметно краснела при упоминании его имени. Кроме
того, это мог быть стыд просто за то, что она переспала с простолюдином, -
хотя, судя по историческим свидетельствам, походя упомянутым Джил, это не
совсем волновало женщин королевской крови - или, скорее всего, страх и
своего рода отвращение от того, что она спала с колдуном. Альда была
послушной и преданной дочерью Церкви. Руди помнил ее полный благоговения и
ужаса взгляд через новый блеск огня.
Но какой бы ни была причина, он не чувствовал в Альде никакой злости
по отношению к себе, только страшное смущение. И он знал, оглядываясь на
квадратный серый силуэт повозки на фоне чернеющего неба, что должен ждать
своего часа. Хотя ему не терпелось снова быть с ней, он понимал, что
поспешный натиск может быть роковым. Он знал Альду и знал, что под ее
обманчивой мягкостью кроется железная воля. При всей ее тихой робости, она
не была женщиной, которую можно против воли затащить в постель...
Он заставил себя отвести глаза.
- Сейчас, - Ингольд остановился на поросшей травой поляне между
лагерем и сторожевой линией, где уже разводили костры. Здесь они были
одни, и лагерь и костры пропадали в расплывчатых вечерних сумерках. Ветер
нес холодный запах дождя, шелестя по траве и светлым пятнам каменистой
земли под ногами. - Ты сказал, что вызвал огонь прошлой ночью. Покажи, как
ты это сделал.
Руди собрал несколько веток, оброненных теми, кто разводил костры, и
нашел участок сухой земли. Он взял немного высохшей коры, чтобы сделать
трут, и сел, скрестив ноги, перед кучей дров, завернувшись в плащ. Руди
расслабился, отгородившись от запахов лагеря, дыма и сырой травы, мычания
скота. Он видел лишь ветки и кору и то, как они загорятся.
"Больше дыма, чем от вчерашних листьев, - думал он, - маленькое
пятно, вроде тех, что делают увеличительным стеклом от солнца... не такой
запах, как от листьев..."
Огонь появился намного раньше, чем в прошлый раз.
Руди послал Ингольду взгляд, в котором был намек на триумф, смешанный
с беспокойством. Колдун с минуту бесстрастно смотрел на пламя, потом без
движения погасил его. Он достал откуда-то огарок свечи и поднял его в
нескольких футах от глаз Руди.
- Зажги свечу.
Руди зажег.
Ингольд задумчиво задул ее и с минуту молча рассматривал беловатую
струйку дыма. Потом отставил свечу в сторону. Из мешочка на поясе он
извлек веревку со свисающим кусочком свинца на ней, похожим на рыболовное
грузило. Он держал веревку перед Руди и остановил колебания подвешенного
груза свободной рукой.
- Заставь его двигаться.
Это было похоже на то, как зажечь огонь, только по-другому, и Руди с
легкостью выполнил его просьбу.
- Гм, - Ингольд забрал свинцовый груз и молча спрятал его.
Слабое дуновение вечернего ветра шевелило траву рядом с ними. Руди
нервничал, в душе смущенный тем, что он сделал.
- Что это? - нервозно спросил он. - Я имею в виду - как я могу это
делать?
Колдун одернул рукава.
- Ты знаешь это, - сказал он, - лучше, чем я, - их глаза встретились.
Между ними, как искра, проскочило понимание чего-то, известного лишь тем,
кто сам чувствовал, что это такое. Для этого даже не было слов в языке
тех, кто не знал. - Вопрос - это ответ, Руди. Вопрос - это всегда ответ.
Но что до твоей силы, то я скажу, что ты был рожден с ней, как все мы.
Мы, подумал Руди, мы.
Он заикался, зная, что Ингольд прав, его сознание боролось с сетями
невозможного.
- Но... я хочу сказать... я никогда не мог этого делать раньше.
- В своем мире не мог, - сказал Ингольд. - Или, может, и мог - ты
когда-нибудь пытался?
Руди молча беспомощно покачал головой. Это никогда не приходило ему в
голову после того, как прошло детство. Но незванные впечатления вторглись
в его память, впечатления от снов, которые были у него в далеком детстве
еще до школы. Вещи, в которых Руди не был уверен, делал ли он их наяву или
только во сне. Память о некоей потребности в его душе ударила, как стрела,
потребности более глубокой, чем любовь к Альде; бессловесное томление, так
глубоко похороненное в нем, что он никогда не чувствовал его утраты в
течение всей своей бесцельной жизни. Потребность в чем-то, что у него
отобрали, когда он был слишком юн, чтобы отвоевать обратно. И, как
ребенок, он почувствовал, что слезы душат его.
- Никогда? - прошептал Ингольд, его глаза были, как у дракона,
которые держат и отражают, зеркало, которое поглощает душу. В нем Руди
видел свою собственную память об искре, выпрыгивающей из сухих листьев,
темный испуганный взгляд глубоких голубых глаз. Он видел рассыпающиеся
картинки из детских снов и чувствовал глубокое горе, которое ощутил, когда
в первый раз понял, что это невозможно. Голос Ингольда держал его, как
бархатная цепь. - У тебя талант, Руди. Но даже твоя малая сила опасна. Ты
это понимаешь?
Руди кивнул, едва в силах дышать.
- Сила будет увеличиваться, если я узнаю, как использовать ее
правильно?
Старик слабо кивнул, небесно-голубые глаза были далеки и спокойны,
как вода.
- Вы научите меня?
Теперь голос был очень мягким:
- Почему ты хочешь учиться, Руди?
Он в первый раз по-настоящему почувствовал все пугающее могущество
старика. Голубой взгляд, как копьем, пронзил его мозг так, что он не мог
ни отвечать, ни укрыться от него. Он видел собственные мысли, обнаженные
перед этим взирающим могуществом, беспорядочную кашу полуоформленных
стремлений и эгоистичную, несоразмерную снисходительность к своим
страстным эмоциям, мелочность, леность, чувственность, тысячи грязных
тупых заблуждений в прошлом и настоящем, сумрачные тени, которые он
задвинул в глубину души, исследуемые пронзающим лучом.
- Я не знаю, - прошептал он.
- Это не ответ.
Руди отчаянно пытался думать, выразить больше для себя, чем для
старика эту ужасную потребность. Это, внезапно понял он, было то, что
Гнифт давал твоей отваге, твоему духу, твоему телу, заставляя тебя понять
свою собственную правду прежде, чем ты сможешь ее выразить перед другим.
Тогда он понял, почему Джил тренировалась со стражниками, понял узы
доверия и понимания, лежащие между Ингольдом и Янусом. И он знал, что
должен ответить правильно, иначе Ингольд никогда не согласится быть его
учителем.
"Но правильного ответа нет! - кричала другая половина его сознания. -
Это ничто, это не больше чем успокоение. Только осознание того, что это
правильно и я должен делать это. Только то, что я не был удивлен, когда
смог вызвать огонь. Но это звучит по-разному для всех, для всего".
И внезапно Руди узнал, понял, словно что-то перевернулось внутри
него, и сфокусировалась правда его собственной души.
"Скажи правду, - говорил он себе, - даже если это глупость, это
правда".
Он прошептал:
- Если я не научусь этому - не будет никакой опоры. Это опора всего.
Слова много значили для него, хотя, возможно, были абракадаброй для
колдуна. Он чувствовал, будто другой человек говорил через него, вытягивая
ответ из его расслабленного сознания гипнотической силой бездонного
взгляда.
- Что за опора? - давил на него Ингольд, спокойный и неумолимый, как
смерть.
- Знание - не знание _ч_е_г_о_-_н_и_б_у_д_ь_, но просто Знание.
Знание опоры - это опора; обладание ключом, вещью, которая имеет смысл,
это смысл. Все имеет свой ключ, и знание - вот мой ключ.
- А-а.
Освобождение от этой давящей силы было подобно пробуждению, но
пробуждению в ином мире. Руди обнаружил, что весь взмок, словно от
физического шока или от напряжения. Он удивился, как мог просто подумать о
безобидности Ингольда, как он вообще мог не быть боящимся, преклоняющимся,
любящим старца.
Выражение сдержанного удовольствия быстро скользнуло по лицу старика,
и с медленным просветлением Руди начал осознавать всю безбрежность магии
Ингольда, видя ее отражение в собственных возможностях.
- Ты понимаешь, что это есть, - сказал колдун немного погодя. -
Понимаешь ли ты, что это значит?
Руди покачал, головой.
- Только то, что я буду делать то, что должен. Я должен делать так,
Ингольд.
На это Ингольд улыбнулся про себя, словно вспоминая другого очень
серьезного и совсем юного мага.
- А это значит делать то, что я буду тебе говорить, - сказал он. -
Без вопросов, без споров, к лучшему для твоих возможностей. И только ты
знаешь, что есть лучшее. Тебе придется запомнить очень много кажущихся
бессмысленными, глупых вещей, имен, загадок и стихов.
- У меня скверная память, - признался Руди со смущенным видом.
- Тогда я советую тебе улучшить ее и побыстрей, - глаза снова стали
холодными, далекими, и в режущем требовательном тоне Ингольда Руди еще раз
почувствовал проблеск этой жгучей силы. - Я не воспитатель, у меня своя
работа. Если ты хочешь учиться, Руди, ты должен учиться так, как требую я.
Это ясно?
На долю секунды Руди подумал, что будет, если он скажет: "А если я не
смогу?"
Но если вопрос - это ответ, ответ, конечно, будет: "Тогда ты не
сможешь".
Это был исключительно его выбор. И хотя Ингольд будет таким же
дружелюбным, как и раньше, он никогда больше не коснется этой темы.
Руди увидел свое будущее, внезапно прояснившееся, и то, что будет
означать это обязательство: перемену, непривычную, всеобъемлющую,
безвозвратную и пугающую, во всем, чем он был, все, что он сделает или кем
станет. Выбор был навязан, он должен был принять решение, от которого
никогда не сможет отказаться и которое никогда больше ему не представится
принять снова.
"Почему такие вещи вечно происходят со мной?"
Вопрос был ответом:
"Потому что ты этого хочешь".
Он с трудом сглотнул и почувствовал, что горло у него болит от
напряжения.
- О'кей, - слабо сказал он. - Я буду делать это. В смысле, я сделаю
все, что смогу.
Вокруг сгустилась ночь. Ингольд согнул руки, тусклая тень в плаще на
фоне далекого блеска огней в лагере. От земли поднималась полупрозрачная
дымка, звуки и запахи лагеря померкли за ними; у Руди было чувство
уединенности в сыром холодном мире небытия, словно он часами стоял тут на
коленях во влажной траве, борясь с каким-то ужасным ангелом.
И он победил. Его душа почувствовала легкость и пустоту без триумфа
или беспокойства, так, словно он мог парить по ветру.
Ингольд улыбнулся и стал всего лишь маленьким человеком в обносках, в
грязной и порыжевшей коричневой мантии.
- Вот, - сказал он дружелюбно, - это то, что я ожидаю от тебя все это
время. Даже когда тебе все это надоест, ты устанешь и будешь голоден,
когда ты испугаешься того, что я велю тебе делать, когда ты будешь думать,
что это опасно или невозможно, когда ты будешь зол на меня за
вмешательство в твою личную жизнь. Ты всегда будешь делать все, что
можешь, ибо только ты понимаешь, что это такое. Да поможет тебе Бог! - Он
встал, отряхивая сырую траву и ветки со своей грубой мантии. - А теперь
возвращайся в лагерь, - сказал он. - Ты еще должен отстоять свою
сторожевую смену.
Холодный ветер пронизывал предгорья, завывая в ущельях, окружавших
лагерь беглецов, который лежал, вытянувшись вдоль дороги, маленький костер
Руди и запускал холодные пальцы через плащ, тунику и тело, пронизывая до
костей. Начали падать первые тяжелые, рыхлые хлопья снега.
Альда не пришла.
Руди знал, почему, и жалел. То, что случилось прошлой ночью, все
изменило между ними. Это было безвозвратно; если она не была его
любовницей, она больше не могла быть и его другом. И, как хорошая дочь
Церкви, она не стала бы женщиной колдуна.
Ему будет не хватать Минальды. Он испытывал мучительное одиночество,
потребность в ее присутствии, в звуке ее мягкого голоса. Он чувствовал,
что потерял ее, что стал ей чужим. Обнаружив в себе магические
способности, он отрезал себя от всякой надежды на общение с теми, кто не
понимал его призвания. Даже когда он покинет полный опасностей мир Тьмы и
вернется в электрические джунгли Южной Калифорнии, Руди знал, что ему и
там придется несладко.
Ветер обжигал его лицо, принося вместе со снегом волчий вой. Позади
Руди чувствовал погружающийся в сон лагерь и бесконечную дорогу за ним
вниз по предгорьям и на равнинах, отмеченную по бокам рваной цепью
сторожевых костров.
Он вспомнил вечерний разговор с Ингольдом, пытаясь воскресить в
памяти тот отражающий взгляд, проникший в его сознание, душу или центр
собственного существа. Воспоминание было туманным, как память о сильной
боли. Он мог воспроизвести само видение этого, но не мог снова ясно
сказать, что это было только напряжение, холод от мыслей Ингольда о нем, и
искал уверенность первый раз в жизни в знании, кем он был.
Но Руди не знал тогда, что это может стоить ему Минальды. Он не знал,
что это может стоить ему всего, чем он был, ибо это равнялось всему.
"Но если вопрос - есть ответ, не имеет значения, знаю ли я".
Он лишь понимал, что если повернет назад, то всегда будет уверен, что
держал это в руках и упустил. Руди знал, что не сможет сделать этот выбор
во второй раз.
Костер потрескивал, дерево гудело, рассыпаясь. Руди взял толстую
ветку и пошевелил в огне. Сноп взлетевших искр сверкнул, как фейерверк, на
шипящем снегу. Он поплотнее завернулся в плащ, затем взглянул назад в
направлении лагеря. В усилившемся свете костра Руди увидел идущую к нему
темную фигуру, закутанную в мех от головы до пят. Черное облако волос
развевалось вокруг нее на ветру, а когда она подошла к нему, свет костра
положил голубые и золотые тени вокруг ее фиолетовых глаз.
12
- Будь спокоен. Пусть твое сознание молчит. Не смотри ни на что,
кроме огня, - гипнотическая магия голоса Ингольда наполняла сознание Руди,
когда он смотрел на яркий костер стражи, у которого сидел. Он старался
отогнать преследовавшие его мысли, усталость, сонливость и опасения насчет
Белых Рейдеров, идущих за караваном, которых, ему казалось, он видел. Он
старался не думать ни о чем, кроме огня, не видеть ничего, кроме горки
дров, преображенных пламенем и жаром. И Руди обнаружил, что чем меньше он
пытается думать о чем-нибудь, тем сильнее это переполняет его.
- Расслабься, - мягко сказал Ингольд. - Не беспокойся ни о чем.
Только смотри в огонь и дыши.
Колдун отвернулся, чтобы поговорить с женщиной средних лет,
появившейся на краю лагеря стражи с маленьким болезненным мальчиком.
Руди изо всех сил пытался выполнить совет Ингольда. Холодный
пасмурный день опять угасал на небе, шел восьмой день пути из Карста.
Издалека, вдоль дороги, доносилась перебранка - шла раздача пайков.
Вдалеке он слышал кастаньетный стук деревянных учебных мечей и отрывистые
саркастические выкрики Гнифта, доводившего до изнурения своих измученных
учеников. Откуда-то доносилось нежное пение Альды и присоединившийся к ней
ликующий голосок Тира. Его пронзило ощущение, неведомое прежде, спутанный
клубок томления, облегчения, волнения, что безнадежно отвлекало его от
дела.
Он поднял глаза. Ингольд сидел на пятках, серьезно разглядывая
послушно открытый рот малыша, потом глаза и уши. У матери был раздраженный
вид, столь привычный теперь в обозе беженцев. Она смотрела по сторонам,
притворяясь, будто и не приводила своего сына к старому, отлученному от
Церкви колдуну, но все время возвращала взгляд обратно к ребенку,
возбужденно и испуганно. На Западе Мира существовали врачи, которые не
были колдунами, но немногие из них пережили нашествие Тьмы. Те несколько,
что шли на юг с караваном, были загружены по горло из-за болезней и
незащищенности людей, утомления и голода; люди стали не так привередливы,
как раньше. Им было все равно, врач перед ними или колдун - лишь бы помог.
Ингольд встал и коротко переговорил с женщиной, его рука покоилась на
темных взъерошенных волосах мальчика. Когда они ушли, он повернулся к Руди
и вопросительно поднял брови.
Руди беспомощно пожал плечами.
- Что я должен был высматривать? - спросил он.
Глаза Ингольда сузились.
- Ничего. Только смотреть в огонь. Смотреть, как он формирует себя.
- Я смотрел, - запротестовал Руди. - Я не видел ничего, кроме огня.
- А что, - едко спросил Ингольд, - ты собирался увидеть?
- Уф... я хочу сказать... - Руди сознавал, что где-то потерял нить,
но не был уверен, где. - Я вижу, как вы смотрите в огонь каждую ночь, и
наверняка знаю, что вы не просто разглядываете горящее дерево.
- Да, - сказал колдун. - И когда ты будешь колдуном пятьдесят лет,
может, ты тоже увидишь больше, чем это. Ты должен любить вещи только ради
них самих, Руди, прежде чем они отдадут себя тебе.
- Иногда я просто не понимаю, - говорил Руди много позже Альде, когда
она выскользнула из повозки, чтобы посидеть с ним, завернувшись вдвоем в
один плащ. - Я чувствую, что должен понять все это, но не понимаю. Я даже
не знаю, чего не знаю, я чувствую себя так, будто меня сбросили в океан, и
я пытаюсь плыть, но вокруг миллион миль глубины. Я даже не представляю,
насколько это глубоко, - он покачал головой. - Это безумие. Месяц назад...
- он замолк, не в силах объяснить этой девушке, которая выросла в мире
королей и магов, что месяц назад он бы посмеялся над тем, кто скажет, что
обладает такой силой.
Она придвинулась к нему, ее дыхание превращалось в слабый белый пар в
воздухе. Из-за узости ущелья, по которому теперь извивалась дорога, линии
сторожевых огней были теперь в дюжине шагов от края спящего конвоя,
окаймленные уступами гор, чьи вершины скрывались за башнеобразными мысами
гранита, поросшими черным сосновым лесом. Много раз за день Руди бросал
взгляд на высокие пики Крепостного Вала Больших Снежных гор, пронзающих
облака, как обломки гигантских зубов. Но большей частью он различал
предгорья этой неясно вырисовывающейся полосы, то, как они возвышались над
поворотами дороги и скрывали лежащее по ту сторону.
Голос Альды был спокоен и нежен.
- Будь глубина воды миллион миль или только шесть футов, тебе надо
лишь держать голову на поверхности, - сказала она. - Для чужестранца ты
держишься неплохо, - и ее рука обняла его за пояс.
Он улыбнулся и ответил горячим пожатием.
- Для чужестранца я держусь просто фантастически, - он подвинул руку
у нее на плече, чтобы взглянуть на татуировку на своем запястье.
Альда заметила это движение и тоже посмотрела.
- Зачем это? - спросила она.
Он усмехнулся.
- Подумать только. Одна знакомая девушка раньше тоже приставала ко
мне насчет этой татуировки. Это мое имя на знамени наискосок через факел.
Она говорила, я сделал это, чтобы вспомнить, кто я такой, если забуду.
- А тебе надо напоминать?
С минуту он смотрел в мучительную тишину чужой ночи, потом вверх на
горящие звезды. Его слух уловил далекий волчий вой. К нему пришли все
запахи неясно вырисовывающихся гор, кустов и сосен, скал и воды.
Рядом с правой рукой Руди лежала длинная рукоять смертоносного меча,
отражающего тусклый блеск костра точно так же, как заплетенные волосы
женщины, теплой и хрупкой, свернувшейся, как пойманная птичка, в кольце
его рук. Он вспомнил, словно в старинной легенде, свое залитое солнцем
калифорнийское детстве в ярком стиляжном костюме, раскраску фургона в
автомагазине. "Пожалуй, единственной общей вещью между прошлым и
настоящим, - думал он, - была татуировка".
- Да, - тихо сказал он. - Да, иногда надо.
- Я знаю, что ты чувствуешь, - прошептала она. - Иногда я тоже думаю,
что мне нужно вспомнить себя.
- На что это похоже, - спросил он, - быть королевой?
Она молчала очень долго, и он испугался, что причинил ей боль своим
вопросом. Но, посмотрев на ее лицо, чей профиль выделялся на фоне тусклых
розовых углей костра, он увидел в ее глазах, вместо какой-нибудь
мечтательной ностальгии, воспоминания, сладость которых перевешивает боль.
- Это было прекрасно, - наконец сказала она. - Я помню танцы и зал,
весь освещенный свечами, так что пламя покачивалось в унисон с одеждами
дам. Запах теплых ночей, лимонные цветы и пряные духи, прогулки вверх по
реке на королевской барже, водяные лестницы Дворца, освещенные, как
шкатулки с драгоценностями, золотые в темноте. Иметь собственный двор,
свои сады, свободу, возможность делать что хочу... - она положила головку
ему на плечо, свернутые кольцами косы удерживали ее волосы, гладкие, как
атлас, под его щекой и блестящие, как эбонит. - Все так бы и продолжалось,
независимо от того, за кого бы я вышла замуж, - тихо продолжала она. -
Может, имело значение не столько быть королевой, сколько иметь свое
собственное место в жизни, - ее голос был задумчивым. - Я действительно
очень счастливый человек, ты знаешь. Все, что я хочу - это воспринимать
жизнь как она есть, быть в мире с маленькими событиями, маленькими
радостями. Я не упряма, не капризна...
- О да, это так, - он поддразнил ее, прижимаясь крепче. Она
укоризненно подняла глаза. - И я люблю тебя в любом случае. Может, я люблю
тебя из-за этого. Я не знаю. Иногда я не думаю, что в любви есть
какое-нибудь "почему". Я просто люблю.
Ее руки конвульсивно обхватили его, она отвернулась, спрятав лицо у
него на плече. Немного спустя он почувствовал, что она плачет.
- Эй... - он повернулся под тяжестью плаща и нежно погладил ее
дрожащие плечи. - Эй, нельзя плакать на посту, - плащ соскользнул вниз,
когда он поднял руки и ласкал ее склоненную голову с блестящими
переплетенными косами. - Эй, что с тобой, Альда?
- Ничего, - прошептала она и стала тщетно вытирать глаза тыльной
стороной руки. - Просто никто не говорил мне этого раньше. Извини, я
больше не буду такой глупой. - Она нащупала упавший плащ, ее лицо было
отрешенным и мокрым от слез.
Руди твердо взял ее за подбородок, поднял ее голову и нежно поцеловал
в соленые губы.
- Я не могу в это поверить, - прошептал он.
Она шмыгала носом и по-детски терла глаза рукой.
- Это правда.
Голос Руди был мягким:
- А как же Элдор?
Ее глаза вновь наполнялись слезами, что сделало их лихорадочно
блестящими в мягком жарком свете костра. Какое-то время она могла только
беспомощно смотреть на него, не в силах говорить.
- Прости, - сказал Руди. Так много произошло, что он забыл, как
недавно все это было.
Она вздрогнула и расслабилась в его объятиях.
- Нет, - мягко сказала она. - Нет, все хорошо. Я любила Элдора. Я
любила его с тех пор, как была маленькой девочкой. Он был обаятелен, что
очень притягивало людей, жизненная сила, великолепие, наконец. Даже
простейшие вещи он делал так, словно они имели некоторую значительность, с
которой никто другой не мог сравниться. Он стал королем, когда мне было
десять лет, - она склонила голову, словно под грузом воспоминаний. Руди
обнял ее молча и надвинул плащ ей на плечи, чтобы укрыть от ледяного
воздуха. На черных скалах под дорогой опять завыли волки, отчаянный хор
охотившейся стаи, далекий и слабый в ночи.
- Я помню, как стояла на балконе нашего дома в Гее в день, когда он
шел на коронацию, - ее шепот был едва громче, чем шелест сосен над дорогой
или потрескивание огня: она воскрешала грезы. - Элдор прежде был в
изгнании - он всегда оставался в немилости у своего отца. Это был жаркий
день в разгаре лета, и радостные крики на улице были такими громкими, что
почти заглушали музыку процессии. Он был, как бог, как сияющий рыцарь из
легенды, принц крови из пламени и мрака. Потом он пришел в наш дом, чтобы
отправиться на охоту с Алвиром или повидать его по каким-то делам
Королевства, и я так боялась его, что едва могла говорить. Я думала, что
умерла бы за него, если бы он попросил.
Руди видел ее, застенчивую, худенькую, маленькую девочку с теми же
темно-голубыми глазами и черными косичками, в бордовом платье дочери Дома
Бес, прячущуюся за занавесями в зале, чтобы увидеть своего высокого
учтивого брата и этого темного блистательного короля, проходивших мимо. Он
едва сознавал, что заговорил вслух:
- Значит, ты всегда любила его.
Слабая улыбка озарила ее лицо.
- О, я все время влюблялась и разочаровывалась. Месяцев шесть я сохла
по Янусу из Вейта. Но это было другое. Да, я всегда любила его. Но когда
Алвир наконец устроил наш брак, я обнаружила, что... что отчаянно любить
кого-нибудь - не всегда значит, что и он будет так же любить тебя.
И Руди опять сказал:
- Извини.
Он думал об этом, хотя теперь видел, что призрак мертвого короля
всегда будет его соперником. Она так сильно любила, что было бы чудовищно
ранить ее, не ответив на любовь.
Молча Альда поблагодарила его пожатием руки.
- Он был таким... далеким, - сказала она через некоторое время, когда
снова овладела своим голосом. - Таким холодным. После того как мы
поженились, я редко видела его - не потому, что он ненавидел меня, я
думаю, просто потому, что иногда неделями он и не вспоминал, что был
женат. Оглядываясь назад, я, полагаю, должна была увидеть, что это его
великолепие было поверхностным, но... все было слишком поздно, в любом
случае, - она пожала плечами, жест, опровергнутый дрожанием ее голоса, и
опять вытерла слезы. - И хуже всего то, что я все еще люблю его.
На это нечего было сказать. Была лишь физическая нежность, близость
другого человеческого существа, подтверждение, что он здесь и не покинет
ее. Рядом с ней он чувствовал, как она борется, подавляя рыдания, и в
конце концов успокаивается, выплескивая накопившееся горе обратно в
глубины памяти. Он спросил:
- Значит, Алвир устроил твое замужество?
- О да, - ответила она, немного успокоившись. - Алвир знал, что я
люблю его, но не думаю, что это было единственной причиной. Видимо, он
хотел, чтобы Дом Бес породнился с Королевским Домом, хотел, чтобы его
племянник был Высоким Королем. Я не думаю, чтобы он заставил меня, если бы
у меня был кто-нибудь другой, но так как этого не было... Алвир очень
расчетлив. Он знал, что станет канцлером после того, как мы поженимся. Он
знал, что делал.
"Ты еще говоришь мне об этом, возлюбленная", - подумал Руди.
- Но при всем том, - продолжала она, - он очень добр ко мне. Под этим
сияющим великолепием одежд, - полушутливо продекламировала она, -
действительно таится много любви.
"О да? Любви к чему?"
Он осознавал, что в случае с Алвиром не было такого понятия, как
"любовь к кому".
От своего сторожевого костра в темноте Джил видела, как Альда встала,
плотнее закуталась в мягкое облако своего мехового плаща и осторожно пошла
по каменистому гребню земли назад, к темному силуэту ее повозки,
вырисовывавшемуся на фоне освещенного лагеря. Джил была встревожена, ночь
казалась ей полной опасностей, и она удивилась, как глупая девчонка может
оставлять свое дитя, даже в охраняемом лагере, и ходить флиртовать в
темноте с Руди Солисом. Джил была женщиной, которой не дано было любить, и
ее чувства к тем, кто любил, были смесью симпатии, любопытства и только
иногда страсти, которую она подавила в себе.
Обычно Джил не интересовалась, держатся ли Руди с вдовствующей
королевой лишь за руки и разговаривают или же предаются РАЗНУЗДАННЫМ
оргиям. Но сегодня - другое дело, сегодня она чувствовала присутствие
Тьмы, ту наблюдающую злобу, которая таилась в мрачных лабиринтах подвалов
Гея, тот хаотический сверхчеловеческий разум, приблизившийся так близко к
ней, что, несмотря на костер за спиной, она все время оглядывалась,
проверяя, не стоит ли кто позади.
В полночь ее сменил один из солдат Алвира, здоровый парень в алой
форме, сильно залатанной и испачканной. Она видела, как Руди, сдав свой
пост одному из Красных Монахов, теперь спускался по гребню холма к лагерю.
Из темноты, где она стояла, на полпути между лагерем и гребем Джил видела,
как он шел беглым шагом мимо повозок и тихо скользнул через борт той, что
была украшаю знаменами Дома Дейра.
Джил вздохнула и посмотрела назад на лагерный костер стражи. Но,
словно собака, она чувствовала неладное в продуваемой ветром темноте. Джил
продолжала вглядываться в ночь, лежащую по ту сторону лагерных огней,
ощущая, как холодную тяжелую руку, угрозу надвигающейся гибели.
Когда она вернулась в лагерь, большинство стражников уже спали,
завернувшись в одеяла и провалившись в глубокий изнурительный сон. Только
один человек бодрствовал, сидя у слабо мерцающего костра, как одинокая
скала; создавалось впечатление, что он пребывал там с начала времен. Джил
видела его сидящим так ночь за ночью, если он только не обходил по
периметру лагерь. Она не могла вспомнить, когда последний раз видела его
спящим.
Джил тихо приблизилась к нему:
- Что ты видишь?
Колдун отвел глаза от пламени, свет выхватил затененные шрамы его
лица, когда он улыбнулся.
- Ничего, - слабый жест его пальцев подразумевал угрожающее безмолвие
ночи. - Ничего, чтобы объяснить это.
- Ты тоже чувствуешь его, - тихо сказала Джил, и он кивнул.
- Мы должны дойти до Убежища не дольше, чем за три дня, - сказал он.
- Прошлой ночью я чувствовал это смутно и вдалеке. Сегодня это намного
хуже. Хотя за последние три ночи не было слышно о Тьме поблизости от пути
каравана.
Джил обхватила руками поднятые колени и смотрела на немое мерцание
света поверх своих избитых и распухших пальцев, покрасневших от холода.
- Есть ли Гнездо в этой части гор? - спросила она.
- Только то, о котором я однажды говорил Янусу. Это старое Гнездо,
давно замурованное. Ночь за ночью я искал его в огне и не видел признаков,
чтобы его трогали. Но каждую ночь я смотрю снова, - он кивнул в сторону
маленького костра. - Я вижу его сейчас. Оно лежит в широкой неглубокой
долине, может, в двадцати милях отсюда. Я вижу основание в самом конце
долины, сама долина засыпана листьями, наполнена теплом и темнотой.
В костре сломалось полено, и рассыпавшиеся угли изрезали его лицо
светом.
- Это место все время находится в какой-то тени. Нет никаких
отражений неба или звезд на том полированном камне. И в середине этого
мрака, как пасть могилы, еще более глубокий мрак самого входа. Но я могу
видеть, что он замурован и покрыт грудой земли и камней, поросших сорной
травой.
Глядя в огонь, Джил ничего не смогла увидеть - только игру цветов
топаза, розы и цитрина и вьющееся тепло, трепещущее на камнях, замыкавших
яму, показывающее призрачные рисунки ископаемых папоротников, как узоры
мороза, отпечатанные на глади скальной породы. Скрипучий голос Ингольда
породил в ее душе ощущение того, как темнота сгущается в тех слишком
плотно переплетающихся деревьях, движении в тенях горы, которое нельзя
было объяснить никаким ветром. Шепчущая ночь таила чувство
сверхъестественного ужаса.
- Мне не нравится это, - тихо сказала Джил.
- Мне тоже, - ответил Ингольд. - Я не верю этому видению, Джил. Мы в
трех днях пути от Убежища. Тьма должна предпринять свою попытку, и скоро.
- Мы успеем дойти туда?
Он поднял голову и посмотрел по сторонам на безмолвный спящей лагерь.
Тучи громоздились над горами, скрывая звезды; казалось, еще более густой
мрак окутывает землю.
- Я не вижу для нас, - сказал он, - другого выбора.
Дарки была кругом. Джил чувствовала их присутствие в неподвижных
кислых миазмах, замутивших дневной свет. Она стояла на краю одного из
бесчисленных лесов с переплетающимися деревьями, которые покрывали долину,
как туго сплетенные сети чудовищных пауков, смотрела на север, на
поднимающийся уклон этой жуткой земли, и заметила, как твердо повторяет
про себя, что вокруг ясный день и она рядом с Ингольдом.
Но Джил знала, что они здесь.
Подъем был легким.
Слишком легким, она поймала себя на мысли - странная тема для
размышлений.
Широкая, круглая долина с невысокими стенами, через которую Ингольд
вел ее большую часть утра, была гладкой, с легким уклоном, по ней было бы
явно легче идти, чем по дороге внизу, не будь она такой заросшей. Ветер,
который мучил их всю дорогу от Карста, вдруг стих. Это место защищали
стены ущелий, скалы равномерно переходили в груды осыпей. Под их
прикрытием воздух был теплее, чем Джил встречала в других местах на Западе
Мира. Но, хотя она в первый раз согрелась, Джил чувствовала, что долина
угнетает ее. Деревья в лесах были как-то неестественно искривлены, воздух
был слишком тяжелый, и земля была чересчур гладкой под ногами. Группы
темных мрачных деревьев, разбросанные по широкой долине, казалось,
заключали ее в лабиринт теней, тая под своими скрюченными сучьями слабые
обрывки ночи, которые никогда не рассеивались.
- Они здесь, - прошептала она. - Я знаю.
Рядом с ней, невидимый в тени деревьев, кивнул Ингольд. Хотя дело
было чуть после полудня, воздух в этой долине как-то странно преломлял
солнечный свет. Удушливая атмосфера обволакивала легкие Джил, однажды ей
показалось, что и ее сознание тоже.
- Они могут быть опасны для нас при дневном свете?
- Мы очень мало знаем о Тьме, дорогая, - тихо ответил Ингольд. -
Всякая сила имеет свои пределы, и мы видели, что сила Дарков возрастает с
их числом. Мы идем по слою льда над глубинами Ада. Шагай осторожно.
Надвинув капюшон на глаза, он двинулся вперед - призрак в тяжелом,
насыщенном парами воздухе.
Пробираясь по долине, она все сильнее чувствовала, что они
углубляются в зло, много большее человеческого понимания. Было что-то
дьявольски симметричное в этой долине, какая-то постоянная патология в
строении грудящегося, наслаивающегося камня утесов, которая навевала Джил
дурные предчувствия. Земля у них под ногами гладко тянулась вверх до
разлома, разрезавшего долину надвое, оплетенного диким виноградом и
особыми волокнистыми разновидностями плюща, извивавшегося по излому и
природной дамбе, соединяющей его края. Ископаемые, которые Джил видела на
камнях лагеря прошлой ночью, повторялись, выглядывая с изломов камней:
огромные папоротники, морские водоросли с длинными стеблями, ползучие
твари давно минувших времен, трилобиты и брахиоподы, навсегда впечатанные
в сланец. Земля казалась сглаженной миллионами прошедших по ней ног,
твердая, как древнее полотно дороги среди непроходимых лабиринтов
сгрудившихся деревьев.
Ингольд остановился и обернулся, чтобы проверить следы, хотя,
казалось, это было уже в сотый раз за день. Джил терла глаза, она успела
поспать несколько часов перед тем, как покинуть лагерь до рассвета, но
недосыпание все же начало сказываться.
Не то чтобы она уловила весь букет этих странностей с самого начала
пути, но какая-то ненормальность в строении земли привлекла ее внимание -
направление пластов, лежащих не так, как положено, форма скал...
Посмотрев назад, она обнаружила, что осталась одна. Ее охватила
паника. Даже несколько недель назад она бы отбросила осторожность и стала
бы звать Ингольда даже под носом у Тьмы. Но волчья жизнь и дружба с
Ле...
