Джон Фаулз. Башня из черного дерева<хидден>
страница №3
... мой друг. Знаете эти стихи? Граф Рочестерский, не так ли?"В какой нужде ни приведется жить, найдешь клочок земли, чтоб семя
посадить". Прямо в точку. Этим все сказано.
Дэвид улыбнулся. Они двинулись дальше.
- Зря не женился. Было бы гораздо дешевле.
- Зато много потеряли бы?
Старик снова презрительно фыркнул.
- Но одна стоит пятидесяти, а?
Он явно не уловил иронии этой фразы: ведь и "одна" ему уже не по зубам;
и словно в подтверждение этих слов на подъездной дороге, ведущей из
внешнего мира, появился маленький белый "рено". За рулем сидела Мышь. Она
помахала им рукой, но не остановилась. Дэвид и Бресли повернули назад, к
дому. Старик показал тростью на машину.
- Завидую вам, ребята. В мои молодые годы девушки были не такие.
- Я полагал, что в двадцатые годы они были восхитительны.
Старик поднял палку в знак категорического несогласия.
- Полнейший вздор, мой друг. Не представляете. Полжизни уговариваешь,
чтобы она легла с тобой. И полжизни жалеешь, что легла. А то еще и похуже.
Триппер схватишь от какой-нибудь шлюхи. Собачья жизнь. Не понимаю, как мы
ее сносили.
Но Дэвид остался при своем мнении и знал, что другого от него и не
ждут. В душе старик ни о чем не жалел, а если и жалел, то лишь о
невозможном, о другой жизни. Беспокойная чувственность молодых лет все еще
не покидала его старого тела: внешность его никогда не была особенно
привлекательной, но жила в нем какая-то неуемная дьявольская сила,
бросавшая вызов единобрачию. Дэвид попробовал представить себе Бресли в
молодости: неудачник, равнодушный к своим бесчисленным неудачам, до
крайности эгоистичный (в постели и вне ее), невозможный - и потому в него
верили. А теперь даже те многочисленные скептики, которые, должно быть,
отказывались в него верить, были спокойны: он добился всего - известности,
богатства, женщин, права быть таким, каким был всегда; эгоизм стал его
ореолом, у него был свой мир, где удовлетворялась малейшая его прихоть, а
весь остальной мир находился далеко, за зеленым лесным морем. Людям,
подобным Дэвиду, всегда склонным рассматривать свою жизнь (как и свою
живопись) в виде нормального логического процесса и считающим, что будущие
успехи человека зависят от его умения сделать разумный выбор сейчас, это
казалось не совсем справедливым. Разумеется, Дэвид понимал, что успеха
никогда не добьешься, следуя правилам; что известную роль здесь играют
случай и все остальное, подобно тому как живопись действия и живопись
момента составляют, по крайней мере теоретически, важную часть спектра
современного искусства. И тем не менее созданный им образ продолжал жить в
сознании: на вершине славы стоял старый, самодовольно улыбающийся сатир в
ковровых домашних туфлях, с радостью посылающий проклятия здравому смыслу
и расчету.
В одиннадцать часов они двинулись в путь по длинной лесной дороге:
девушки с корзинами в руках шли впереди, Дэвид со стариком - за ними; он
нес синий складной шезлонг с алюминиевым каркасом, который Бресли
пренебрежительно называл переносным диваном для престарелых. Мышь
настояла, чтобы они взяли его с собой. Старик шел, перекинув через руку
плащ, на голове у него была старая помятая панама с широкими полями; с
видом обаятельного феодала он показывал тростью то на тенистые заросли, то
на особенно примечательные перспективы "своего" леса. Разговор начал
возвращаться к тому, ради чего Дэвид предпринял эту поездку. Безмолвие,
какое-то странное отсутствие птиц - как изобразить безмолвие на полотне?
Или театр. Замечал ли когда-нибудь Дэвид, что пустая сцена имеет свои
особенности?
Но Дэвид больше думал сейчас о том, как использовать все это во
вступительной статье. "Всякий, кому выпадает счастье пройтись с
мастером...", нет: "...с Генри Бресли по его любимому Пемпонскому лесу,
который и теперь еще щедро вдохновляет его..." Дымка над лесом рассеялась,
погода стояла удивительно теплая - скорее августовская, чем сентябрьская.
Чудесный день. Нет, нельзя так писать. Тем не менее подчеркнутая
предупредительность старика радовала: приятно было сознавать, что
вчерашнее боевое крещение неожиданно обернулось благом. То, что дух
средневековой бретонской литературы, если не ее символы и аллегории,
сказался на серии Котминэ, - факт общеизвестный, хотя Дэвид и не смог
установить - сам Бресли публично об этом не высказывался, - насколько ее
влияние было действительно велико. Перед тем как отправиться в Котминэ, он
полистал справочную литературу, но сейчас решил не выказывать своей
осведомленности и обнаружил, что Бресли эрудированнее и начитаннее, чем
можно было предполагать по его отрывистой, лаконичной речи. Старик
объяснил, по обыкновению довольно бессвязно, неожиданное пристрастие к
романтическим легендам в двенадцатом-тринадцатом веках, тайну острова
Британия (нечто вроде Дикого Севера, а? Чем рыцари не ковбои?), слухи о
котором поползли по Европе благодаря его французской тезке; внезапное
увлечение любовными, авантюрными и колдовскими темами, значение некогда
необъятного леса - того самого Пемпонского леса (у Кретьена де Труа он
называется Броселиандским), по которому они сейчас шли, - как главного
места действия; появление закрытого английского сада средневекового
искусства, невероятное томление, символически изображенное в этих
странствующих всадниках, похищенных красавицах, драконах и волшебниках,
Тристане, Мерлине и Ланселоте...
- Все это чепуха, - сказал Бресли. - Отдельные места, понимаете, Дэвид.
Лишь то, что необходимо. Что наводит на мысль. Точнее - стимулирует. -
Потом он переключился на Марию Французскую и "Элидюка". - Хорошая сказка,
черт побери. Прочел несколько раз. Как звали этого мошенника-швейцарца?
Юнг, да? Похоже на его штучки. Архетипы и все такое.
Шедшие впереди девушки свернули на боковую, более узкую и тенистую
дорогу. Бресли и Дэвид отставали от них шагов на сорок. Старик взмахнул
тростью.
- К примеру, вот эти девицы. Прямо из "Элидюка".
Он принялся пересказывать содержание. Но в его стенографическом
изложении произведение напоминало скорее фарс в духе Ноэла Кауарда, чем
прекрасную средневековую легенду об обманутой любви, и, слушая его, Дэвид
несколько раз подавлял улыбку. Да и внешность девушек (Уродка - в красной
рубашке, черных бумажных штанах и сапожках-веллингтонах, Мышь - в
темно-зеленой вязаной фуфайке - теперь Дэвид заметил, что она не всегда
пренебрегает бюстгальтером, - и в светлых джинсах) не помогала уловить
сходство с героинями "Элидюка". Дэвид все больше и больше убеждался в
правоте Мыши: беда старика в том, что он толком не умеет выражать свои
мысли словами. Чего бы он ни касался в разговоре, все приобретало в его
устах если не пошлый, то обязательно искаженный смысл. Слушая его, надо
было все время помнить, как он передает свои чувства с помощью кисти, -
разница получалась громадная. Искусство создавало представление о человеке
впечатлительном и сложном, чего никак нельзя было предположить по его
речи. Хотя такое сравнение и обидело бы его, он отчасти напоминал
старомодного члена Королевской академии, гораздо более склонного выступать
в роли изящной опоры отжившего общества, чем поборника серьезного
искусства. В этом, очевидно, и заключалась одна из главных причин его
постоянного самоизгнания: старик, конечно, понимал, что его особа уже не
будет иметь веса в Великобритании семидесятых годов. Сохранить свою
репутацию он может, только оставаясь здесь. Разумеется, ни одно из этих
наблюдений нельзя включать во вступительную статью, но Дэвид находил их
весьма интересными. У старика, как и у этого леса, были свои древние
тайны.
Девушки остановились, поджидая мужчин. Они не знали точно, в каком
месте надо сворачивать в лес, чтобы попасть на пруд, где намечалось
устроить пикник. Поискали дуб с красным мазком на стволе. Мышь решила, что
они уже пропустили его, но старик велел идти дальше - и правильно сделал:
шагов через сто они увидели этот дуб и, сойдя с дороги, стали пробираться
между деревьями по отлогому склону. Скоро подлесок сделался гуще, впереди
сверкнула полоска воды, а еще через несколько минут они вышли на поросший
травой берег etang [пруда (франц.)]. Водоем этот скорее походил на
небольшое озеро, чем на пруд: четыреста ярдов, если не больше, ширины в
том месте, где они остановились, а вправо и влево от них тянулась
изогнутая линия берега. Посреди пруда плавало с десяток диких уток. Почти
вплотную к воде подступал лес, вокруг - никаких признаков жилья; гладкая,
как зеркало, вода голубела под ясным сентябрьским небом. Уголок этот
показался Дэвиду знакомым, deja vu [уже виденным (франц.)]. Бресли
изобразил его на двух полотнах, появившихся в последние годы.
Очаровательное место, чудом сохранившее нетронутый вид.
Они расположились в негустой тени одинокой пихты. Разложили шезлонг, и
Бресли с довольным видом тотчас же опустился в него и вытянул ноги; потом
попросил поставить спинку в вертикальное положение.
- Ну, давайте, девушки. Снимайте брюки - и купаться.
Уродка посмотрела на Дэвида и отвела глаза в сторону.
- Мы стесняемся.
- А вы, Дэвид, не хотите поплавать? С ними за компанию?
Дэвид посмотрел вопросительно на Мышь, но та склонила голову над
корзинами. Предложение ошеломило его своей неожиданностью. О том, что
будет купание, его не предупреждали.
- Ну что ж... может быть, потом?
- Вот видишь, - сказала Уродка.
- У тебя, может, кровотечение?
- О Генри. Ради бога.
- Он женатый, милая. Видал все ваши прелести.
Мышь подняла голову и бросила на Дэвида не то виноватый, не то
насмешливый взгляд.
- Купальные костюмы считаются неэтичными. Они делают нас еще более
несносными, чем обычно.
Она смягчила издевку улыбкой, обращенной к старику. Дэвид пробормотал:
- Разумеется.
Мышь посмотрела на Уродку.
- Пойдем на отмель, Энн. Там дно тверже. - Она достала из корзины
полотенце и пошла, но теперь Уродка вроде бы застеснялась. Она бросила
неприязненный взгляд на мужчин.
- К тому же старым любителям удобнее подсматривать за птичками.
Старик захохотал, она показала ему язык. Потом все же взяла полотенце и
зашагала следом за подругой.
- Садитесь, друг мой. Это она вас дурачит. Ничего она не стесняется.
Дэвид сел на жесткую осеннюю траву. Сцена купания будто специально была
придумана, чтобы продемонстрировать перед ним испытания, которым их
подвергают, хотя прошедший вечер и без того, кажется, был достаточно
наглядной демонстрацией. Ему казалось, что девушки вступили в маленький
сговор: а теперь, мол, наша очередь тебя шокировать. Отмель - узкий,
поросший травой мыс - врезалась в водную гладь пруда ярдов на шестьдесят.
Как только девушки пошли по ней, утки с плеском взлетели, сделали большой
круг над прудом и скрылись за кронами деревьев. На краю отмели девушки
остановились, и Мышь стала раздеваться. Сняв фуфайку, она вывернула ее
лицевой стороной наружу и бросила на траву. Потом расстегнула бюстгальтер.
Уродка покосилась в сторону Дэвида и Бресли, потом скинула сапоги и
спустила одну из лямок, на которых держались штаны. Мышь тем временем
сняла джинсы вместе с трусиками, разделила их и, положив рядом с фуфайкой
и бюстгальтером, вошла в воду. Разделась и Уродка. Перед тем как
последовать за подругой, она повернулась к мужчинам лицом и, раскинув руки
в стороны, сделала нелепое, вызывающее движение, как во время стриптиза.
Старик снова захохотал и коснулся тростью плеча Дэвида. Он сидел на своем
троне, похожий на султана, любующегося обнаженными фигурами молодых
рабынь. Когда они продвигались по отлогому дну к середине пруда, их
загорелые спины четко выделялись на фоне лазурной воды. Потом Мышь резким
движением окунулась и поплыла кролем. Плавала она довольно хорошо. Уродка
вела себя осторожнее, боясь замочить свои драгоценные мелко завитые
волосы; наконец, все так же осторожно, она погрузилась в воду и медленно
поплыла брассом.
- Жаль, что вы женаты, - сказал Бресли. - Им нужен крепкий мужик.
Во время ленча Дэвид почувствовал себя гораздо уверенней. Да и напрасно
он конфузился. Если бы, к примеру, здесь была Бет... Они с ней и сами
купались голышом, когда выезжали за город, специально искали безлюдные
пляжи. И сейчас она не задумываясь присоединилась бы к девушкам.
Отчасти ему помог старик. Пока Мышь и Уродка купались, он возобновил
беседу, вернее, как бы доказывая, что окончательно раскаивается, стал
расспрашивать Дэвида о нем самом. Не о том, как и что он пишет - этих
вопросов старик явно избегал, - а о том, как попал "на эту стезю", - о его
жизни, о родителях, о Бет и их детях. Даже выразил желание принять у себя
все семейство: привезите как-нибудь жену и дочек, хочу познакомиться,
люблю маленьких девчушек... Дэвиду, не лишенному тщеславия, это
приглашение польстило. То, что произошло вчера после ужина, - хотя это и
было поставлено по дороге сюда в контекст средневековья - было для него
сущей мукой. Теперь совершенно ясно, что испытание он выдержал; оставалось
выяснить, какую роль, помимо роли советчицы, сыграла тут Мышь. Не
исключено, что, когда старик проспался, она напрямик высказала ему
кое-какие истины, напомнив при этом, что его репутация, пусть ненадолго,
отчасти в руках Дэвида.
Тем временем девушки вылезли из воды, вытерлись полотенцами и легли
рядышком на мысе. Испытание, которому Дэвида подвергли, было как подводный
риф; и теперь, миновав опасную зону, он почувствовал себя в тихой лагуне.
Еще одно напоминание - на этот раз о Гогене: коричневые груди и сад Эдема.
Как удивительно естественно вписываются в Котминэ и в его жизненный уклад
такие моменты - чуточку мифические и неподвластные времени. Несовременные.
А вот настал и еще один такой момент. Девушки встали. То ли они
пересмотрели свое понятие о скромности, то ли не захотели выслушивать
насмешки старика, только с отмели возвращались раздетыми, неся одежду в
руках. При этом они не выказывали никакого смущения; в их манере
угадывалось некоторое сходство с нарочитым, невероятным безразличием
обитателей нудистской колонии.
- Эй, мы есть хотим, - сказала Уродка.
Без одежды она еще больше походила на мальчишку. Девушки опустились на
колени и стали распаковывать корзины с припасами, а Дэвид помог Бресли
передвинуться поближе к краю тени. Гоген исчез, уступив место Мане.
Немного погодя, во время еды, обнаженные тела девушек уже стали
казаться чем-то вполне естественным. На старика они тоже подействовали
умиротворяюще. Он уже не говорил непристойностей, на лице его появилось
спокойное, ублаготворенное, как у языческого божка, выражение. Аппетитные
французские булки, коробочки с пирожными, которые девушки привезли из
Плелана... вина не было: старик пил минеральную воду "виши", девушки -
молоко, Дэвиду дали бутылку пива. Уродка сидела по-турецки. Было в ее
облике что-то негроидное, аборигенное, гермафродитное (возможно,
экзотическая прическа и очень смуглая кожа). Нечто такое, что продолжало
отталкивать Дэвида психологически, хотя он и не вполне сознавал, что
именно... Но если Мышь определенно начала проявлять своего рода разумное
милосердие, то на поведении Уродки лежала печать бездумия, какой-то
порочности. Хотя она и не отпускала двусмысленных шуточек, видно было, что
собственная нагота в присутствии мужчин и возбуждает ее, и забавляет.
Применительно к другим людям это принято называть "умением вести себя",
применительно же к ней, при ее легко угадываемой искушенности, это было
что-то другое - не моральное совращение, конечно, а как бы намек на то,
что Дэвид получает нечто задаром, и это совпадало с его ощущением, что он
должен еще показать ей, чего стоит. Его присутствие продолжало немного ей
докучать. Дэвид не представлял себе, что еще можно узнать о ней, кроме
того, что она нагловата, чуточку склонна к нарциссизму и ведет
определенный образ жизни, прикрывая им жизненные неудачи. Она явно
существовала за счет уравновешенности и искренности своей подруги и могла
похвастаться лишь тем, что ее здесь терпят.
Отталкивала она Дэвида и своими физическими данными. Мышь, при всей
хрупкости, обладала более женственной фигурой (длинные ноги, небольшие,
упругие груди). Она сидела напротив Дэвида, подобрав под себя ноги,
упершись рукой в землю. Он подстерегал удобный момент, чтобы украдкой
оглядывать ее тело, когда она отворачивалась, доставая что-нибудь из
корзины. Их беседа касалась довольно банальных тем, и снова в сознании
Дэвида замаячил призрак супружеской неверности - не то чтобы он об этом
всерьез подумал, но если бы он не был женат, если бы Бет... Иными словами,
Бет присущи известные недостатки: она не всегда понимает его, слишком
практична в житейских делах, а вот Мышь, эта приятно сдержанная и в то же
время открытая молодая женщина, хозяйка положения (Дэвид обнаружил в ней
то, к чему стремился в своем творчестве: сочетание непредубежденности с
прямотой), не стала бы их демонстрировать и, уж во всяком случае, ими
пользоваться - слишком она для этого умна. Нет, Дэвид не разлюбил Бет, он
был доволен, что после Котминэ они встретятся и проведут время во Франции
одни, без детей (в этом скрывалось молчаливое согласие Бет на материнство
- согласие иметь третьего ребенка, на этот раз сына)... но искушение все
же было. А почему бы и нет - вот только бы он не был тем, что он есть, да
к тому же если бы ему предложили... словом, такая возможность начисто
исключалась или была крайне гадательна.
Кожа Мыши в местах, освещенных солнцем, отливала бронзой, там же, где
на нее ложилась тень, казалась матовой, но более нежной. Соски, линии
подмышечных впадин. Шрам на одном из пальцев ноги. Спутанные подсыхающие
соломенные волосы и миниатюрность, изящество линий в духе Quattrocento
[четырнадцатого века (итал.)] (ее одежда и эти длинные юбки, которые она
носила, создавали обманчивое впечатление) резко контрастировали с животным
началом, которое присутствовало в ней. Она сидела к нему боком, лицом к
пруду, и чистила яблоко, потом протянула одну четвертушку старику, другую
- Дэвиду. Безукоризненная и волнующая чистота.
Для Генри наступило время сиесты. Уродка встала и опустила спинку
шезлонга. Потом скользнула на колени и что-то шепнула старику на ухо. Тот
протянул руку, обнял ее за талию, медленно передвинул руку к плечу и
привлек девушку к себе; она наклонилась и коснулась губами его губ. Он
сложил руки на животе, а она прикрыла ему глаза красным платком. Красиво
очерченный рот, розовая луковица носа. Девушка встала, ненадолго задержала
на нем взгляд и, повернувшись к Дэвиду и Мыши, скорчила забавную гримасу.
Мышь улыбнулась Дэвиду и сказала:
- Свободное время. Теперь лучше отойти подальше, чтоб не мешать ему.
Они встали. Девушки взяли полотенца, а Уродка вытащила из корзины свою
книгу, затем все они отправились на отмель, находившуюся шагах в тридцати,
вне слышимости старика. Девушки постелили полотенца и растянулись на
животе, ногами к воде, подперев подбородки руками. Дэвид сначала сел футах
в пяти-шести от них, а потом прилег, опершись на локоть. Почему-то совсем
некстати вспомнилась картина: два малыша слушают елизаветинского моряка.
Он взглянул на обложку книги, которую читала Уродка: "Маг". Наверно,
астрология, что же еще может интересовать ее. Но она вдруг посмотрела на
него с улыбкой и спросила:
- Жалеете, что приехали?
- Нет, что вы.
- Диана рассказала мне. О вчерашнем вечере. Извините. Я предвидела, чем
это кончится, и не могла усидеть.
Он улыбнулся.
- Я и сам попросил бы разрешения уйти, если бы знал заранее.
Уродка поцеловала два пальца и тронула ими плечо Мыши.
- Бедняжка Ди. Я всегда предоставляю это ей.
Бедняжка Ди улыбнулась и опустила глаза. Дэвид спросил:
- Сколько же, вы думаете, сумеете еще здесь продержаться?
Уродка равнодушно кивнула на Мышь: пусть, мол, она отвечает. Та
передернула плечами.
- Я не думаю о будущем.
- Как бывший преподаватель живописи...
- Я знаю.
Уродка снова состроила Дэвиду гримасу.
- Одного здравого смысла тут мало.
- Не в этом дело, - сказала Мышь.
- Трудно расставаться?
- Очевидно, дело в случае. Знаете, как это бывает. Сюда меня случай
привел, он же и уведет.
- Каким образом он вас привел?
Она взглянула на Уродку - не без иронии.
- Ну давай, расскажи ему.
- Очень уж глупая история. - Мышь отвела глаза в сторону.
Дэвид пробормотал:
- Я весь внимание.
Мышь вынула руку из-под подбородка и вытянула травинку; груди ее были в
тени; она пожала плечами.
- Летом прошлого года. В августе. Я была здесь, во Франции, с одним
другом. Тоже студент, скульптор. Он увлекался эпохой неолита, и мы
пробирались на попутных машинах в Карнак. - Она взглянула на Дэвида. -
Аллеи менгиров? По чистой случайности недалеко от Ренна, на шоссе двадцать
четыре, нас подобрал школьный учитель из Плормеля. Прямо на дороге. Мы
сказали ему, что мы английские студенты, изучаем искусство, а он рассказал
нам о Генри. Разумеется, нам это имя было знакомо, я даже знала, что он
живет где-то здесь, в Бретани. - Она чуть повернулась, приподняв бедро.
Впадина на спине, нежные загорелые щеки. Она тряхнула головой. - Тут нам
пришла в голову сумасбродная мысль поехать к нему непрошеными гостями.
Раскинули палатки в Пемпонском лесу. Наутро, часов в одиннадцать,
нагрянули к Генри. Притворились, будто не заметили надписи на воротах.
Думали, нам дадут пинка, и почти не ошиблись. Но мы фонтанировали как
одержимые. До чего мы обожаем его работы. Как они вдохновляют все наше
поколение. И так далее. Он вдруг поверил, и как только у нас хватило
духу... словом, вы понимаете. Все это происходило у входа. Он впустил нас
и повел по дому. Картины в длинном зале. Мы же с трудом удерживались от
смеха. Эта его манера говорить... он кажется таким старым чудаком. - Мышь
вытянула руки на траве, посмотрела на них. - Потом мастерская. Я поняла,
чем он занимается. Наверно, и у вас вчера было такое же чувство. Я
ошалела. Как будто в другой мир попала. - Она снова подперла подбородок и
уставилась на деревья. - Три года вдалбливают тебе, как надо правильно
писать. И чем дольше учишься, тем меньше знаешь. И вдруг встречаешь этакий
нелепый старый мешок с костями и видишь, что он делает все наоборот. И все
твои маленькие победы и достижения оказываются ничтожными. Вы уж извините,
- быстро проговорила она. - Я вовсе не хочу этим сказать, что и у вас
должно быть такое же чувство. Но у меня оно было.
- Ну что вы. Я вполне вас понимаю.
Она улыбнулась.
- А не должны бы. Вы же много, много лучше.
- Сомневаюсь, что это так, но не в этом дело.
- Вот, собственно, и все. Если не считать конца этой истории. Том пошел
за фотоаппаратом - мы оставили свои рюкзаки за дверью. Генри сказал мне,
что я очень привлекательная "девчурка": жаль, дескать, что он недостаточно
молод. Я засмеялась и пожалела, что слишком молода. А он вдруг взял мои
руки в свои и стал целовать. Довольно старомодно. И так неожиданно.
Вернулся Том и сделал несколько снимков. Генри вдруг спросил, не останемся
ли мы пообедать. Но мы решили, что это лишь красивый жест с его стороны и
нам следует отказаться. Глупо. Он никогда не делает красивых жестов. Если
не преследует какой-нибудь цели. Пожалуй, об этой цели я уже начала
догадываться - по его глазам. Да и Тому, насколько я понимала, хотелось
ехать дальше. Одним словом, все кончилось очень плохо. Знаете, как это
бывает: отворачиваешься от человека, думая, что он для тебя - ничто, а
потом обнаруживаешь, что это не так; только поздно обнаруживаешь. - Она
бросила косой взгляд в сторону пихты. - Думаю, он понял тогда, что мы
просто дурачились. Что в действительности он совсем нас не интересовал. В
какой-то мере это была правда. Для нас он был всего лишь громкое имя.
Такая глупость. Погоня за знаменитостями. - Мышь помолчала. - Странно.
Даже после ухода я чувствовала себя неловко. Мне хотелось вернуться.
С минуту она молчала. Уродка опустила локти на землю и повернула лицо к
подруге.
- Прошло два семестра - девять месяцев; мне в Лондоне было очень
тоскливо. С Томом все кончилось. Я чувствовала, что колледж мне ничего не
дает. Но колледж был тут ни при чем. Дело было во мне самой. - Она снова
вытянула травинку. - Когда встречаешься со знаменитостью, то и на
творчество этого человека начинаешь смотреть по-новому. Оно уже не
остается незамеченным. Тот августовский день не выходил у меня из головы.
Как грубо мы обошлись с одиноким, в сущности, человеком, вся беда которого
заключается в том, что у него плохо подвешен язык. Ну и... другие мысли в
этом же роде. Имеющие отношение к моей собственной работе. Однажды я взяла
да и написала ему письмо. О себе. Пожалела, что не осталась тогда на обед.
Что допустила такую бестактность. И спросила, не нужна ли ему помощь по
хозяйству. Может быть, смешивать краски. Что угодно.
- Он не забыл вас?
- Я послала ему фотографии, которые сделал Том. Мы с Генри стоим рядом.
- Мышь улыбнулась своим мыслям. - Вот это было письмо: не успела его в
почтовый ящик опустить, как мурашки по спине побежали - от безумного
стыда. Я была уверена, что он не ответит.
- Но он ответил.
- Телеграммой. "Хорошенькая девушка всегда пригодится. Когда?"
Уродка сказала:
- Милый старикан. Прямо быка за рога.
Мышь поморщилась.
- Приехала я сюда с самыми наивными взглядами. Конечно, его прошлое
было мне известно. Его репутация. Но я думала, что справлюсь. Буду
держаться строго, давая понять, что гожусь ему во внучки. И уеду, если
дело дойдет до крайностей. - Она опустила глаза. - Но у Генри есть одно
необыкновенное качество. Какая-то волшебная сила. Уж не говорю о его
живописи. Он умеет... растворить в тебе все принципы. Сделать так, что они
теряют в твоих глазах значение. Ну, например, может приучить человека не
стыдиться своего тела. И, наоборот, стыдиться условностей. Однажды он
довольно удачно выразился: исключения не подтверждают правил, они суть
исключения из правил. - Ей явно не хватало слов. Она подняла голову и
улыбнулась. - В общем, мы никому не можем этого объяснить. Чтобы понять
это, надо влезть в нашу шкуру.
Уродка сказала:
- Скорее это похоже на уход за больным.
Наступила пауза. Дэвид спросил:
- А вы, Энн, как сюда попали?
За нее ответила Мышь:
- Мне стало немного тягостно. Не с кем было словом перемолвиться. В
Лидсе мы вместе снимали квартиру. Потом не теряли друг друга из виду, и я
знала, что Энн не очень нравится на преподавательском факультете. Так что,
как только она его закончила...
- Я приехала сюда на неделю. Ха-ха.
Взглянув на ее смешную гримасу, Дэвид улыбнулся.
- Здесь, по крайней мере, интереснее, чем преподавать рисование?
- И платят больше.
- Он может себе это позволить.
Мышь сказала:
- Мне приходится даже возвращать ему деньги. У нас же с ним нет
соглашения. Он прямо пачками швыряет нам деньги. Сто фунтов. Двести. Когда
мы бываем с ним в Ренне, то боимся на витрины смотреть. Он все порывается
что-нибудь нам купить.
- В сущности, он добрый человек, - сказала Уродка. И перевернулась на
спину. Почти мальчишечья, с темными сосками грудь, рыжие волосы; она
подняла колено, почесала под ним и снова опустила ногу.
Мышь сказала:
- В работе он очень странный. Удивительно терпелив, когда работает
кистью. Даже когда рисует. Сама я порой прихожу в ярость, если у меня не
получается. Вы рвете свои рисунки? А Генри выбрасывает. Но всегда с
сожалением. Он относится к своей работе как к чему-то священному. Даже
когда не ладится. С людьми он другой. - Она помолчала, покачала головой. -
А в мастерской почти все время молчит. Точно немой или боится, что слова
все испортят.
- Еще бы, - сказала Уродка небесам, - слова-то он какие употребляет. -
И, подражая голосу старика, произнесла: - "У тебя, может, кровотечение?"
Это что такое, я вас спрашиваю? - И вытянула руки вверх, словно отталкивая
от себя даже само воспоминание.
- Для него это вроде компенсации.
Уродка щелкнула языком в знак согласия.
- Знаю. Бедный старый ублюдок. Для него это, право, должно быть ужасно.
- Она повернулась на бок и взглянула на Мышь. - Странно, правда, Ди? Его
все еще интересует секс - хоть и по-смешному, по-стариковски. - Она
посмотрела на Дэвида. - Знаете, когда я впервые... вспоминаешь болванов
своего возраста и все прочее. Но он был, конечно, экстра-класс. В
молодости... да, кстати, о господи, послушали бы вы, что он рассказывает.
- Она снова состроила Дэвиду гримасу. - О добрых старых временах. Что он
нам тут как-то вечером рассказывал, Ди?
- Глупости. Просто сочинял.
- Очень, черт побери, надеюсь, что это так.
Мышь сказала:
- Это был контакт. Не секс. Воспоминания. Человеческая сторона
отношений. Вот что он пытался нам сказать в тот вечер.
Дэвид уловил разницу между девушками. Одна из них хотела затушевать
сексуальную сторону их жизни, другая напоминала о ней. Ему вдруг пришло в
голову, что Уродка пользуется его присутствием, чтобы подчеркнуть наличие
расхождений с подругой, и тут он был на ее стороне.
- Должно быть, экономка и ее муж - люди широких взглядов.
Мышь опустила глаза.
- Только никому, пожалуйста, не говорите, но знаете ли вы, где был
Жан-Пьер в конце сороковых - начале пятидесятых годов?
Дэвид покачал головой.
- В тюрьме. За убийство.
- Боже милостивый.
- Убил отца. Семейная ссора из-за земли. Французские крестьяне. В сорок
шестом году, когда Генри вернулся в Париж, он взял Матильду в прислуги. О
том, что случилось с Жан-Пьером, он знал. Мне Матильда сказала. В их
глазах Генри безупречен. Он не отвернулся от них.
Уродка фыркнула.
- И даже повернулся к ним. К Матильде.
Мышь вопросительно посмотрела на Дэвида.
- Помните довольно грузную натурщицу в некоторых его первых
послевоенных работах?
- О господи. Никогда бы не подумал.
- Даже Матильда не любит об этом вспоминать Только говорит, что "мсье
Анри" внушил ей веру в жизнь. Научил ждать, говорит. Кроме того, она
единственная, на кого Генри никогда, ну никогда не повышал голоса. Однажды
за ужином он разозлился за что-то на Энн. И ушел на кухню. Через пять
минут вхожу туда. Он - там. Ест за одним столом с Матильдой и слушает, как
она читает вслух письмо от сестры. Точно священник со своей любимой
прихожанкой. - Мышь улыбнулась. - Даже приревновать можно.
- А вас он рисует?
- Рука у него стала трястись. Есть один портрет Энн. Прекрасный
шаржевый рисунок. Помните знаменитую Иветту Гильбер на афише Лотрека? Так
это - пародия на нее.
Уродка, словно гребнем, провела пальцами по своим мелко завитым
волосам.
- И нарисовал так быстро. Всего за полминуты. Ну самое большее за
минуту, верно, Ди? Фантастика. Честное слово.
Она снова легла на живот и подперла руками подбородок. Ногти у нее были
темно-красные.
Мышь опять с любопытством взглянула на Дэвида.
- Говорил он с вами о вашем очерке?
- Сказал только, что не знает упомянутых мною имен. За исключением
Пизанелло.
- Не верьте. У него невероятная память на полотна. Я сохранила
некоторые его рисунки. Когда он пытается рассказать о чьей-то картине, а я
не понимаю, которую он имеет в виду, то он иногда изображает ее на бумаге.
Как Энн говорила. Молниеносно. Вплоть до малейшей детали.
- Это звучит ободряюще.
- Он никогда не согласился бы на ваше участие в подготовке книги, если
бы вы не были так близки к истине.
- А я уже начал недоумевать.
- Он всегда знает, что делает. Лучше, чем вы думаете. Даже когда ведет
себя возмутительно. Однажды - Энн тогда еще не было с нами - я повезла его
в Ренн посмотреть "Смерть в Венеции". Думала, ему понравится. Хотя бы как
зрелище. Первые двадцать минут он вел себя смирно. Потом появляется на
экране ангелоподобный мальчик. В следующий раз, когда он появился, Генри
говорит: "Какая миленькая Девчурка. Она во многих картинах снималась?"
Дэвид рассмеялся. В ее глазах тоже заискрился смех. Серьезность с лица
сошла, она уже не казалась старше своих лет.
- Вы не представляете, какой он невозможный. Начал спорить со мной о
том, мальчик это или девочка. Во весь голос. По-английски, конечно. Потом
стал распространяться о мальчиках-педерастах и современном декадансе.
Зрители вокруг нас зашикали. А он вступил с ними в перебранку -
по-французски. Не знал, говорит, что в Ренне столько гомиков. В конце
концов, - Мышь приставила палец к виску, - разразился скандал. Мне
пришлось увести его, пока не вызвали полицию. Всю дорогу, пока мы ехали
домой, он убеждал меня, что "кинема", как он называет кино, началось с
прихода и кончилось уходом Дугласа Фербенкса и Мэри Пикфорд. Непроходимое
упрямство. За последние двадцать лет и десяти фильмов не посмотрел. Но уже
все знает. Так же, как вчера вечером с вами. Чем убедительнее ваши
аргументы, тем меньше он вас слушает.
- Разыгрывает спектакль?
- Это такой своеобразный стиль. В нем есть что-то искреннее. Словно он
хочет сказать: "Я не снизойду до твоего возраста. Я стар, хочу быть самим
собой и понимать тебя не желаю".
Уродка сказала:
- К примеру, как он разговаривает. Не перестает называть меня гулящей
девкой. Я смеюсь, говорю ему: "Генри, гулящие девки перевелись вместе с
корсетами и панталонами". Куда там. Он от этого только в еще больший раж
входит, правда, Ди?
- Однако выходки эти не такие уж бессмысленные, как кажется. Он хочет,
чтобы мы видели в нем что-то смешное. Вернее - ненавистное.
- Чтобы прощали ему его слабости.
Наступило молчание. Солнце, хотя и осеннее, припекало. Бабочка-адмирал,
бесшумно махая крылышками, повисла над изгибом спины Мыши. Дэвид знал, что
у них сейчас на душе: тоска по добрым старым временам в художественном
колледже; желание пооткровенничать, пожаловаться на судьбу, испытать
человеколюбие учителя, проверить его готовность к сочувствию, не просто
исповедаться, а услышать слова утешения.
Мышь заговорила, обращаясь к траве:
- Надеюсь, вас это не шокирует.
- Я восхищен тем, как разумно вы о нем судите.
- Вот в этом-то мы порой и сомневаемся. - И добавила: - А вдруг мы
оправдываем клички, которые он нам дал?
Дэвид улыбнулся.
- По-моему, вы далеко не робкого десятка.
- Если не считать того, что я сбежала.
- Но вы же говорили, что здесь больше узнаете.
- О жизни - да, но...
- Но не в творческом плане?
- Стараюсь начать все сначала. Еще не знаю.
- Значит, действуете не по-мышиному.
Уродка сказала:
- А мне наплевать. Уж лучше сражаться со стариком Генри, чем с сорока
болванами в школе.
Мышь улыбнулась, а Уродка подтолкнула ее плечом.
- Тебе-то что. - Она взглянула на Дэвида. - Сказать по чести, я жила
черт знает как. В студенческие годы. Наркотики. Правда, не самые сильные.
Ну вы понимаете. Спала с кем попало. Ди знает, с какими подонками я
путалась. Правда. - Она толкнула ногой ногу подруги. - Ведь так, Ди? -
Мышь кивнула. Уродка посмотрела мимо Дэвида - туда, где спал старик. - С
ним я хоть не чувствую себя потаскухой. Этот по крайней мере ценит меня.
Никогда не забуду одного типа. Он был просто... ну, понимаете, большая
шишка. И знаете, что он мне говорил? - Дэвид отрицательно покачал головой.
- "Почему ты такая тощая?" Честное слово, как подумаю, чего я только не
пережила. А этот бедняга Генри смотрит на меня со слезами благодарности,
когда у него получается. - Она потупилась, будто спохватившись, что
слишком уж разоткровенничалась, потом вдруг усмехнулась и посмотрела на
Дэвида. - Можете составить себе состояние в "Ньюс оф зи уорлд" ["Вести со
всего света" - хроникальный журнальчик сенсационного типа].
- Думаю, что права на авторство принадлежат вам.
Она пристально посмотрела на него, в ее взгляде мелькнули вопрос и
насмешка одновременно. У нее были темно-карие глаза - самое
привлекательное в ее маленьком личике. Они выдавали прямоту характера и с
близкого расстояния казались нежными. Только теперь, за сорок минут
разговора, Дэвид понял, что узнает о ней кое-что новое. За грубоватостью
ее речи угадывались благорасположение и искренность, не врожденная
искренность Мыши, выросшей в вольнодумной буржуазной среде и обладающей
неплохим умом и несомненным талантом, а искренность представительницы
трудового люда, приобретенная дорогой ценой, ценой "жизни черт знает как".
Теперь понятны были их дружба и взаимоотношения: они не только повторяли,
но и дополняли друг друга. Возможно, такое впечатление складывалось
благодаря их наготе, солнцу, воде, тихим голосам, молчаливой глади
затерянного пруда; он чувствовал, как таинственные узы все крепче и крепче
связывают его с этими тремя чужими людьми, точно он знал их не двадцать
четыре часа, а гораздо дольше; те же, кого он знал, за это время как-то
поблекли и исчезли с его горизонта. Реально существовал лишь день
сегодняшний, а вчерашний и завтрашний дни превратились в мифы. И еще было
ощущение собственной исключительности; казалось почти непостижимым, что он
живет в той среде, в ту эпоху, которые допускают столь быстрое развитие
событий; когда, выражаясь более банально, человеку его профессии выпадают
такие счастливые случаи. Что сказали бы друзья, увидев его в таком
обществе? И в эту минуту он подумал о Бет.
Под взглядом Уродки он отвел глаза в сторону. Наступила короткая пауза.
И тут Мышь посмотрела вокруг с некоторой неловкостью (тоже, видимо,
понимала, что исповедь получилась чересчур откровенной), потом - на
подругу.
- Хочу еще поплавать.
- О'кей.
Мышь села спиной к Дэвиду. Уродка улыбнулась.
- Будьте нашим гостем.
Он это предвидел и уже знал, как поступит. Оглянулся на пихту, в тени
которой лежал старик.
- Если никого не спровоцирую.
Она высоко подняла брови, сделавшись похожей на Гручо Маркса.
- Разве что нас.
Мышь повернулась и шлепнула ее ладонью по заду. Потом встала и пошла к
воде. Молчание. Уродка продолжала лежать, разглядывая траву.
- Зря добро пропадает, правда? - сказала она, понизив голос.
- Видимо, она знает, что делает.
Уродка криво усмехнулась.
- Шутите.
Дэвид посмотрел на тонкий стан Мыши, погружавшейся все глубже в воду, -
настоящая Диана, тонкая, стройная; видимо, наступила на что-то острое и
шагнула в сторону.
- Вы считаете, что надо отсюда уезжать?
- Я и живу-то здесь только из-за нее. - Она опустила глаза. - Как ни
странно, но именно она тут лишняя. Я и старик Генри - мы живем, так
сказать, по принципу: хоть день, но мой, понимаете? Мы уже не можем играть
в невинность, даже если бы захотели. А Диана - совсем другое дело.
Мышь окунулась и поплыла.
- И она этого не понимает?
- Сказать по правде - нет. Глупая она. С умными девушками это иногда
случается. Генри-то она насквозь видит, это верно. Не видит только себя. -
Теперь Уродка сама избегала смотреть Дэвиду в глаза - она была чуть ли не
смущена. - А вы бы попробовали вызвать ее на разговор. Сегодня вечером,
например. Генри мы уложим спать пораньше. Ей нужен кто-нибудь со стороны.
- Ну конечно. Я попробую.
- О'кей. - Она помолчала, потом вдруг встала и снова села на пятки.
Ухмыльнулась. - Вы ей нравитесь. Говорит, что вы замечательный художник.
Она только пыль в глаза вам пускала. Вчера, когда вы приехали.
- Я знаю, она мне уже говорила.
Уродка окинула его оценивающим взглядом, потом поднялась на ноги и на
миг застыла, точно Венера, в стыдливой позе.
- Мы не будем смотреть, - сказала она и пошла купаться.
Дэвид встал, разделся и отправился следом. Уже будучи по пояс в воде,
поравнялся с Уродкой. Та одарила его улыбкой и, тихо взвизгнув, поплыла.
Секунду спустя он тоже нырнул и поплыл туда, где над поверхностью
виднелась вдалеке голова Мыши.
Пятью часами позже эта же голова предстала его глазам за обеденным
столом, и теперь он уже ни о чем другом не мог думать. До ужина он видел
Мышь только мельком, потому что она и Уродка были заняты на кухне. К ужину
она надела черную рубашку и другую длинную юбку, ярко-оранжевую с
коричневыми полосами - ночь и осень, - а волосы зачесала кверху, придав им
классически элегантный и вместе чуточку небрежный вид. В поведении ее
угадывалось едва заметное желание произвести впечатление, и это ей
удавалось. Чем больше Дэвид присматривался к ней, чем больше узнавал, тем
больше она ему нравилась: ее характер, система взглядов и вкусов, ее
женственность. Он это понял и скрывал. Не только от нее, но и от самого
себя. Скрывал в том смысле, что не нашел еще ответа на вопрос: почему она
так стремительно влекла его к себе, почему именно такое сочетание
физического и духовного, сдержанного и открытого, управляемого и
стихийного (он начинал верить тому, что говорила Уродка) находило столь
сильный отклик в его душе. Странное дело: теплится в человеке чувство, о
котором он даже не подозревает, и вдруг, как гром среди ясного неба,
захлестывает его. Дэвиду казалось, что он околдован, пленен. Он объяснил
это в первую очередь отсутствием Бет. Они были так близки, что он утратил
представление о мужской свободе и только теперь ощутил себя
самостоятельной личностью. Вспоминая истекший день, он испытывал огромное
наслаждение. День, такой сложный и вместе такой простой, такой насыщенный
новыми впечатлениями и такой примитивный, атавистический, неподвластный
времени. И сверх того он чувствовал, что здесь его признали, считают чуть
ли не своим.
То, что Дэвид выкупался с девушками, помогло ему войти к ним в доверие.
Потом он понял, что так именно и должен был поступить, чтобы показать себя
молодцом в глазах Уродки и тем оправдать более интеллектуальную Мышь,
выбравшую себе такую подругу. Ярдах в ста от берега он нагнал ее. Плывя на
почтительном расстоянии друг от друга, они поболтали немного о пруде, о
температуре воды, о прелести купания. Он заметил, что Уродка повернула к
берегу. Бресли, казалось, все еще спал. Потом и они медленно поплыли
обратно, по направлению к худенькой фигурке, вытиравшейся полотенцем. Он
вышел из воды вместе с Мышью; Уродка протянула ему свое мокрое полотенце.
Солнечный свет, деревья, сознание, что на тебя смотрят... но если он и
стыдился чего-нибудь, то не присутствия девушек - разве что своей белой
кожи рядом с их загорелыми телами.
Он оделся не сразу, а сперва сел возле своей одежды, упершись руками в
землю. Девушки легли, как и прежде, на спину, головой к нему и ногами к
воде. Безмолвие пруда, полное уединение... Впрочем, не совсем - на
противоположном берегу, в самой отдаленной точке, мелькнуло что-то:
рыболов, взмах удочки, голубое пятно крестьянской рубахи. Дэвид молчал. Он
испытывал сладостное чувство - не вполне осознанное первобытное влечение
самца к особям другого пола, желание видеть себя в роли шейха. Нарочито
брошенная стариком фраза насчет того, что требуется этим двум девушкам,
наводила его на мечтательные мысли, притупляла чувство ответственности...
развязывала инстинкты, которые человек обычно подавляет в себе. Немногим
больше двенадцати часов тому назад он почти сбросил их со счетов,
перечеркнул как нечто недостойное внимания - и вот сейчас убедился: то,
что во время пикника казалось весьма гадательным, сейчас начало
приобретать реальные, конкретные черты и уже не представлялось таким
невозможным. Вот так же бывает с живописцем, который за несколько часов
достигает иногда большего, чем за несколько дней или даже недель
кропотливого труда. Дэвид, конечно, знал, отчего у него такое ощущение. От
сознания, что у него очень мало времени, что его ждет проза жизни, что
впереди - дальняя дорога в Париж (в предместье Парижа), где надо быть
ровно через сутки, в точно назначенное время. Гениальность старика
проявилась, пожалуй, в том, что он бежал из города в таинственную глушь и
обрел в этом древнем зеленом крае кельтов животворную силу. Счастливец
старик: не утратил восприимчивости, оставаясь глубоко аморальным
человеком, и благодаря своей славе приобрел последнее в жизни уютное
пристанище и сухорациональное расположение вот этих женщин. Дэвид
оглянулся. Бресли все еще спал как мертвый. Притихшие девушки лежали так,
что он мог сколько угодно разглядывать их, в чем они, видимо, отдавали
себе отчет. Их молчание значило, что они щадят его стыдливость,
разговаривая, они должны были бы поворачиваться к нему лицом, и это тоже
было их тайным преимуществом. Он вдруг познал зов насилия, совершенно
несвойственный его натуре. Что-то нежное и провоцирующее в самой
беззащитности девушек глубоко взбудоражило его.
Он встал и оделся. Он расскажет Бет - он всегда ей все рассказывает, -
рано или поздно; но лишь после того, как они снова испытают физическую
близость.
Они медленно двинулись домой; девушкам вдруг пришло в голову немного
отклониться от маршрута, чтобы показать ему живописные развалины фермы, а
заодно набрать ежевики, росшей в изобилии на некогда расчищенном под пашню
участке. В смеси с яблоками, сказали они, получится прекрасная начинка для
традиционного английского пирога. Старик заявил, что "эта дрянь" ему
отвратительна, но ворчал он беззлобно и даже помогал пригибать крюком
трости высокие ветки. Минут пятнадцать они были по-детски увлечены этим
занятием. Еще один повод для грустных воспоминаний: ему-то уже не придется
полакомиться пирогом, в чем он заблуждался, ибо девушки тут же отправились
на кухню: Мышь - месить тесто, Энн - готовить начинку. "Специально для
вас", - объявили они, как бы желая загладить свою вину за то, что уязвили
его мужское самолюбие, поставили в неравное положение. Он был тронут.
Часть пути от зарослей ежевики до дома Дэвид шел рядом с Мышью -
впереди Уродки и старика. Мышь почему-то вдруг засмущалась немного, словно
знала, что говорила Дэвиду подруга; он чувствовал, что, с одной стороны,
ей хочется поговорить, а с другой - она боится сказать лишнее. Вспомнили о
Королевском колледже, почему она ушла оттуда, но разговор был нейтральный,
вообще. Из того, что она сказала, можно было заключить, что в колледже она
испытывала нечто вроде клаустрофобии - слишком много избранных талантов
собралось на слишком тесном пространстве - и растерялась, когда увидела
работы других; в общем, виновата она сама. Дэвид вдруг увидел перед собой
другую девушку - легко возбудимую, болезненно самокритичную, до крайности
дотошную. Да, она такая, если судить по той работе, которую он видел
вчера. В то же время Мышь старалась показать, что она не слишком
обеспокоена своей несостоявшейся карьерой - во всяком случае, не
настолько, чтобы докучать Дэвиду своими излияниями. Они перевели разговор
на более нейтральную тему - о художественном образовании вообще. Дэвида,
таким образом, предупреждали: как самостоятельная личность, она совсем
другой человек и "усвоить" ее в отрыве от Уродки, выполняющей роль
катализатора, гораздо труднее. Мышь даже остановилась и обернулась,
поджидая, когда подойдут те двое. Дэвид был почти уверен: остановилась она
не потому, что боялась вызвать у Генри ревность. Просто разговор у них не
получился. Но от этого она не стала казаться ему менее привлекательной.
Ничто, пожалуй, не говорило так много о его душевном состоянии, как
терзавшая его по дороге мысль о том, ждет или не ждет его в Котминэ
телеграмма от Бет. Не было смысла обманывать себя. Он откровенно надеялся,
что отъезд Бет в Париж почему-либо задержится (только, конечно, не потому,
что серьезно расхворалась Сэнди). Такую возможность они ведь не исключали,
ее отъезд действительно мог задержаться на день или два. А ему и нужен-то
всего один лишний день. Но мечта его не сбылась: никаких телеграмм в их
отсутствие не поступало.
Зато - в порядке компенсации - он получил еще одну, последнюю
возможность побеседовать с Бресли tete-a-tete [наедине (франц.)]. На
большую часть вопросов биографического характера Бресли ответил в своей
обычной манере, но Дэвид все же чувствовал, что основные факты он излагает
правильно. Некоторые же ответы звучали даже искренне. Дэвид попросил
старика объяснить явный парадокс: его пацифизм в 1916 году и последующая
служба санитаром в Интернациональной бригаде во время гражданской войны в
Испании.
- Трусил, мой дорогой друг. В буквальном смысле. Была у меня целая
коллекция всякой дряни. Я-то на это плевал, считал чепухой. Рассел
просветил меня. Слушал его речи, публичные лекции. Умнейшая голова,
добрейшее сердце. Единственный в своем роде. Таких больше не встречал. -
Они сидели за столом у окна его спальни, сзади них стояли две кровати.
Дэвид попросил показать ему Брака. Старик сказал, что когда-то у него была
еще одна картина этого художника, но пришлось продать ее, чтобы купить
Котминэ и произвести в нем необходимые переделки. - Годы-то идут, - с
улыбкой продолжал Бресли. - А я вот все, знаете ли, думаю. Может, это не
была просто трусость. Надо же, в конце концов, выяснить. И выбросить из
головы. Понимаете?
- Кажется, да.
Старик смотрел в окно. Солнце уже заходило, его лучи освещали стволы
деревьев.
- Ужасно боялся. Все время. Ненавидел войну. Но надо было рисовать.
Только это и помогло выдержать. - Бресли улыбнулся. - Не смерти боялся.
Молил бога о смерти. А вот боль до сих пор чудится. Не выходит из памяти.
Хотел зафиксировать ее. Уничтожить. Но не сумел изобразить.
- Может быть, вам так кажется. Все остальные считают иначе.
Старик покачал головой.
- Это все равно как соль сыпать на хвост. Не на дурака напали.
Дэвид постарался отвлечь старика от этой больной темы и даже под конец
рискнул предложить ему собственное лекарство. Если он отрицает параллели,
о которых Дэвид говорит в своем очерке, то как совместить это с тем, что
девушки восхищены его способностью запоминать картины других художников?
Бресли бросил на него косой взгляд и потянул себя за нос.
- Выдали меня, сучки, а?
- Пока вы спали, я выкручивал им руки.
Старик опустил глаза и погладил рукой край стола.
...
