Генри Райдер Хаггард. Лейденская красавица
страница №4
... - Я навел справки, и...Лизбета подняла глаза, не будучи в состоянии скрыть своего
беспокойства.
- О, ювфроу, позвольте мне посоветовать вам научиться несколько больше
владеть собой; открытое детское выражение лица так опасно в наши дни.
- Он мне двоюродный брат...
- Знаю; будь он вам чем-либо большим, я бы очень огорчился; но
большинство из нас довольно равнодушно относится к судьбе своих двоюродных
братьев...
- Перестанете ли вы шутить, сеньор?..
- И заговорю о деле? Сию минуту. Итак, наведенные мною справки убедили
меня, что этот почтенный господин - еретик, и самый завзятый. Я сказал
"справки", но их мне даже не было надобности наводить... На него...
- Донесли? - прервала Лизбета.
- Ах, ювфроу, опять это волнение, из которого можно вывести
всевозможные заключения. Да, на него донесли, как на отступника, но, к
счастью, донесли только мне одному. Моя обязанность, к моему сожалению,
арестовать его сегодня вечером... вы хотите сесть, позвольте предложить вам
стул, но я не сделаю этого лично. Я предполагаю передать его почтенному
Рюарду Тапперу, папскому инквизитору; вы, вероятно, слыхали о нем: его все
знают. Он приедет в Лейден на будущей неделе и, вероятно, не станет долго
возиться с этим делом.
- Что сделал Дирк? - спросила Лизбета тихо, опустив голову, чтобы
скрыть волнение, отразившееся на ее лице.
- Что сделал? Мне просто страшно выговорить: несчастный заблуждающийся
молодой человек с одним товарищем, личность которого свидетель не мог
удостоверить, в полночь читал Библию...
- Что же в этом дурного?
- Ш-ш! Разве и вы еретичка? Разве вы не знаете, что вся ересь
проистекает из чтения Библии? Видите ли, Библия очень странная книга.
Непосвященные люди не всегда правильно понимают ее. Совсем другое, когда ее
читают духовные. Точно так же есть много церковных учений, которых светский
не найдет в Библии и которые для посвященного ясны как солнце...
- Вы, кажется, хотите убедить меня... - начала было с горечью Лизбета.
- Ш-ш! Хочу убедить вас быть ангелом...
Наступила пауза.
- Что с ним будет? - спросила Лизбета.
- После мучительного предварительного следствия с целью открытия его
сообщников, я думаю, его сожгут на костре, а может быть, как пользующийся
привилегиями города Лейдена, он отделается только тем, что его повесят.
- И нет спасения?
Монтальво отошел к окну и, взглянув на улицу, заметил, что, кажется,
будет снег. Затем вдруг он круто повернулся и, смотря в упор в лицо
Лизбеты, спросил:
- Вы в самом деле принимаете участие в этом еретике и желаете спасти
его?
Лизбета сразу поняла, что теперь Монтальво не шутит. Шутливый,
насмешливый тон исчез. Голос ее мучителя звучал серьезно и холодно: это был
голос человека, делающего большую ставку и намеревающегося выиграть ее.
Она тоже оставила всякие уловки.
- Да, я принимаю в нем участие и желаю спасти его, - отвечала она.
- Это можно сделать... но заплатить надо...
- Чем? Сколько...
- Вашим замужеством со мною через три недели.
Лизбета слегка вздрогнула, затем затихла.
- Не достаточно ли было бы одного моего состояния? - спросила она.
- Какое бедное вознаграждение вы предлагаете мне, - сказал Монтальво,
возвращаясь к своему насмешливому тону, и прибавил: - Я мог бы принять во
внимание это предложение, если бы не существовало бессмысленного закона
вашей страны, по которому для вас почти невозможно передать крупную сумму,
заключающуюся главным образом в недвижимом имуществе, иначе как вашему
мужу. Вследствие этого мне, к моему сожалению, приходится настаивать на
вашем замужестве со мной.
Лизбета молчала. Монтальво, наблюдавший за ней, снова видел признаки
возмущения и отчаяния. Он видел, что нравственное и физическое отвращение к
нему готово взять верх над ее страхом за Дирка. Если он сильно не ошибался,
Лизбета была готова отвергнуть его, что, само собой разумеется, было бы ему
крайне неприятно, так как его денежные ресурсы совершенно иссякли. На
основании же тех недостаточных улик, которые имелись у него, он не
осмелился бы действовать против Дирка, опасаясь создать себе тысячу
влиятельных врагов.
- Какая странная ирония обстоятельств, что мне приходится являться
ходатаем соперника, - сказал капитан. - Но, Лизбета ван-Хаут, прежде чем
отвечать мне, прошу вас подумать. От следующего движения ваших губ будет
зависеть, придется ли этим глазам, которые вам так нравятся, слепнуть в
ужасном мраке темницы; придется ли этому телу, которое вы так любите, быть
поднятым на дыбу или жариться и трещать на костре, или, наоборот, ничего
подобного не случится, и молодой человек уедет отсюда свободным, унося в
сердце на месяц или на два горечь и некоторое озлобление на женское
непостоянство, что не помешает ему впоследствии жениться на какой-нибудь
богатой и почтенной еретичке. Вряд ли вы можете колебаться в своем выборе.
Где же после того тот дух женского самоотречения, о котором мы так много
слышим? Выбирайте же...
Ответа все еще не было. Монтальво решился пустить в ход свой козырь и
вынул из бокового кармана, по-видимому, официальный документ, скрепленный
подписью и печатью.
- Это сообщение неподкупному Рюарду Тапперу. Смотрите, здесь написано
имя вашего кузена. Мой слуга ждет моего приказания у вас на кухне. Если вы
станете еще дольше колебаться, я позову его и в вашем присутствии поручу
ему передать эту бумагу курьеру, отправляющемуся сегодня вечером в
Брюссель. Раз отдав приказание, я уже не могу вернуть его, и приговор Дирку
будет подписан.
Лизбета начала колебаться.
- Что мне делать? - сказала она. - До сих пор я еще не невеста Дирка,
и причина этому может быть именно та, которую я сейчас узнала. Но он любит
меня и знает, что я люблю его. Неужели же, потеряв его, я, кроме того,
должна помириться с мыслью, что он будет считать меня не более как
легкомысленной ветреницей, которую ослепили ваши ухищрения и наружный
блеск? Нет, я скорее убью себя!
Снова Монтальво направился к окну, так как этот намек на самоубийство
не был ему по вкусу. Жениться на мертвой нельзя, да вряд ли и Лизбета
вздумает оставить завещание в его пользу. Казалось, что больше всего ее
беспокоило опасение, как бы молодой человек не нашел ее поведение
легкомысленным. Почему бы ей не объяснить Дирку причину ее отказа ему,
которую он первый должен был бы признать вполне уважительной? Может ли она,
католичка, выйти замуж за еретика, и нельзя ли довести Дирка до того, чтобы
он сам сказал Лизбете, что он еретик?
И вдруг сам собой явился ответ на этот вопрос. Сами святые, желая
сохранить драгоценную жемчужину в лоне истинной Церкви, решили помочь
Монтальво: на улице показался Дирк ван-Гоорль, направлявшийся к дому
Лизбеты. Он шел одетый в свое лучшее бюргерское платье, задумчивый,
несмелыми шагами - олицетворение робкого, нерешительного ухажера.
- Лизбета ван-Хаут, - обратился Монтальво к хозяйке, - случайно Дирк
ван-Гоорль в настоящую минуту у вашей двери. Вы примете его и так или иначе
уладите дело. Я хочу указать вам, что напрасно было бы оставлять молодого
человека в убеждении, что вы дурно поступили с ним. Необходимо лишь
спросить его - вашей ли он веры или нет. Насколько я знаю, он не станет
лгать перед вами. Тогда вам останется только сказать ему, что как вам это
ни прискорбно, но вы не можете выйти за еретика. Вы понимаете меня?
Лизбета наклонила голову.
- В таком случае, слушайте. Вы примете вашего поклонника, выслушаете
его предложение - он, несомненно, направляется сюда, чтобы сделать его, -
и, прежде чем дать ему ответ, спросите его о вере. Если он сознается, что
еретик, вы откажете ему в такой мягкой форме, в какой только вам угодно.
Если же он ответит, что он верный слуга Церкви, вы скажете, что до вас
дошли иные слухи и что вы должны навести справки. Помните также, что если
вы хоть на йоту отступите от моих предписаний, то вы в последний раз видели
Дирка - разве что вам вздумается присутствовать при его казни. Если же вы
послушаетесь и окончательно откажете ему, то, как только дверь затворится
за ним, я брошу эту бумагу в огонь и пообещаю вам, что свидетельство, на
котором она основывается, навеки лишилось значения, и все дело кончено.
Лизбета вопросительно взглянула на него.
- Я вижу, вы недоумеваете, как я буду знать, что вы сделаете или чего
не сделаете. Но я буду безгласным, хотя внимательным свидетелем вашего
свидания. Эта дверь закрыта портьерой; вы разрешите мне - будущий муж может
воспользоваться этим небольшим снисхождением с вашей стороны - постоять за
ней.
- Никогда! - воскликнула Лизбета. - Я не могу поступить так низко. Я
запрещаю вам делать это.
В эту минуту послышался стук у двери на улицу. Взглянув на Монтальво,
Лизбета во второй раз увидела тот же взгляд, как в решительную минуту
санного бега. Вся веселость капитана, все беззаботное добродушие исчезли.
На их место выступило отражение самых сокровенных сторон характера этого
человека - основание, на котором зиждилось ложное, изукрашенное здание,
которое он показывал свету. Лизбета снова увидала сверкающие глаза и
оскаленные зубы испанского волка - дикого зверя, готового грызть и терзать,
если только представится случай насытиться мясом, которого жаждала его
душа.
- Не вздумайте играть со мной шутки или торговаться, - сказал он, -
теперь некогда. Делайте, как я вам сказал, иначе на ваших руках будет кровь
этого псалмопевца. И не вздумайте натравить его на меня: у меня есть шпага,
а он безоружен. В случае необходимости еретик, как вам известно, может быть
убит на глазах у всех должностным лицом. Когда доложат о нем, подойдите к
двери и прикажите принять его.
С этими словами, взяв свою шляпу с плюмажем, которая могла выдать его,
Монтальво скрылся за портьерой.
С минуту Лизбета простояла, раздумывая. Но, увы! Она не видела исхода:
она была в тисках, с веревкой на шее. Ей предстояло или повиноваться, или
обречь любимого человека на ужасную смерть. Она решилась ради него
уступить, прося у Бога прощения и отмщения за себя и Дирка.
Раздался стук у двери. Лизбета отворила.
- Герр ван-Гоорль внизу и желает видеть вас, барышня, - послышался
голос Греты.
- Просите, - отвечала Лизбета и, отойдя к стулу, почти на середине
комнаты, села.
Вскоре на лестнице раздались шаги Дирка, эти знакомые, дорогие шаги, к
которым она часто так жадно прислушивалась. Дверь снова отворилась, и Грета
доложила:
- Герр ван-Гоорль!
Исчезновение капитана Монтальво, во-видимому, удивило служанку, потому
что она изумленно обводила комнату глазами, но выдержка или хороший подарок
со стороны испанца заставили ее удержаться от выражения своих чувств. Грета
знала, что господа, подобные графу, имеют способность исчезать при случае.
Таким образом Дирк вошел в роковую комнату, как ничего не
подозревающее создание, идущее в западню. Ему и в голову не могло прийти,
чтобы девушка, которую он любил и к которой пришел теперь свататься, могла
служить приманкой, чтобы погубить его.
- Садитесь, кузен, - сказала Лизбета таким странным и натянутым тоном,
что Дирк невольно взглянул на нее.
Но он ничего не увидел, так как она сидела, отвернувшись в другую
сторону, да и сам он был слишком занят своими мыслями, чтобы быть зорким
наблюдателем. Очень много потребовалось бы, чтобы пробудить в простодушном
и открытом по своему характеру Дирке подозрение в доме и в присутствии
любимой им девушки.
- Здравствуйте, Лизбета, - проговорил он застенчиво. - Отчего ваша
рука так холодна?.. Я уже несколько раз заходил к вам, но вы уехали, не
оставив адреса.
- Мы с тетушкой Кларой ездили к морю, - прозвучало в ответ.
На некоторое время, минут на пять или даже больше, завязался
натянутый, отрывистый разговор.
"Неужели этот хомяк никогда не доберется до главного? - рассуждал
Монтальво, наблюдая за Дирком через щель. - Боже мой, какой у него глупый
вид!"
- Лизбета, - сказал наконец Дирк, - мне надо переговорить с вами.
- Говорите, кузен, - отвечала Лизбета.
- Лизбета! Я... я люблю вас давно и пришел теперь просить вас выйти за
меня. Я откладывал это предложение в продолжение года или больше по
причинам, которые вы узнаете впоследствии, но я не могу молчать дольше,
особенно теперь, когда я вижу, что вашу благосклонность старается
приобрести гораздо более изящный господин, чем я, - я говорю об испанском
графе Монтальво, - добавил он с ударением.
Лизбета ничего не отвечала, и Дирк продолжал изливать свою страсть в
словах, становившихся все убедительнее и сильнее и, наконец, дошедших до
настоящего красноречия. Он говорил, как с самой первой встречи полюбил ее
одну, и теперь имеет одно только желание в жизни: сделать ее счастливой и
быть самому счастливым с ней. Далее он начал было развивать свои планы на
будущее, но Лизбета остановила его.
- Простите, Дирк, но я должна задать вам один вопрос, - начала она.
Голос ее прерывался от сдерживаемых рыданий, однако, сделав усилие,
она продолжала:
- До меня дошли слухи, которые нуждаются в разъяснении. Я слышала,
Дирк, что вы по своей вере принадлежите к так называемым еретикам. Правда
это?
Он колебался, прежде чем ответить, сознавая, как много зависит от
этого его ответа; но колебание продолжалось всего минуту, так как Дирк был
слишком честен, чтобы солгать.
- Лизбета, - сказал он, - я скажу вам то, чего не сказал бы ни одному
живому существу на свете, даже брату; но примете ли вы мое предложение, или
отвергнете его, говоря с вами, я уверен, что нахожусь в такой же
безопасности, как тогда, когда, преклонив колени, беседую с Господом,
которому служу. Да, я действительно, как вы называете, еретик. Я
последователь этой истинной веры, в которую надеюсь обратить и вас, но
которую насильно никогда не стану навязывать вам. Именно это обстоятельство
так долго удерживало меня от объяснения с вами: я не знал, имею ли я право
просить вас связать при настоящем положении вещей вашу судьбу с моею и могу
ли я жениться на вас, если вы будете согласны, сохранив свою тайну про
себя. Только вчера вечером мне дали совет - кто, это все равно, - и мы
помолились вместе, вместе стали искать ответа на мой вопрос в слове Божием.
По неисповедимому милосердию Господа я нашел этот ответ и разрешение всех
моих сомнений: великий св. Павел предвидел подобный случай - в его писаниях
все случаи предвидены, - и я прочел, как неверующая жена освящается мужем,
а неверующий муж - женою. После того все стало для меня ясно, и я решился
говорить с вами. Теперь, дорогая, я высказался и ваша очередь ответить мне.
- Дирк, дорогой Дирк! - вырвалось у Лизбеты почти с криком. - ужасен
ответ, который я должна дать вам. Откажитесь от свое) о заблуждения,
покайтесь, примиритесь с Церковью, и я выйду за вас. Иначе это невозможно,
хотя я люблю вас и никого другого всем своим сердцем и телом...
Тут в ее голосе зазвучала страстная энергия.
- Но иначе я не могу, не могу быть вашей.
Дирк слушал и побледнел как полотно.
- Вы требуете от меня единственного, чего я не могу дать, - сказал
он. - Даже ради вас я не могу отречься от своего обета и поклонения Богу по
моему разумению. Хотя прощание с вами убивает меня, но я отвечаю вам вашими
же словами: "Не могу, не могу!"
Лизбета взглянула на него и была поражена: до чего преобразились,
приобретя почти сверхчеловеческое просветленное выражение, его честные
грубые черты и коренастая массивная фигура при этом страстном отречении. В
эту минуту этот некрасивый голландец, по крайней мере на ее взгляд, походил
на ангела. Она заскрежетала зубами и прижала руки к сердцу. "Ради него,
ради его спасения", - прошептала она и потом сказала вслух:
- Я вас уважаю и люблю за это признание еще больше, но, Дирк, между
нами все кончено. Когда-нибудь, здесь на земле или в другой жизни, вы
поймете все и простите.
- Пусть будет так, - глухо проговорил Дирк, отыскивая рукой шляпу, так
как не видел ничего. - Странный ответ на мою просьбу, очень странный ответ,
но, конечно, вы имеете полное право следовать своим убеждениям так же, как
я имею право следовать моим. Мы оба должны нести свой крест, дорогая
Лизбета, вы сами видите, что должны. Об одном только я попрошу вас: я
говорю не как человек, ревнующий вас, потому что во мне затронуто нечто
высшее, чем ревность, но как друг, каким, что бы ни случилось в жизни, я
всегда останусь для вас: остерегайтесь этого испанца Монтальво. Я знаю, он
хочет жениться на вас. Он человек злой, хотя вначале и очаровал меня. Я
чувствую это: его присутствие как бы отравляет воздух, которым я дышу. Но я
был бы рад, если б он услыхал это, так как убежден, что все это дело его
рук, но и его час настанет: за все ему отплатится в здешней жизни или в
будущей. А теперь прощайте, да благословит и защитит вас Бог, дорогая
Лизбета. Если вы считаете замужество со мной грехом, то вы правы, отказывая
мне, и я убежден, что вы никому не выдадите мою тайну. Еще раз: прощайте!
Взяв руку Лизбеты, Дирк поцеловал ее и шатаясь вышел из комнаты.
Лизбета же бросилась плашмя на пол и в отчаянии билась о него головою.
Когда дверь затворилась за Дирком, Монтальво вышел из-за занавеси и
остановился над лежащей на полу Лизбетой. Он пытался принять свой прежний
легкий саркастический тон, но подслушанная им сцена потрясла его и даже
несколько испугала, так как он чувствовал, что вызвал к жизни страсти, силу
и последствия которых нельзя было заранее предвидеть.
- Браво, моя актрисочка, - начал было он, но тотчас же перешел в
другой тон и заговорил естественным голосом. - Теперь лучше встаньте и
посмотрите, как я сожгу эту бумагу.
Лизбета с трудом приподнялась на колени и видела, как он бросил
документ в пылающий камин.
- Я исполнил свое обещание, - сказал Монтальво, - это показание
уничтожено, но на тот случай, если б вы вздумали провести меня и не
сдержать своего слова, помните, что у меня есть новые и более веские
доказательства, ради получения которых мне, правда, пришлось прибегнуть к
способу, не вполне согласному с моим обыкновенным поведением. Я
собственными ушами слышал, как этот господин, имеющий такое дурное мнение
обо мне, признался, что он еретик. Этого достаточно, чтобы сжечь его когда
угодно, и я клянусь, если через три недели вы не будете моей женой, он
умрет на костре.
В то время как он говорил, Лизбета медленно поднялась на ноги. Теперь
она смотрела на Монтальво, но это была уже не прежняя Лизбета, а совершенно
новое существо - как чаша, до краев переполненная злобой, тем более
ужасной, что она была совершенно спокойна.
- Жуан де Монтальво, - заговорила Лизбета тихим голосом, - ваша злость
победила, и ради Дирка я должна пожертвовать собою и своим состоянием.
Пусть будет так, если суждено. Но слушайте: я не предсказываю вам, не
говорю, что с вами случится то-то или то-то, но я призываю на вас проклятие
Божие и презрение людское.
Подняв руки, она начала молиться.
- Господи, Тебе угодно было наложить на меня судьбу, худшую, чем
смерть, но помрачи душу и разум этого чудовища. Пусть он отныне не знает ни
одного мирного часа, пусть я и все мое принесет ему несчастье; пусть во сне
его преследует страх; пусть он живет в тяжелой работе и умрет в нищете
кровавой смертью также через меня. А если я рожу ему детей, пусть и они
будут прокляты!
Она замолкла. Монтальво смотрел на нее и пытался говорить, но не мог
произнести ни слова. И вдруг он почувствовал страх перед Лизбетой ван-Хаут,
тот страх, который уже не покидал его всю последующую жизнь. Он обернулся и
крадучись вышел из комнаты; лицо его вдруг постарело, и, несмотря на весь
успех, он никогда не чувствовал такой тяжести на сердце, будто Лизбета была
ангелом, посланным свыше, чтобы возвестить ему его проклятие.
ГЛАВА VII
К Гендрику Бранту приходит гостья
Прошло девять месяцев, и уже больше восьми из них с тех пор, как
Лизбета ван-Хаут стала именоваться графиней Жуан де Монтальво. В ее титуле
не могло быть сомнения, так как она была обвенчала с некоторой пышностью в
присутствии многочисленных зрителей епископом в Грооте-кирке. Все очень
дивились этой поспешной свадьбе, хотя некоторые из наиболее
недоброжелательных пожимали плечами, говоря, что для девушки,
скомпрометировавшей себя прогулками наедине с испанцем и брошенной женихом,
самым лучшим было поспешить выйти замуж.
Таким образом, эта пара, составившая довольно красивую группу перед
алтарем, была обвенчана и наслаждалась выпавшим ей на долю супружеским
счастьем в роскошном доме Лизбеты на Брее-страат. Здесь молодые жили почти
одни, потому что соотечественники и соотечественницы Лизбеты выказали свое
неодобрение ее поведению, сторонясь ее, а Монтальво, по своим соображениям,
не особенно радушно приглашал к себе испанцев. Слуги были переменены,
тетушка Клара и Грета также исчезли. Убедившись в их коварном поведении по
отношению к ней, Лизбета еще до замужества попросила их обеих оставить ее
дом.
Понятно, что после событий, повлекших за собой этот брак, Лизбета не
находила особенного удовольствия в обществе своего мужа. Она не была из тех
женщин, которые покорившись браку, заключенному насильно или обманом, даже
способны полюбить руку, лишившую ее свободы. С Монтальво она говорила
редко, даже после первых недель замужества редко виделась с ним. Он скоро
понял, что его присутствие ненавистно жене, и со своей обычной
находчивостью сумел извлечь из этого для себя выгоду. Другими словами,
Лизбета ценою своего богатства покупала себе свободу; даже была установлена
правильная такса: столько-то за неделю свободы, столько-то за месяц.
Монтальво был доволен подобным соглашением, потому что в душе он
боялся этой женщины, красивое лицо которой застыло в одном выражении вечной
ненависти. Он не мог забыть того ужасного проклятия, которое глубоко
запечатлелось в его суеверном уме и жило там, так как действительно он со
времени произнесения проклятия не знал ни одного часа покоя: день и ночь
его преследовал страх, что его убьет жена.
И действительно, если когда-либо смерть смотрела из глаз женщины, то
она смотрела из глаз Лизбеты, и Монтальво казалось, что ее совесть не
смутится подобным делом, что она увидит в нем возмездие, а не убийство. Ему
становилось страшно при этой мысли. Каково будет в один прекрасный день,
выпив вина, почувствовать, что огненная рука терзает твою внутренность,
потому что в кубке был яд, или, еще хуже того, проснуться ночью и ощутить
стилет, вонзившийся тебе в хребет. Не удивительно после того, что Монтальво
спал один и всегда тщательно запирал дверь.
Однако он напрасно принимал подобные предосторожности: что бы ни
говорили глаза Лизбеты, она не имела намерения убивать этого человека. В
своей молитве она передала это дело в руки Высшей власти и намеревалась
оставить его в них, вполне уверенная, что возмездие может быть отсрочено,
но в конце концов постигнет виновного. Что же касается денег, то она
беспрепятственно отдавала их. С самого начала она инстинктивно чувствовала,
что ее мужем руководила не любовь, но исключительно коммерческий расчет, в
чем скоро вполне убедилась, и ее надеждой, величайшей надеждой стало, что
раз ее богатство иссякнет, муж не станет дольше удерживать ее.
"Речной бобр не любит жить в сухой норе", - говорит голландская
пословица.
Но какие то были месяцы, какие ужасные месяцы! Время от времени
Лизбета видела мужа, когда ему бывали нужны деньги, и каждую ночь слышала,
как он возвращался домой, иногда нетвердыми шагами. Два или три раза в
неделю она также получала приказание приготовить роскошный обед для мужа и
человек шести или восьми его товарищей, а затем начиналась крупная игра.
После таких вечеров в доме появлялись странные люди, между которыми часто
бывали евреи, и ждали, пока Монтальво не встанет, а иногда ловили его,
когда он пытался проскользнуть из дома черным ходом. Лизбета узнала, что то
были ростовщики, желавшие получить уплату по старым долгам. При таких
обстоятельствах ее значительное, но не такое большое состояние быстро
таяло. Скоро денег уже не стало, затем были проданы паи в некоторых
кораблях, наконец, имение и дом заложены.
Время между тем шло.
Почти тотчас после отказа Лизбеты Дирк ван-Гоорль уехал из Лейдена и
вернулся в Алькмаар, где жил его отец. Двоюродный же брат его и друг,
Гендрик Брант, остался в Лейдене для изучения золотых дел мастерства под
руководством знаменитого мастера по филигранным работам, известного под
именем Петруся.
Однажды утром Гендрик сидел у себя в комнате, когда ему сказали, что
его спрашивает женщина, не желающая сказать своего имени. Побуждаемый более
любопытством, чем другими мотивами, он приказал впустить посетительницу.
Когда она вошла, он, к своему огорчению, узнал в этой костлявой черноглазой
женщине одну из тех, против которых его предостерегали старшие его
единоверцы как против шпионки, употребляемой папскими инквизиторами для
добывания улик против еретиков и известной под именем Черный Мег.
- Что вам нужно от меня? - мрачно спросил Брант.
- Ничего, что могло бы повредить вам, почтенный господин. О, я знаю,
какие сказки рассказывают про меня, хотя я честным образом зарабатываю
пропитание себе и своему несчастному полоумному мужу. Он имел несчастье
последовать однажды за этим сумасшедшим анабаптистом, Иоанном лейденским,
провозглашенным королем и проповедовавшим, что человек может иметь столько
жен, сколько ему вздумается. Вот на этом-то и помешался мой муж, но,
благодарение святым, он потом раскаялся в своих заблуждениях и примирился с
Церковью и христианским браком, а я, от природы незлопамятная, должна
поддерживать его.
- Зачем вы пришли? - снова спросил Брант.
- Мейнгерр, - заговорила она, понизив свой хриплый голос, - вы друг
графини Монтальво, прежней Лизбеты ван-Хаут?
- Нет, я только знаком с ней, не больше.
- По крайней мере вы были другом герра Дирка ван-Гоорля, уехавшего из
этого города в Алькмаар, ее бывшего любовника.
- Да, я ему двоюродный брат, но он не был любовником ни одной замужней
женщины.
- Нет, конечно, а разве любовь не может проглядывать через подвенечную
вуаль? Ну, одним словом, вы его друг, стало быть, вероятно, и ее, а она
несчастлива.
- В самом деле? Я не знаю ничего о ее теперешней жизни, она пожинает
то, что посеяла. Тут уж нечего больше делать.
- Может быть, еще и найдется кое-что. Я думала, что Дирка ван-Гоорля
может это интересовать.
- Почему? Торговцам сельдями нет дела до сгнивших сельдей: они
списывают убытки и посылают за свежим запасом.
- Первая рыба, которую мы поймаем, для нас всегда самая лучшая,
мейнгерр, а если нам не удалось вполне изловить ее, то какой чудной она нам
кажется!
- Мне некогда отгадывать ваши загадки. Что вам от меня надо? Говорите
или убирайтесь, только поскорее.
Черная Мег наклонилась вперед и зашептала:
- Что бы вы мне дали, если бы я вам доказала, что капитан Монтальво
вовсе не женат на Лизбет ван-Хаут?
- Для вас не интересно, что бы я дал вам, так как я сам видел, как ее
венчали.
- То, что как будто делается на наших глазах, не всегда происходит на
самом деле.
- Довольно с меня. Убирайтесь!
Брант показал на дверь.
Черная Мег не шевельнулась, а только вынула из-за пазухи небольшой
сверток и положила его на стол.
- Может иметь человек двух живых жен зараз? - спросила она.
- По закону - нет.
- Сколько дадите, если я докажу, что у капитана Монтальво две жены?
Брант начал интересоваться словами Мег. Он ненавидел Монтальво,
догадываясь, даже кое-что зная о его роли в этой постыдной истории, и знал
также, что окажет Лизбет истинную услугу, освободив ее от мужа.
- Положим, двести флоринов, если вы докажете это.
- Мало, мейнгерр.
- Больше я не могу дать, но помните: раз обещаю, я плачу.
- Да, правда, другие обещают и не платят, мошенники! - прибавила Мег,
ударяя костлявым кулаком по столу. - Хорошо, я согласна и не прошу задатка,
потому что вы, купцы, не то, что дворяне, ваше слово - все равно что
расписка. Ну, прочтите это.
Она развернула сверток и подала его содержимое Бранту.
За исключением двух миниатюр, которые Гендрик отложил в сторону, это
были письма, написанные по-испански очень изящным почерком. Брант хорошо
знал испанский язык и в двадцать минут прочел все. Письма оказались
посланиями женщины, подписывавшейся "Жуанита де Монтальво", к мужу. Это
были грустные документы, повествовавшие тяжелую историю бессердечно
покинутой женщины, полные мольбы со стороны писавшей их и ее детей о
возвращении мужа и отца или, по крайней мере, о доставлении им средств к
жизни, так как семья находилась в крайней бедности.
- Все это очень печально, - сказал Брант, с грустью смотря на портрет
женщины и детей, - но еще ничего не доказывает, каким образом мы можем
узнать, что она жена этого человека?
Черная Мег снова сунула руку за пазуху и вынула письмо, помеченное не
более чем тремя месяцами тому назад. Оно было написано священником того
села, где жила графиня, и адресовано графу дон Жуану де Монтальво, капитану
в Лейдене. Это письмо заключало в себе серьезное обращение к благородному
графу от человека, имеющего право говорить, потому что он крестил, учил и,
наконец, венчал графа; священник просил выслать вспомоществование графине
на его имя.
"До нас здесь, в Испании, достиг возмутительный слух, - заканчивал он
свое письмо, - будто вы женились на нидерландке из Лейдена по фамилии
ван-Хаут; но я не верю этому: никогда бы вы не решились на такое
преступление перед Богом и людьми. Напишите же скорее, сын мой, и рассейте
черное облако сплетен, собирающееся над вашим почтенным, древним именем".
- Откуда у вас эти бумаги? - спросил Брант.
- Последнее письмо я получила от священника, привезшего его из
Испании. Я встретилась с ним в Гааге и предложила ему передать письмо, так
как у него не было надежного средства переслать его в Лейден. Другие бумаги
я украла из комнаты Монтальво.
- В самом деле? Честная работница! А как вы попали в комнату его
сиятельства?
- Я скажу вам это, - отвечала она, - ведь он не заплатил мне, стало
быть, мой язык развязан. Он желал иметь доказательства, что герр Дирк
ван-Гоорль еретик, и поручил мне добыть их.
Лицо Бранта приняло жесткое выражение, и он насторожился.
- Зачем ему были эти доказательства?
- Чтобы, воспользовавшись ими, помешать ювфроу Лизбет ван-Хаут выйти
за Дирка ван-Гоорля.
- Каким образом?
Мег пожала плечами.
- Должно быть, он надеялся, что Лизбета, узнав секрет ван-Гоорля,
откажет ему, или, что еще вероятнее, намеревался пустить в ход угрозу
предать ее возлюбленного в руки инквизиции, если девица станет
упорствовать.
- Понимаю. Что же, вы добыли доказательства?
- Я однажды ночью спряталась в спальне Дирка и через щель в двери
подсмотрела, как он и еще другой молодой человек, которого я не знаю,
вместе читали Библию и молились.
- Вот как! Немалому риску вы подвергали себя: ведь если бы Дирк или
его товарищ увидали вас, вам вряд ли удалось бы живой уйти из дома. Вы
знаете, еретики считают себя вправе убить шпиона, попавшегося на месте
преступления, и, правду говоря, я не осуждаю их. Будь я в таком
положении... - он нагнулся вперед и пристально взглянул ей в глаза, - я не
задумался бы размозжить вам голову, как какой-нибудь крысе.
Черная Мег отшатнулась, и губы ее посинели.
- Правда, мейнгерр, рискованное это дело, и бедные слуги Божии
подвергаются большим опасностям. Другому-то молодому человеку нечего было
бояться: мне не платили, чтобы я следила за ним, и, как я уже сказала, я
даже не знаю, кто он, и не интересуюсь узнать.
- Кто знает, может быть, это счастье для вас, особенно, если бы ему
вдруг пришлось в голову узнать, кто вы. Но это ведь нас не касается теперь!
Давайте бумаги. Вы хотите получить прежде деньги? Хорошо!
Брант подошел к шкафу и, вынув маленький стальной ящичек, отпер его.
Взяв из него условленную сумму, он снова запер его.
- Напрасно вы так всматриваетесь в этот ящичек, - сказал он, - его уже
завтра не будет здесь и вообще в этом доме. Насколько я мог понять,
Монтальво не заплатил вам.
- Ни одного стивера! - отвечала она с внезапным приступом бешенства. -
Низкий вор, обещался заплатить мне после женитьбы, но вместо того чтобы
наградить ту, которая помогла ему сесть в теплое гнездо, он теперь уже
промотал все состояние жены до последнего флорина, играя и уплачивая
неотложные долги, так что в настоящее время она, я думаю, почти нищая.
- Хорошо, - отвечал Брант, - а теперь прощайте, а если мы встретимся в
городе, то заметьте себе, я вас не знаю. Понимаете?
- Понимаю, мейнгерр, - отвечала Черная Мег с усмешкой и исчезла.
Когда она ушла, Брант встал и отворил окно.
- Отравила весь воздух, - проговорил он. - Но, кажется, я напугал ее,
и мне нечего бояться. Впрочем, кто знает? Она видела, как я читал Библию, и
Монтальво знает это. Но с тех пор прошло уже довольно времени; я должен
воспользоваться тем, что у меня в руках.
Действительно, кто знает?..
Взяв с собой портреты и документы, Брант отправился к своему другу и
единоверцу, Питеру ван-де-Верфу, также другу Дирка и двоюродному брату
Лизбеты, молодому человеку, об уме и способностях которого Гендрик был
очень высокого мнения. Следствием этого свидания было то, что в тот же
вечер молодые люди уехали в Брюссель, резиденцию правительства, где у них
были очень влиятельные друзья.
Достаточно вкратце сообщить результат их путешествия. Как раз в это
время нидерландское правительство по особым причинам желало жить в мире с
горожанами, и власти, узнав о возмутительном обмане, жертвой которого
сделалась знатная девица, известная как хорошая католичка, причем целью
было завладеть ее состоянием, воспылали негодованием. Немедленно был отдан
приказ, подписанный рукой, которой никто не мог противиться - так глубоко
несчастье одной женщины потрясло другую, - приказ об аресте и о строгом
допросе графа Монтальво, как если б он был простой преступник-нидерландец.
Так как у капитана было много врагов, то и не нашлось никого, кто бы стал
хлопотать об отмене королевского указа.
Три дня спустя после этих событий Монтальво велел сказать жене, что он
будет ужинать один дома и желает, чтобы она присутствовала за ужином.
Лизбета повиновалась и встретила мужа, сидя на противоположном конце стола,
откуда время от времени поднималась, сама прислуживая ему. Наблюдая за ним
своими спокойными глазами, она заметила, что ему не по себе.
- Чего же ты все молчишь? - спросил он наконец раздраженно. - Ты,
вероятно, воображаешь, что чрезвычайно весело ужинать с женой, у которой
вид, как у трупа в гробу? Невольно пожелаешь, чтобы это сталось на самом
деле.
- Я уже давно желаю, - отвечала Лизбета.
И снова водворилось молчание. Однако его нарушила Лизбета, спросив:
- Чего тебе надо, денег?
- Конечно, денег, - ответил он яростно.
- Денег больше нет: все истрачены, и нотариус говорит, что никто не
дает больше ни одного стивера под дом. Все мои бриллианты также проданы.
Он взглянул на ее руку и сказал:
- У тебя есть еще это кольцо.
Лизбета также взглянула на кольцо. То был золотой перстень, украшенный
довольно ценными бриллиантами, подаренный ей мужем перед свадьбой.
Монтальво постоянно настаивал, чтобы она носила его. В действительности же
кольцо было куплено на деньги, занятые графом у Дирка.
- Возьми его, - отвечала Лизбета, улыбаясь в первый раз, и, сняв
перстень с пальца, подала его мужу.
Протянув руку, чтобы взять его, Монтальво отвернулся, желая скрыть
отразившийся на его лице стыд, который даже он не мог не почувствовать.
- Если у тебя родится сын, - заговорил он, - то скажи ему, что отец
его ничего не мог оставить ему, кроме совета никогда не прикасаться к
игральным костям.
- Ты уезжаешь? - спросила она.
- Да, надо уехать недели на две. Меня предупредили, что против меня
возбуждено обвинение, которым я не хочу беспокоить тебя. Ты, вероятно,
скоро услышишь о нем, и хотя оно несправедливо, но я должен уехать из
Лейдена, пока все не уляжется... Я действительно уезжаю.
- Ты собираешься бросить меня, - сказала она, - промотав все мои
деньги; собираешься бросить меня в таком положении. Я вижу по твоему лицу.
Монтальво сидел отвернувшись, делая вид, что не слышит.
- Я благодарю Бога за это, - продолжала Лизбета, - и желала бы только,
чтобы ты мог унести с собой саму память о себе вместе со всем, что твое.
Она договаривала эти горькие слова, как вдруг дверь отворилась, и
вошел один из субалтерн-офицеров в сопровождении нескольких солдат и
человека в костюме нотариуса.
- Что такое? - в бешенстве закричал Монтальво.
Субалтерн-офицер, входя, отдал честь.
- Капитан, простите, но я действую по приказанию: мне предписано
арестовать вас живого или мертвого, - добавил он с ударением.
- По какому обвинению? - спросил Монтальво.
- Г-н нотариус прочтет обвинение, - сказал офицер, - но, может быть,
графине угодно будет удалиться? - спросил он, конфузясь.
- Нет, - сказала Лизбета, - дело может касаться меня.
- К несчастью, я боюсь, что да, сеньора, - заговорил нотариус.
Затем он приступил к чтению документа, длинного и написанного
канцелярским слогом. Но Лизбета быстро все поняла. Ей с самого начала стало
ясно, что она незаконная жена графа Жуана де Монтальво и что против него
возбуждено преследование за обман ее и за преступление против Церкви.
Следовательно, она свободна, свободна! Она зашаталась и без чувств упала на
пол.
Когда ее глаза снова открылись, Монтальво, офицер, нотариус, солдаты -
все исчезли.
ГЛАВА VIII
Стойло Кобылы
Когда Лизбета очнулась в этой пустой комнате, ее первым чувством было
чувство необузданной радости. Она свободна, она уже не жена Монтальво,
никогда больше она не будет принуждена сносить его прикосновение. Таковы
были ее первые мысли. Она не сомневалась, что все слышанное ею правда:
иначе, что могло бы побудить власти к преследованию Монтальво? Теперь
Лизбета получила ключ к объяснению тысячи вещей, которые были незначительны
сами по себе, но во всей своей массе образовывали несомненную улику
виновности капитана. Не упоминал ли он сам об обязательствах, существующих
у него в Испании, и о детях? Не случалось ли ему во сне... Впрочем,
бесполезно припоминать все это. Она свободна, вот еще до сих пор лежит на
столе символ их союза: изумрудное кольцо, которое должно было доставить
Монтальво возможность бежать, скрыться от преследования, грозившего ему,
как он знал. Лизбета схватила перстень, бросила его на пол и топтала
ногами. После того, упав на колени, она молилась и благодарила Бога и
наконец, совершенно изнеможенная, легла отдохнуть.
Настало утро: чудное, тихое осеннее утро, но теперь, когда вчерашнее
возбуждение улеглось, у Лизбеты было тяжело на сердце. Она встала и помогла
единственной оставшейся в доме служанке приготовить завтрак, не обращая
внимания на взгляды, которые девушка искоса бросала на нее. После того она
пошла на рынок, чтобы истратить на необходимое несколько из последних
оставшихся у нее флоринов.
На улице она заметила, что служит предметом внимания, так как
встречавшиеся с ней толкали друг друга, указывая на нее. Когда, смущенная,
она поспешила домой, до ее тонкого слуха долетел разговор двух простых
женщин, шедших за ней.
- Попалась, - говорила одна из женщин.
- Поделом ей, - отвечала другая, - зачем гонялась за испанским доном и
женила его на себе.
- Еще хорошо, что удалось. Ей ничего больше не оставалось делать, -
перебила первая, - концы надо хоронить скорее.
Оглянувшись, Лизбета увидала, как они пальцами зажимали носы, будто
стараясь предохранить себя от дурного запаха.
Тут Лизбета уже не могла дольше выдержать и обратилась к женщинам.
- Злые сплетницы, - бросила она им в лицо и быстро пошла вперед,
преследуемая их громким, обидным смехом.
Дома ей сказали, что ее ожидают двое мужчин. Они оказались
кредиторами, требовавшими больших денежных сумм, которых Лизбета не была в
состоянии заплатить. Она сказала им, что ничего не знает обо всех этих
делах. Тогда они показали ей ее собственную подпись на заемных письмах, и
она вспомнила, что была принуждена подписывать много подобных документов -
все, что ей подавал человек, называвшийся ее мужем, ради приобретения хотя
бы кратковременного освобождения от его присутствия. Наконец ростовщики
ушли, заявив, что получат свои деньги, хотя бы для этого им пришлось
вытащить постель из-под Лизбеты.
После того наступило одиночество и тишина. Ни один друг не пришел
утешить бедную женщину. Правда, у нее уже не оставалось друзей, так как по
приказанию мужа она прервала знакомство даже с теми, кто после странных
обстоятельств, сопровождавших ее замужество, все еще не чуждался ее.
Монтальво говорил, что не желает терпеть в своем доме сплетниц-голландок, а
последние думали, что Лизбета из гордости прервала всякие сношения с
соотечественниками своего круга.
Наступил полдень, но Лизбета не могла проглотить ни куска: уже целые
сутки она ничего не ела, судорога сжимала ей горло, а между тем в ее
положении ей необходимо было есть. Теперь она начинала чувствовать позор,
обрушившийся на нее. Она была замужем и не имела мужа; скоро ей предстояло
сделаться матерью, но каков будет этот ребенок? И что станется с ней самой?
Что подумает о ней Дирк, Дирк, ради которого она сделала и перенесла все
это? Такие мысли роились в ее голове, когда она весь долгий вечер пролежала
в постели, пока у нее не закружилась голова и сознание не покинуло ее. В
мозгу ее водворился полный хаос, целый ад беспорядочных грез.
Наконец из всей массы неясных представлений выступило одно видение,
одно желание: желание успокоения и полного мира. Но где она могла найти
себе успокоение, кроме смерти? Что же, почему и не умереть: Бог простит ей,
Матерь Божия будет заступницей за опозоренную несчастную, не способную
дольше жить. Даже Дирк отнесется к ней с добротой, когда она умрет, хотя
теперь, встреться он с ней, он, без сомнения, закрыл бы глаза рукой. Ей
было страшно жарко, ее мучила жажда. Как прохладна должна быть теперь вода!
Что может быть лучше, чем медленно спуститься в нее и предоставить ей
сомкнуться над бедной больной головой. Лизбета решила выйти из дому и
взглянуть на воду: в этом, во всяком случае, не могло быть ничего дурного.
Она закуталась в длинный плащ, надев его капюшон на голову, и вышла
тихонько из дому, скользя, как привидение в темнеющих улицах, по
направлению к порту, куда стража пропустила ее, приняв за крестьянку,
возвращающуюся к себе в деревню. Взошла луна, и при ее свете Лизбета узнала
местность. Это было то самое место, где она стояла в день карнавала, когда
с ней заговорила женщина, прозванная Мартой-Кобылой, и сказала ей, что
знала ее отца. По этому льду она неслась в санях Монтальво во время бега.
Лизбета пошла вдоль крепостного вала, вспомнив о заросших тростниковых
островках, лежавших в нескольких милях отсюда и только изредка посещаемых
рыбаками и охотниками, о большом Гаарлемском озере-море, занимавшем многие
тысячи акров пространства. Как прохладно и красиво оно должно быть в такую
ночь, и как нежно шелестит ветер в камышах, которым поросли берега озера.
Лизбета шла все дальше и дальше, до озера было не близко, но наконец
она достигла его, и как хорошо, просторно и тихо было там! Насколько мог
охватывать глаз, не было видно ничего, кроме сверкающей воды с чернеющим
тростником островками. Только лягушки квакали в тростнике да кричала выпь.
А на озере плавали дикие утки, оставляя за собой длинные серебряные полосы.
На одном из островков, на расстоянии не дальше выстрела из лука,
Лизбета увидала кусты похожих на гвоздику белых болотных цветов, которые ей
бывало случалось собирать в детстве. Ей захотелось сорвать их теперь: место
было неглубокое, она думала, что может перейти вброд на островок, а если и
нет, то что за беда! Она в таком случае или вернется на берег, или, может
быть, навеки уснет под водой. Не все ли равно? Лизбета ступила в воду. Как
прохладно и приятно было прикосновение влаги к ногам. Но вот вода дошла до
колен, вот уже легкая рябь разбивается о грудь Лизбеты, но она не думала
возвращаться: перед ней лежал остров, и белые цветы были уже так близко,
что она могла пересчитать их - восемь на одном кусте и двенадцать на
другом. Еще шаг, и вода, смочив ей лицо, сомкнулась над ее головой. Она
приподнялась, и у нее вырвался легкий крик.
Затем, будто во сне, Лизбета увидала, как из тростника рядом с ней
выскользнул челнок. Она увидела также, как странное, обезображенное лицо,
которое она смутно помнила, нагнулось над бортом челнока, и загорелая рука
схватила ее, между тем как хриплый голос уговаривал не отбиваться и ничего
не бояться.
Когда Лизбета опомнилась, она увидела себя лежащей на земле, или,
скорее, на толстой подстилке из сухого тростника и пахучих трав.
Оглядевшись, она увидела, что находится в избушке, слепленной из грязи и
крытой соломой. Один угол избушки занимал очаг с навесом, искусно
слепленный из глины, и на огне кипел глиняный котелок. С потолка на
веревке, свитой из травы, свисала свежепойманная рыба, чудный лосось, а
рядом с ним связка копченых угрей. Одеялом Лизбете служил великолепный мех
из речных бобров. Из всего этого она заключила, что находится, вероятно, в
жилище какого-нибудь рыбака.
Мало-помалу прошедшее встало в памяти Лизбеты, и она вспомнила, как
рассталась с человеком, называвшимся ее мужем, она вспомнила также свое
бегство в лунный вечер, и свою попытку перейти вброд на остров за белыми
цветами, и загорелую руку, протянувшуюся, чтобы спасти ее. Лизбета
вспомнила все это, и воспоминание вызвало у нее вздох. Звук этого вздоха,
по-видимому, привлек внимание кого-то, кто прислушивался извне: дверь
отворилась, и кто-то вошел в комнату.
- Вы проснулись, мифроу? - спросил хриплый голос.
- Да, - отвечала Лизбета. - Скажите мне, как я попала сюда и кто вы?
Вошедшая отступила, так что свет из двери упал прямо на нее.
- Смотри, дочь ван-Хаута и жена Монтальво, тот, кто раз видел меня,
уже не забудет.
Лизбета приподнялась и взглянула на высокую, могучую фигуру, запавшие
серые глаза, широко раскрытые ноздри, покрытые шрамами выпирающие скулы,
зубы, выдвинутые каким-то дьявольским насилием вперед из-под губ, и
седеющие пряди волос, спускающиеся на лоб. Сразу она узнала, кто перед ней.
- Вы Марта-Кобыла? - спросила Лизбета.
- Да, не кто иная, - отвечала Марта, - и вы в стойле Кобылы. Что
сделал с вами этот испанский пес, что вы пришли к морю, чтобы оно скрыло
вас и ваш позор?
Лизбета не отвечала: ей тяжело было начать рассказывать свою историю
этой странной женщине. Марта между тем продолжала:
- Что я говорила вам, Лизбета ван-Хаут? Разве я не предупреждала вас,
что ваша кровь должна предостеречь вас против испанца? Ну вот, вы спасли
меня из воды, и я вытащила вас из воды. И почему мне вздумалось объехать
именно этот остров вчерашней ночью, когда мне не спалось? Но не все ли
равно! На то была воля Божия, и вот вы теперь в стойле Кобылы. Не отвечайте
мне, прежде поешьте.
Подойдя к очагу, она сняла котелок и вылила его содержимое в глиняную
чашку. При распространившемся запахе Лизбета в первый раз почувствовала,
что голодна. Из чего состояло поданное ей кушанье она никогда не узнала, но
она съела его до последней ложки и была благодарна за него, между тем как
Марта, сидя на полу возле нее, с удовольствием следила за ней, время от
времени вытягивая длинную худую руку, чтобы дотронуться до каштановых
кудрей, спускавшихся на плечи Лизбеты. Когда последняя кончила есть, Марта
сказала ей:
- Пойдемте и посмотрим.
Она вывела свою гостью за дверь мазанки.
Лизбета взглянула кругом, но из-за зарослей тростника ничего не было
видно. Саму мазанку скрывала небольшая группа болотного кустарника, росшего
на кочках среди болотистой равнины вперемежку с камышом и тростником.
Пройдя шагов сто или около того, Марта и Лизбета подошли к густым
камышовым зарослям, в которых оказалась спрятана лодка. Марта пригласила
Лизбету сесть в лодку и повезла ее сначала к ближайшему островку, потом,
обогнув его, ко второму, затем к третьему.
- Ну, теперь скажите, - спросила она, - на котором из этих островов
мое стойло?
Лизбета покачала головой, не зная, куда указать.
- Ни вы, ни один человек не в состоянии сказать мне этого, никто не
может найти моего дома, кроме меня самой, я же найду туда дорогу и днем и
ночью. Посмотрите, - и она указала на обширную водную поверхность. - На
этом озере тысячи таких островков, и прежде чем найти меня, испанцам
пришлось бы обшарить их все, потому что здесь ни шпионы, ни собаки не могли
бы помочь им.
Она снова начала грести, даже не смотря по сторонам, и через несколько
минут они опять очутились в том месте зарослей...
