Джон Фаулз. Червь
страница №13
...чтобы вы,буде потребуется, сделались при этих господах шлюхой, но между тем хранили
вид невинности? И больше ничего?
О: Так я его поняла.
В: И эта его воля имела вид приказа? Должны - и все тут? Угодно вам,
нет ли - сие в уважение не принималось?
О: Такова была его воля, и мне оставалось повиноваться.
В: Больше Его Милость ни о чем с вами не говорил?
О: Нет.
В: С запинкой отвечаете.
О: Я силилась припомнить.
В: И все-таки "нет"?
О: Все-таки нет.
В: Не нравятся мне, сударыня, ваши ответы. Не то дразните, не то
загадки загадываете. Смотри у меня: дело нешуточное, не время бы загадки
подпускать.
О: Не я их загадываю: мне их загадали. Не я тебя путаю: меня запутали.
В: С тем Его Милость вас и отослал?
О: Да.
В: И до самого утра вы его не видели?
О: Нет.
В: А потом к вам в покой пришел Дик?
О: Когда он пришел, я спала.
В: Не подумалось ли вам тогда: "Завтра мне придется обнимать другого"?
О: Тогда я, благодарение Богу, еще не чаяла, что будет завтра.
В: Довольно отлагательств. Мы уже почти добрались до этого самого
завтра.
О: Знаю.
В: Не имели вы каких-либо предвестий, что Джонс этой ночью вас покинет?
О: Нет, никаких.
В: Он с вами об этом не говорил?
О: Мы с ним мало разговаривали.
В: Отчего же?
О: Больно он с самого начала любопытничал. И все-то норовил показать,
будто знает про меня такое, чего по правде не знал. И выходило, что я
должна быть ему благодарна за молчание.
В: Разве же это не правда?
О: Ну и пусть. Он даже Дику проходу не давал - все потешался над его
глухотой и немотой. Куда как приятно мне было слушать! Слова в простоте не
вымолвит - и так всю дорогу.
В: Было ли вам ведомо, что мистер Браун также должен в скором времени с
вами разъехаться?
О: Нет.
В: Вас это удивило?
О: Нет. Чему дивиться? Они, видать, свое дело сделали.
В: Добро. Итак, мистер Браун уехал прочь, и вы пустились по
бидефордской дороге. Что дальше?
О: Ехали мы, ехали и скоро заехали в лесную глушь. А через дорогу бежит
ручей, и нам надо перебраться на другой берег. Тут Его Милость остановил
коня - он ехал впереди, а мы следом. Остановил он коня, оборотился к Дику
и поднял указательный палец. А другой указательный палец вот этак с ним
скрестил. Дик в ответ указал вперед. Не на дорогу - дорога за ручьем
поворачивала, - а на склон холма или горы, откуда сбегал ручей.
В: В каком смысле вы это поняли?
О: Что Дик дорогу знает, а Его Милость нет. Или знает, но нетвердо.
В: Делались ли еще знаки?
О: Его Милость расставил руки, словно бы меряет что, а Дик поднял два
пальца. Тогда мне было невдомек, а сейчас думаю, Дик хотел показать, что
до места еще две мили. Больше никаких знаков они не делали, но и с места
не сдвинулись. Смотрят друг другу в глаза как завороженные, не
пошевелятся. И вдруг Его Милость поворотил коня и поехал меж деревьев
вверх по склону - куда указывал Дик.
В: К вам он не обращался?
О: Слова не сказал. Даже не поглядел. Будто меня здесь и нет.
В: Случалось ли вам прежде замечать, чтобы они так друг друга
разглядывали?
О: Раз или два случалось. Но чтобы так долго - ни разу.
В: Не как хозяин и слуга?
О: Больше похоже - как двое ребятишек.
В: Это как же: с видимой враждебностью?
О: Да нет, не так. А как-то необычно: будто разговаривают, не шевеля
губами.
В: Хорошо. Итак, вы въехали в долину. О ее местоположении я уже
наслышан от Джонса. Расскажите, как вы сделали первую остановку.
О: Скоро нам пришлось спешиться: кони чуть не падали. Дик взял за повод
нашего коня и вьючную лошадь и пошел вперед, я за ним, а Его Милость со
своим конем позади всех. Бредем по-над ручьем, молчим, только копыта по
камням постукивают. Шли так с милю, может, больше. Вдруг Дик остановился и
примотал поводья к колючему кусту, а как подошел Его Милость, то и его
коня привязал. Потом принялся отвязывать от рамы большой сундук Его
Милости.
В: Это Его Милость приказал ему остановиться?
О: Нет, он сам. Как если бы он лучше знал, куда мы едем.
В: Продолжайте.
О: Его Милость приблизился и заговорил со мною. Он объявил, что платье
на мне для встречи с теми особами не весьма нарядно. А у него есть другое,
более приличествующее такой оказии. И я должна его надеть сейчас, потому
что мы почти на месте. Я спросила, нет ли туда дороги поудобнее. Он
отвечал: "Нет, только эта. Но ты не тревожься: станешь делать, что скажут,
- никакого лиха не случится". А сундук между тем поставили наземь и
открыли, и Его Милость передал мне новый наряд - он лежал поверх прочих
вещей.
В: Что же это был за наряд?
О: Исподница, юбка, платье из тонкого белого полотна. Манжеты у него
батистовые, плоеные, и еще по рукавам розовые ленточки, стянутые в узелки.
Потом чулки из тонкого ноттингемского шелка, со стрелкой, тоже белые.
Башмачки белые. Все белое, все с иголочки либо только что из стирки.
В: Словом, точно для майского праздника?
О: Да, какие крестьянки в праздники носят. Только на крестьянках-то
платья из канифаса, а это из тонкого полотна, отменной работы, что и леди
надеть не зазорно.
В: Впору ли оно пришлось?
О: Сидело изрядно.
В: Прежде вы об этих вещах не ведали?
О: Нет.
В: Что дальше?
О: Дальше Его Милость сказал, что, прежде чем надеть новый наряд,
надлежит мне омыться.
В: Омыться! Скажите на милость!
О: Очистить тело от всего, чем я запятнала себя в прежней жизни. Он
указал в ту сторону, откуда мы шли: там неподалеку ручей в одном месте
делался несколько глубже. Получался вроде как пруд, только что не такой
широкий и помельче: ручей сам по себе был не так чтобы глубок.
В: Что вы на это подумали?
О: Что вода больно студеная. Он же возгласил, что поток этот должен
стать мне Иорданом.
В: Так прямо и выразился: "Пусть этот поток станет тебе Иорданом"?
О: Так и выразился.
В: Уж не в шутку ли он это?
О: А вот увидишь, в шутку или нет. В тот миг и правда недолго было
почесть его слова за шутку, да только мне было не до шуток.
В: И вы таки омылись?
О: С грехом пополам. Вода едва достигала до колен, пришлось присесть -
а вода ледяная.
В: Вы купались нагишом?
О: Да, нагишом.
В: И Его Милость смотрел?
О: Я видела, что он поворотился ко мне спиной. Тогда и я отвернулась.
В: Что потом?
О: Обсохла я на берегу, надела новое платье и села на припеке
обогреться. Тут Его Милость опять ко мне подошел, а в руке у него нож,
который носил Дик. Подходит и говорит: "Нынче майский праздник, вон и ты
цветешь как майский день. Будешь ты у нас, Фанни, майской королевой.
Только уж корону себе изволь приготовить сама".
В: Он снова пришел в доброе расположение духа?
О: Хмуриться перестал, а все же что-то его томило. Отошел он и стал
глядеть в ту сторону, куда удалился Дик.
В: А когда он удалился? Прежде чем вы вошли в воду?
О: Как только открыл сундук и привязал коней поудобнее. Перешел ручей,
полез по склону и скрылся из глаз.
В: Так, стало быть, коней успели отвязать?
О: Да нет. Когда я шла купаться, Дик их распряг, расседлал и пустил на
длинной привязи пощипать травку и попить из ручья. А конец привязи
примотал к кусту.
В: Это показывало, что вы задержитесь тут надолго?
О: Да.
В: И вы не приметили наблюдавшего за вами Джонса?
О: У меня была своя забота, ни Джонс, ни кто другой на мысль не шел. Я,
как умела, делала себе венок. А тут воротился Дик, увидал, что Его Милость
дожидается, и подал ему знак.
В: Вот так?
О: Нет, не так.
В: Джонс показывал, что знак был такой.
О: Да нет же. Джонс не доглядел. И что он мог видеть из своего укрытия?
В: Какой же тогда?
О: Вот как: руки сцеплены перед грудью. Я его и прежде видала, а
знаменует он: "Дело сделано" или "Все исполнено по вашему слову". А при
той оказии понимай так: "Те, кого мы ищем, ожидают наверху". Его Милость
тотчас воротился ко мне и объявил, что пора идти. И мы пошли. Но вначале
меня несли на руках, а то склон крутой, кремнистый, и Дик подхватил меня в
охапку.
В: Не выказывал ли он, вернувшись к вам, волнения или радости?
О: Нет.
В: Добро. На этом пока остановимся. К пещере, сударыня, за тобой не
полезем. Мой человек сведет тебя в отдельный покой обедать. Ни с супругом,
ни с кем иным - ни слова. Ясно ли?
О: Так и быть. Стану говорить с духовным моим супругом, с Иисусом.
Долговязый сутуловатый писец открывает дверь и пропускает свою
пленницу. Однако, оказавшись в коротком коридорчике, он выходит вперед и
ведет ее за собой. Коридор заканчивается другой дверью. Чиновник и молодая
женщина проходят в комнату. Женщина оборачивается к нему, и лишь тогда он
нарушает молчание:
- Эля, сударыня, или еще воды?
- Воды.
- Из комнаты ни шагу.
Она покорно кивает. Чиновник смотрит на нее долгим взглядом, словно не
слишком верит ее молчаливому обещанию, потом выходит, прикрыв за собой
дверь.
Тесная комнатушка с единственным окном служит, по-видимому, спальней. У
окна стоит стол и два стула. Но женщина к окну не подходит, она
направляется к кровати, нагибается и, откинув покрывало, глазами ищет
что-то на полу. Наконец нужный предмет найден. Женщина достает его из-под
кровати, поддергивает юбки и садится на него.
Снимать прочие предметы туалета ей нет необходимости - по той простой
причине, что в описываемую эпоху англичанки какого бы то ни было сословия
ничего под юбки не надевали: эта мода появится еще лет через шестьдесят.
Смутные и малоизвестные факты, касающиеся нижнего белья - или его
отсутствия, - это материал для целого очерка. Итальянки и француженки к
тому времени давным-давно исправили это упущение, англичане мужского пола
тоже. Другое дело англичанки. Все эти ослепительно элегантные и
величественные светские щеголихи в выходных туалетах, на разные лады
запечатленные живописцами XVIII века, ходили, грубо говоря, без трусов.
Более того, когда эта мода и в Англии наконец взяла верх (точнее, низ),
когда в начале XIX века исподние штаны, а затем и панталоны стали носить
женщины, это воспринималось как вызов, брошенный мужчинам, и уже, конечно,
поэтому-то они так быстро и сделались de rigueur [привычное,
распространенное (фр.)].
Облегчившись, Ребекка встает, задвигает глиняный ночной горшок обратно
под кровать и поправляет покрывало. Затем не спеша подходит к окну и
озирает просторный задний двор гостиницы.
В дальнем конце двора стоит запряженная четверней карета. Судя по тому,
что коней еще не выпрягли, она подъехала совсем недавно. На дверце
красуется родовой герб владельца: геральдический щит, который поддерживают
лев и дракон. Рассмотреть его подробно и прочесть девиз с такого
расстояния невозможно, в глаза бросаются лишь два красных ромба в поле
щита. Пассажиров и кучера нигде не видать, у кареты дожидается лишь
мальчишка - подручный конюха, должно быть, оставленный присматривать за
лошадьми. По двору, выклевывая корм из щелей между булыжников, расхаживают
куры, бойцовый петух и пара белых голубей, прыгают воробьи. Прислонившийся
к карете мальчишка швыряет им зерно. Время от времени он выбирает из
горсти зернышко покрупнее и отправляет в рот. Внезапно Ребекка опускает
голову и закрывает глаза, словно у нее нет сил наблюдать эту невинную
картинку. Губы ее шевелятся, однако слов не слышно. Без сомнения, речь ее
обращена к тому самому супругу, право на беседы с которым она только что
себе выговорила.
Но вот губы замерли. Из коридорчика доносится стук башмаков по
деревянному полу. Ребекка открывает глаза и поспешно опускается на стул,
отвернувшись от двери. Дверь отворяется, и на пороге вырастает все тот же
чиновник. Какое-то мгновение он смотрит ей в спину. Ребекка не
оглядывается. Чуть погодя она словно спохватывается, что, судя по звуку, в
открывшуюся дверь никто не вошел, и поворачивает голову. Но вопреки
ожиданиям в двери она видит не злорадного чиновника, а совсем другого
человека. Это джентльмен преклонного возраста, в сером костюме, невысокий,
но довольно грузный. Он стоит не в коридоре, не в комнате, а именно в
дверях: застывший на пороге неумолимый рок. Ребекка поднимается, но больше
никаких знаков почтения не показывает. На незнакомце простая черная шляпа,
в правой руке он держит что-то непонятное. На первый взгляд - пастушья
клюка, однако незнакомец на пастуха не похож, а навершие клюки, на которую
он опирается, не из дерева, не из рога, а из сверкающего серебра. Это уже
не обычная клюка, а скорее символ власти - больше всего она напоминает
посох епископа.
Необычен и взгляд незнакомца: он рассматривает Ребекку с таким видом,
будто оценивает корову или кобылу. Кажется, еще немного - и он без всяких
церемоний объявит, чего она стоит. Этот взгляд человека
высокопоставленного и высокомерного, которому нет дела до простых
смертных; человека, который стоит выше всех законов. И все же в его глазах
читается чувство, которому появляться в этом взгляде непривычно, даже
неловко.
Внезапно незнакомец заговорил - но, хотя взгляд его был по-прежнему
прикован к Ребекке, обращался он не к ней:
- Пусть приблизится. Свет в глаза, никак не разгляжу.
За спиной незнакомца в коридорчике показался чиновник и требовательным
жестом подозвал Ребекку: два молниеносных движения согнутым пальцем.
Женщина подошла поближе. В тот же миг конец клюки с серебряным навершием
оторвался от пола и удержал ее на расстоянии. Ребекка остановилась в шести
футах от незнакомца. Его тяжелое лицо не выражало никаких чувств - ни
добрых, ни дурных, и, что уж совсем удивительно, в нем не было и следа
любопытства. На нем лежала разве что тень угрюмых сомнений, иными словами,
меланхолии. Но заметить ее было не так-то просто: весь вид незнакомца
говорил о другом - о сознании безграничности своего права как в обыденном
смысле, так и в понимании самодержцев былых времен. К этому примешивалась
внешняя бесстрастность, которая вошла в плоть и кровь и намертво спеленала
все чувства. Теперь он не осматривал Ребекку как выставленную на продажу
скотину, а глядел ей прямо в глаза, словно силился сквозь них прочесть в
ее душе, что же именно она собой воплощает. Ребекка не прятала лица и,
сложив руки на животе, отвечала таким же пристальным взглядом - не
почтительным, не дерзким, но открытым и в то же время
непроницаемо-выжидательным.
Рука мужчины медленно скользнула вниз по клюке, он вытянул ее перед
собой - не угрожая, а едва ли не с осторожностью, - и серебряный крюк
прикоснулся сбоку к белому чепцу. Легонько повернув клюку, мужчина потянул
женщину к себе. Он действовал так бережно - при других обстоятельствах
можно было бы сказать "робко", - что, когда серебряный крюк зацепил ее за
шею и повлек за собой, она, не дрогнув, повиновалась. Наконец она
почувствовала, что ее больше не тащат вперед, и остановилась. Незнакомец и
Ребекка оказались лицом к лицу. Однако между ними по-прежнему лежала
пропасть: их разделял не только пол и возраст, но и то, что они люди двух
бесконечно чуждых друг другу пород.
Незнакомец обрывает эту безмолвную беседу так же внезапно, как и начал.
Клюка отдергивается и твердо упирается в пол. Отвернувшись с
разочарованным видом, незнакомец удаляется. Ребекка успевает заметить, что
он сильно припадает на ногу: посох с крючковатым навершием он носит не
столько из щегольства, сколько по необходимости. Еще Ребекка видит, как
чиновник, согнувшись в низком поклоне, отступает в сторону. Отдает поклон
и мистер Аскью - правда, этот кланяется не так угодливо и бредет вслед за
своим патроном. Чиновник подходит к двери и чуть насмешливо поглядывает на
женщину. Неожиданно его правое веко подергивается - это он едва заметно
подмигивает. Он исчезает и вскоре возвращается с деревянным подносом, на
нем - холодный цыпленок, кубок и кувшинчик с водой, кожаная пивная кружка,
потемневшая от времени, миска маринованных огурцов, солонка, два яблока и
булка. Чиновник расставляет все это на столе и достает из кармана нож и
пару двузубых вилок. Затем стаскивает камзол и швыряет на кровать, Ребекка
неподвижно смотрит в пол. Присев к столу, чиновник хватает цыпленка и
берется за нож.
- Вам, сударыня, надобно подкрепиться.
Стряхнув оцепенение, Ребекка садится напротив, у окна. Чиновник
протягивает ей отрезанную грудку, но женщина лишь качает головой:
- Сделай милость, отошли лучше на улицу, моему супругу и отцу.
- Э нет. Покормите хоть своего ублюдка. Если самой не хочется.
Возьмите.
Он отрезает кусок хлеба, кладет на него грудку и подвигает Ребекке:
- Берите же. Пока вы носите ребенка, виселица вам не грозит.
Его правое веко снова дергается, словно ему не дает покоя неудержимый
тик.
- Муженек-то ваш и отец обедают не так сытно. Что ж, вольному воля.
Распорядился я отнести им хлеба с сыром. И что же? Не берут. Говорят:
"Дьявольское угощение". И валяется теперь это угощение на улице прямо
перед ними. За свою же доброту в грешники угодил.
- Что ты, какой тут грех. Дай тебе Бог здоровья.
- И тебе, сударыня. За отпущение грехов.
Как и в те минуты, когда она в одиночестве творила молитвы, Ребекка
вновь наклоняет голову и, помолившись, принимается за еду. Не отстает от
нее и чиновник. Подцепив вилкой несколько пикулей, он обертывает их
большим куском хлеба, в другую руку берет куриную ножку и поочередно
кусает то одно, то другое. Уплетает он жадно, не разбирая вкуса. Сразу
видно, что жизнь его не балует: не каждый день удается наесться досыта, и,
если видишь такое изобилие, тут уж не до церемоний. Ребекка наливает в
кубок воды, затем вонзает вилку в огурец. За ним второй, третий.
Сотрапезник молча протягивает ей еще кусочек грудки, но женщина
отказывается и берет яблоко. Она все смотрит на сидящего напротив человека
и, когда тот наконец расправился с цыпленком и выпил эля, спрашивает:
- Как твое имя?
- Имя, сударыня, у меня королевское: Джон Тюдор.
- Где же тебя выучили так прытко писать?
- Скорописи-то? Сам выучился. Дело немудрящее, только руку набить.
Переписываешь иной раз ясным почерком и наткнешься на такое, что сам не
разберешь - ну и пишешь, что вздумается. Захочу - пошлю на виселицу,
захочу - помилую. И вся недолга.
Правое веко опять дергается.
- Читать я умею. А писать - только свое имя.
- Тогда у вас одной докукой в жизни меньше: писать не приходится.
- А я бы все равно не прочь выучиться.
Чиновник не отвечает, но лед уже сломан, и Ребекка продолжает разговор:
- Ты женат?
- Женат. И без жены.
- Как так?
- Жена мне попалась такая вздорщица - хуже вас. Что ни слово, то
поперек. Ни дать ни взять из побасенок Джо Миллера [Миллер, Джозеф (или
Джосайас, 1684-1738) - английский актер и юморист; в 1739 г. был издан
сборник его анекдотов, имевший огромную популярность]. А поди цыкни на
нее: такой голос окажет, сам не будешь рад. И вот как-то задал я ей
трепку. За дело. А она не стерпела и ушла из дома. То-то разодолжила.
- Куда ушла?
- Уж это я, сударыня, не знаю и знать не хочу. Куда там обыкновенно
уходит женщина - к другому либо ко всем чертям. Ну ее совсем, невелика
потеря. Добро бы еще красавица. Вот ты иное дело. - Он снова подмигивает.
- Тебя бы я разыскивать стал.
- Так она и не вернулась?
- Нет. - Чиновник с досадой дергает плечом, как будто уже раскаивается
в своей откровенности. - Ну да с тех пор много воды утекло. Тому уж
шестнадцать лет будет.
- А ты постоянно состоишь при одном хозяине?
- Да уже давненько.
- Так ты, выходит, знавал Дика?
- Ну, знать-то его никто не знал. Такого поди узнай. Зато тебя он,
похоже, познал. Бывают чудеса да свете.
Женщина опускает глаза:
- Что же он, не мужчина разве?
- Мужчина, говоришь?
Ребекка робко поднимает голову. Она чувствует в вопросе насмешку, но не
понимает, чем она вызвана. Чиновник бросает взгляд в окно и снова
поворачивается к ней:
- Ты что же, не слыхала про таких, когда этим делом занималась?
- Каких таких?
- Полноте, сударыня. Не все же вы были святошей. Вы нынче прямо
показали, со всей достоверностью, что мужчин знаете как свои пять пальцев.
Так-таки ничего не заметили?
- Я тебя не постигаю.
- А грех-то против естества, величайшее беззаконие? При коем слуга
может заступать место хозяина, а хозяин слуги.
Женщина устремляет на него долгий взгляд. Чтобы уничтожить последние
сомнения, чиновник едва заметно кивает, веко опять легонько дергается.
- Я не знала.
- Неужто и намека не было?
- Нет.
- Ну хоть в мыслях вы такое допускали?
- Да нет.
- Что ж, сударыня, дай вам Бог и вперед сохранять этакую невинность.
Только сами-то вы про это молчок, разве что спросят. Да не выдумайте, если
жизнь дорога, повторять это где-нибудь еще.
Со двора доносится цокот копыт, натужный скрежет обитых железом колес
по камням и окрик кучера. Чиновник встает и выглядывает в окно. Лишь после
того как карета выехала со двора, он, не оборачиваясь, как бы размышляя
вслух, произносит:
- Такие толки для него нож острый.
Затем чиновник берет брошенный на кровать камзол и надевает.
- Теперь, сударыня, я вас оставлю. Делайте свои дела, а я скоро вернусь
и отведу вас к мистеру Аскью.
Женщина отвечает легким кивком.
- Говорите одну только правду. И не бойтесь: он лишь с виду такой.
- Я и говорила правду, и дальше от нее не отступлю. Ни в едином слове.
- Эх, сударыня, правда правде рознь. Одно дело - то, что вы за правду
почитаете, и совсем другое - правда истинная. От вас мы полагаем услышать
первую, но доискиваемся-то мы второй.
- Буду говорить, как думаю.
Чиновник направляется к двери, но на пороге останавливается и бросает
взгляд на Ребекку:
- Да, тебя бы я разыскивать стал.
Правое веко напоследок еще раз дергается, и чиновник уходит.
ДАЛЕЕ РЕБЕККА ЛИ
показала, die at anno praedicto.
В: Продолжим, сударыня. И помните, что свидетельствуете под присягой. И
вот что мне желательно узнать прежде всего. Известно ли вам, что есть
содомский грех?
О: Известно.
В: Не случалось ли вам замечать, чтобы Его Милость и слуга его во все
время вашего с ними знакомства хоть раз показали наклонность к этому
греху? Не имелось ли знаков того, что они вместе ему предаются?
О: Нет. Верно говорю - нет.
В: А когда Его Милость впервые поведал вам о своей немощи, не имелось
ли каких указаний, что недуг его происходит от этой именно причины?
О: Нет.
В: А впоследствии?
О: Нет.
В: Не приходило вам на мысль, что, какие бы объяснения он ни
представлял, как бы ни таился, а истинная причина все же в том самом и
состоит?
О: Я знавала иных, о ком ходила такая слава, у них повадка другая. В
том месте, где я греховодничала, про них чего-чего ни знают. Прозвание им
- "петиметры" [от фр. petit malt re - щеголь, вертопрах] и "смазливцы".
Расфуфырены так, что на мужчин не похожи. Уж такие хлыщи, такие кривляки.
Только и занятий, что строить козни и злословить. Люди говорят, это
оттого, что они сами себе противны: видят, что им вовек из грязи не
выбраться, ну и марают грязью всех без разбора.
В: И Его Милость был с ними несхож?
О: Ни капельки.
В: Когда Дик сходился с вами у него на глазах, не понуждал ли он вас
совершать соитие противоестественным образом?
О: Ни словом, ни поступком не побуждал. Молчал как каменный.
В: Добро, мистрис Ли. На ваше суждение о сем предмете воистину можно
положиться. Вы, стало быть, знаете за верное?
О: Знаю, что по ухваткам он ничего общего с теми господчиками не имел и
слухов таких о нем не ходило. На что уж у мистрис Клейборн любили
перемывать косточки гостям - бывало, распустим языки и ну пересказывать,
какой у кого изъян да какие о ком толки. Но про Его Милость в этом смысле
никто не поминал. Тоже и лорд Б. у меня про него выпытывал, - а это такая
ехидна, другой во всем Лондоне не сыскать. Услыхать худое о приятеле -
большей радости для него нету. Но и тот не давал никакого намека на такой
порок. Только прохаживался насчет холодности Его Милости - что он свои
книги и ученые занятия ни на какие женские стати вроде моих не променяет.
И все допытывался, не победила ли я в нем эту страсть.
В: Что же вы на это?
О: Что он в Его Милости обманывается. Тем самым его самого обманула.
В: Хорошо. Теперь - про пещеру.
О: Только знай, мистер Аскью: я стану говорить правду.
В: А я по своему усмотрению поверю или не поверю.
О: Правда - верь или не верь - останется правдой.
В: Тогда мое неверие ей не в убыток. Рассказывайте.
О: Стали мы подниматься к пещере, но самой пещеры еще не видели - она
скрывалась от наших глаз за взгорком. И тут откуда ни возьмись дорогу нам
заступила леди в серебре.
В: Как - в серебре?
О: Наряд на ней был преудивительный - словно как из серебра. А узоров
на нем не было, ни цветочных, никаких. А еще удивительнее, что она носила
узкие штаны - вот как носят поверх коротких панталонов моряки и северные
жители. Я как-то видела одного такого, когда он верхом ехал по Лондону. И
на ней были такие же, только уже. В обтяжку, как лосины. И курточка, тоже
в обтяжку и из такой же серебристой материи. А на ногах сапожки из черной
кожи - вроде мужских для верховой езды, только что голенища пониже. И
смотрит она так, словно нас-то и поджидала.
В: И вы положительно утверждаете, что она будто из-под земли выросла?
О: Похоже, она до поры хоронилась в укрытии.
В: Отчего же вы взяли, что она непременно леди?
О: Видно, что не из простых.
В: Имела она сопровождение? Был ли при ней грум или слуга?
О: Нет, она стояла одна.
В: Молодая или в летах?
О: Молодая, пригожая. Волосы не собраны. Пышные, прямые, ни завиточка.
И черные что вороново крыло. На лбу выстрижены ровно, как по ниточке. Так
чудно!
В: А шляпа или чепец?
О: Ничего этого она не носила. И знаешь, у нее не только наружность
была диковинная, а и повадка. Стоит ли, ходит ли - все не как леди, а
будто бы молодой джентльмен из тех иных, что всегда держатся просто, без
принужденности, а чванство да церемонии ни в грош не ставят. И
приветствовала она нас странным манером: сложила руки перед собой, точно
при молитве - вот так - и тут же опустила. Сделала она это походя, вот как
махают рукой приятелю при встрече.
В: Была ли она удивлена вашим появлением?
О: Нисколько.
В: Как ответствовал на это Его Милость?
О: Тотчас пал на колени и обнажил голову, как бы изъявляя почтение. Дик
за ним. Пришлось и мне тоже. Но к чему это и кто эта леди, мне было
невдомек. Она же в ответ улыбнулась с таким видом, будто вовсе этой
учтивости не ждала, но находит ее для себя приятной.
В: Она что-нибудь произнесла?
О: Рта не раскрыла.
В: А Его Милость с ней не заговорил ли?
О: Он только стоял на коленях, опустив голову, словно бы показывал, что
не смеет глаз на нее поднять.
В: Не показалось ли вам, что прежде они уже встречались?
О: Я только то разобрала, что Его Милость, как видно, знает, кто она
такая.
В: Не имел ли Его Милость от нее какого-либо знака или приветствия,
лишь ему предназначенного?
О: Нет.
В: Из какой материи был сшит этот чудесный наряд?
О: Я такой сроду не видывала. Блестит точно наиотменнейший шелк, но при
движении заметно, что мягкостью шелку уступает.
В: Леди, говорите, молодая?
О: Не больше как моих лет.
В: Далеко ли от вас она Стояла?
О: Много если за полсотни шагов.
В: Какова она была наружностью: природная англичанка или же иноземка?
О: Нет, не англичанка.
В: Из каких же тогда?
О: Да вроде той, какую два лета назад показывали в балагане близ Мэлла
- по прозвищу Корсарша. Ее взяли с корабля, захваченного в Западных морях.
Лютостью, сказывали, всех морских разбойников превзошла, даром что была у
корсарского капитана в полюбовницах. Тот был вероотступник, его в
Дептфордском порту повесили, а ее пощадили. Мы, которые за погляд деньги
платили, стоим вокруг, а она жигает глазами: когда бы не оковы, всех бы
порешила. А собой статная и красоты неописанной. Клейборн подумывала
откупить ее к себе в бордель для ретивейших распутников: им ее укрощение
будет кровь горячить. Да что-то не сошлись в цене. Притом хозяева ее
сказывали, она такого срама не перенесет и скорее наложит на себя руки,
чем даст собой овладеть. Нет-нет, ты не думай, это не она стояла тогда на
тропе. У этой леди лицо было не свирепое, а доброе.
В: Женщина из балагана - она кто была? Арапка? Турчанка?
О: Вот не знаю. Глаза и волосы черные, лицо смуглое впрожелть. Ни
румян, ни белил. Немного походила на евреек, которых мне случалось видеть
в Лондоне, только те все больше застенчивые и боязливые. А про эту, в
балагане, люди говорили, будто она не истинная корсарша, а обыкновенная
цыганка, нанятая корсаршу изображать... Это я рассказываю, как оно мне
представлялось тогда, на тропе, при первом ее появлении.
В: Отчего вы сказали, что она повадкой походила на молодого
джентльмена?
О: Оттого что не манерничала вроде лондонских дам - не было ей нужды
доказывать свою знатность модными нарядами и жеманством. А когда мы
преклонили колена, она заметно смешалась - видно, почла это за лишнее. А
потом с озадаченным видом уперла руки в бока: совершеннейший мужчина.
В: Разгневалась?
О: Вовсе нет - улыбнулась: мы ее, похоже, забавляли. И вслед за тем
неожиданно отвела руку назад, как бы приглашая войти в дом или в комнату.
Ну как хозяйская дочка, пока родители не вышли, сама встречает на пороге
гостей.
В: Не выражал ли ее вид злобу или угрозу?
О: Что я про нее Джонсу наплела, это все, прости Господи, поклеп. А по
правде, я лишь то разобрала, что платье и манеры у нее не наши, что она
чудо как хороша и простодушна. Хоть ни Англии, ни обычаев наших не знает,
зато держится так свободно и нестесненно, как ни одна англичанка не умеет.
В: Что же было дальше?
О: Она вновь сложила руки вот так, а потом повернулась и пошла прочь.
Идет как ни в чем не бывало, точно гуляет на досуге по своему саду.
Сорвала цветик, понюхала - и дальше. Про нас будто и думать забыла. Тогда
Его Милость встал с колен, и мы поднялись туда, откуда она появилась.
Тут-то нам это место и открылось, и пещера показалась. А у пещеры стоит та
самая леди и указывает на озерцо, будто бы велит подождать возле. И
исчезла в темной пещере.
В: Тропа, которой вы поднимались, казалась торной? Часто ли по ней
хаживали?
О: Едва-едва заметная: одно название что тропа.
В: Не полюбопытствовали вы у Его Милости, кто такая эта леди?
В: Я спросила, и он ответил так: "Дай Бог, чтобы она сделалась тебе
подругой". Только и сказал.
В: Дальше.
О: Подошли мы к озерцу, к стоящему, где пещера, камню. Его Милость
остался в сторонке, а я опустилась на колени у самой воды. Умылась,
напилась - а то ведь солнце пекло, мочи нет как жарко.
В: А что, сударыня, не пошатнулся ли у вас разум от хождения по этакой
жаре? Я не говорю, что вы лжете, однако ж не могло ли статься, что вы в
смятении ума увидали не въявь случившееся, но то, что показало вам
разгоряченное воображение?
О: Нет тут никаких сомнений.
В: Женщина, мало того, знатная дама и в придачу иноземка - и вдруг
совсем одна в этой глуши. Я таких примеров не припомню.
О: В этой истории будет много еще беспримерного. Дай досказать и суди
сам.
В: Что ж, досказывайте.
О: И вот Его Милость подошел ко мне и промолвил: "Пора, Фанни.
Хранители ожидают". А надобно тебе знать, что, пока мы пребывали в этом
месте, у меня на душе вдруг сделалось тревожно. Не понравилась мне эта
мрачная пещера: не путь к целебному источнику, а сущие врата адовы. И я
призналась Его Милости, что мне боязно, и он отвечал: "Поздно теперь
бояться". Я просила его дать мне слово, что эта затея не обернется для
меня бедой, но он на это пригрозил, что за ослушание меня ждет беда и того
злее. Я стала выведывать про хранителей вод, и тут он вышел из терпения и
прикрикнул: "Довольно слов!" - и потащил к камню, где стоял Дик, и
принудил надеть майский венец. Дик ухватил меня за руку и повел к пещере,
а Его Милость следовал несколько позади, как бы из почтения. Но мне в тот
миг с перепугу вообразилось, будто это на тот случай, если я вздумаю
убежать. Иду ни жива ни мертва. Господи помилуй, думаю, не бесы ли это в
человечьем обличье? А воды, о коих речь, - не те ли воды, в которых кипят
грешники в бездне адовой? А хранители их, которых я вот-вот увижу, - уж не
сам ли это дьявол? И как ударило мне это в голову, так я тотчас бросилась
на колени и взмолилась, чтобы Его Милость открыл мне правду. Подлинно, что
я грешна, но мало ли на свете есть людей грешнее меня? Неужели же он не
умилосердится, не избавит меня от неведомой кары? На это Его Милость в
сердцах обозвал меня малоумной: если я думаю, что они хотят ввергнуть меня
в ад, то для чего мне страшиться адских мук? Напротив, там меня приветят
как родную: большую я аду службу сослужила. Не я ли была верной
приспешницей нечистого? Уж если мне чего и бояться, так скорее гнева
небесного. Сказал - и потащил дальше.
В: Не грозил ли он вам шпагой?
О: Нет. Шпагу достал, это правда, но угрозы никакой не делал. Он не
злобился, а словно бы досадовал, что я не в ту сторону принимаю его
замысел.
В: Вернитесь немного назад. Прежде чем Его Милости к вам подойти, не
получил ли он из пещеры какого знака о том, что время приспело? Может,
женщина в серебре его поманила или слуга?
О: Не знаю. Я тогда была отвлечена своими страхами и недоумениями, а на
пещеру и не смотрела.
В: А не приметили вы подле пещеры выжженного места?
О: И верно. Забыла рассказать.
В: И как оно вам показалось?
О: Пепелище свежее, но пепла мало наберется. Кругом выжжено, как после
большого костра.
В: Хорошо. Дальше.
О: После солнечного света я сперва ничего в пещере не видела - тени
какие-то. Шла, куда Дик ведет. И вот поворотили мы налево, а там...
В: Что же вы запнулись?
О: Червь.
В: Какой такой червь?
О: Висит на воздухе посреди пещеры как бы раздутый белоснежный червище
преогромной величины.
В: Что за притча!
О: Да-да. Видом совершенный червь, хоть и не взаправдашний. Смотрит на
нас сверху, глазище горит. У меня кровь в жилах заледенела. Я ведь тогда
не понимала, что это за тварь. Не удержалась и в крик. Тут Его Милость
вышел вперед, взял меня за другую руку. Подвели они меня ближе и поставили
на колени.
В: Только вас или все опустились?
О: Все, точно в храме. Или как тогда на тропе.
В: Расскажите-ка пространнее про этого червя. Какой он имел вид?
О: Весь белый. Да не из плоти, а точно как покрытое лаком дерево или
свежелуженое железо. Три кареты одну за одной поставить - вот какой
большой, если не больше. Голова и того огромнее, а в ней свет извергающий
глаз. И вдоль боков глаза, и тоже горят, но как бы через зеленоватое
стекло. А у другого конца черные-пречерные впадины - исторгать из чрева
ненужное.
В: Не имел ли он зубов, челюстей?
О: Не имел. И ног не имел. Снизу было только шесть черных отверстий -
шесть пастей.
В: Он, говорите, не на земле лежал? На чем же он был подвешен?
Приметили вы канаты, балки?
О: Нет, ничего такого.
В: Как высоко?
О: Выше двух человеческих ростов. Не мерила я: не до того.
В: Отчего же вы называете его червем?
О: За такого я его вначале почла. Все как у червя: голова, хвост. И
цветом похож, и толстый.
В: Он шевелился?
О: Сперва, когда мы перед ним стояли, - нет. Просто висел на воздухе,
точно воздушный змей, хоть и без бечевки. Или как птица, только что
крыльями не плескал.
В: Толщиной каков?
О: Побольше человеческого роста. Чуть не вдвое больше.
В: А в длину больше трех карет? Уж это из веры вон! Завралась,
сударыня. Может ли статься, чтобы этакая громада, которая ни в устье, ни в
проход не влезет, оказалась внутри пещеры?
О: Может или не может - не знаю, а вот оказалась. А не веришь, так я и
вовсе рассказывать брошу. Все, что ни есть на душе, стеснено, точно вода в
запруде, излиться хочет - так стану ли я лгать?
В: Скорее поверю тому, что ты наплела Джонсу - про трех ведьм да про
твои шашни с дьяволом.
О: На то ты и мужчина. Мужчины обо всех женщинах так понимают, как ты
обо мне. Знаешь ли, мистер Аскью, что есть блудница? Блудница - это та,
кого вашему брату угодно видеть во всякой женщине, чтобы было чем
оправдать свое худое о нас мнение. Мне бы столько гиней заиметь, сколько
мужчин досадовало, отчего я не их жена или отчего их жена на меня не
похожа.
В: Довольно. Сыт по горло твоими дерзостями. А что до твоих россказней,
то душу я тебе изливать не препятствую, но заливать не позволю. Этот
пренелепейший червь - имел ли он на себе еще какие знаки?
О: Изображение колеса на боку, а дальше в ряд шли какие-то начертания.
То же на брюхе.
В: Что за колесо?
О: Краской выведено по белой коже. Синее, точно море летней порой. Или
небо. А спиц в ступице множество.
В: А начертания?
О: Мне они неведомы. Стоят рядком, как буквы или цифры, - чтобы человек
понимающий мог прочесть. Все одинаковой величины. Одно имело вид птицы:
словно бы ласточка в полете. Другое - цветок, но не как в натуре, а как
малюют на фарфоровых чайниках. А еще такое: круг, а внутри дугой поделен,
одна половина круга черная, другая - белая, как луна на ущербе.
В: Буквы либо цифры имелись?
О: Нет.
В: А знаки, относящиеся до христианской веры?
О: Нет.
В: Производил ли он какие звуки?
О: Гул. Глухой, правда. Как от пламени в закрытом горне. Или как печь,
когда для стряпни поспеет. Или еще на кошачье урчание похоже. И тут я, как
тогда в капище, различила благоуханный дух и увидала, что на меня льется
свет, что озарял нас сверху в ту ночь. И сердце мое успокоилось: я
уверилась, что зрелище это лишь по видимости ужасно, а по правде, никакого
зла от него не будет.
В: Как же это? Мерзостная диковина, ни с одним законом природы
несообразная, - и вы от нее никакого зла не ждете?
О; Да, я по запаху догадалась, что она мне вреда не сделает, что это не
более как труп львиный, имеющий внутри себя мед [намек на эпизод из
библейской Книги Судей Израилевых (гл.13): рассматривая труп льва,
растерзанного им несколько дней назад, Самсон обнаруживает в нем рой пчел
и мед]. Вот ты сам увидишь.
В: Никак вы добро и зло по запаху разбираете?
О: По такому разберу. Потому что это запах невинности, запах благодати.
В: Экие, право, тонкости! Так растолкуйте мне, чем пахнут невинность и
благодать.
О: Словами я выразить не умею, хоть и теперь его чую.
В: Как я - смрад твоей самомненной добродетельности: его и такими
ответами не отобьешь. Вам говорю: опишите, каков показался бы этот запах
тому, кто такой, как вы, благодати не сподобился.
О: Как собрание всего что ни есть лучшего во всех запахах.
В: А все же - нежный или по резче? Запах ли мускуса, бергамота ли,
розового масла, мирра? Цветочный ли, плодовый или же как у искусственных
вод: кельнской ["кельнская вода" - одеколон], венгерской? Аромат ли
курений или того, что от природы душисто? Что молчите?
О: Дух жизни вечной.
В: Вот что, сударыня, когда бы я спрашивал о ваших подозрениях и
чаяниях, то такой ответ был бы еще извинителен. Но я сделал вам вопрос
иного рода. Сами говорите, что и теперь слышите этот запах. Вот и славно.
И не смейте мне зубы заговаривать.
О: Тогда скажу, что более всего он сходствовал с благоуханием розы, что
растет в кустах на меже. Когда я была маленькой, мы ее звали "девичья
роза", и если в пору ее цветения игралась свадьба, то невеста, идучи под
венец, всегда украшала себя этим цветком. Век у него короткий: день-другой
- и отцветает. А как распускается, то благоухает как сама чистота. И
сердечко золотое.
В: А, так вы про белый шиповник?
О: Ну, роза, немощная такая, без подпоры все к земле клонится. Душистее
садовых будет. Так вот точно и благоухало, только крепче, будто вытяжка,
из этой розы добытая. А все же по запаху судить - все равно что угадывать
душу человека по его обличью.
В: Не горел ли в пещере костер, о коем вы сказывали Джонсу?
О: Костер не горел, но костровище имелось - такое точно, как снаружи.
Уже старое, только потемневшая зола осталась.
В: Но при вас огонь не горел?
О: Давным-давно отгорел. Ни искорки, ни красного уголька.
В: Точно ли? И даже гарью не пахло?
О: Точно, точно. Не пахло.
В: Теперь, сблизи, не разобрали вы, что же именно, какое светило
производит столь яркое сияние?
О: Не разобрала: глаз был укрыт от меня как бы млечным стеклом или
плотной кисеей. Сколько живу, не видывала такого яркого фонаря ни
пламенника.
В: Какую же он имел величину?
О: Примерно фут в поперечнике.
В: Не больше?
О: Нет, как я сказала. Но при этом ярче солнца. Смотреть глазам больно.
В: На каком удалении стояли вы от этого висящего на воздухе предмета?
О: Не так чтобы далеко. Как от меня вон до той стены.
В: И вы положительно утверждаете, что то была машина, перелетевшая с
капища в пещеру, что она имеет свойство взмывать в поднебесье подобно
птице?
О: Да, и многое еще.
В: Без колес, без крыльев, без лошадей?
О: Дай срок, узнаешь, мистер Аскью. Я тебя понимаю. Тебе удобнее видеть
во мне полоумную, обмороченную собственным бредом. Ты ждешь, что я снаряжу
дыхание Божие колесами да крыльями. Ясное дело: женщина неученая, грамоте
хорошо не знает, да еще из простых. Только вот что я тебе скажу: мне это
было явлено не в бреду и не во сне, а по виду было больше как те
диковинки, что выставляют в лондонских балаганах. Ты скажешь, балаганные
чудеса не истинные, а сплошь обман, работа ловких искусников. Но в пещере
я ничего этого не обнаружила.
В: Не приметили вы при всем том, как держал себя Его Милость?
Встревожился ли он при виде этого диковинного чудовища, перепугался ли?
О: Скорее, как бы ждал чего-то. А шляпу держал под мышкой.
В: Словно в присутствии высокой особы?
О: Так.
В: А что Дик? Тоже не показал испуга?
О: Его, должно быть, обуял священный трепет. Стоит и глаз от земли не
поднимает.
В: Дальше.
О: Стоим мы, как я сказывала, на коленях, Его Милость шпагу уставил
острием вниз, руки на эфесе - будто джентльмен из стародавных времен перед
королем. Вдруг от летучего червя повеяло ветерком, и он начал опускаться.
Медленно-медленно, точно перышко. Опустился так низко, что едва не
доставал брюхом до земли, и лишь тогда остановился. А из брюха выставились
четыре тонкие лапы с большими черными ступнями. И едва он на этих лапах
утвердился, как в тот же миг сделалась в боку его отверстая дверь.
В: Как так - дверь?
О: Покуда он парил наверху, я ее не замечала, а как опустился, то
различила я посреди тулова дверь. А от двери до земли откинулась складная
подножка на хитрых петлях, как у кареты. Ступеньки три-четыре, серебряные,
решетчатые. А кто ее откинул, я того не видала.
В: И что же вы усмотрели внутри?
О: Не сердце, не кишки, нет. А как бы стену, сложенную из блистающих
самоцветов. Каких тут камней не было: изумруд и топаз, рубин и сапфир,
коралл и хризолит и не знаю еще какие. Не самой чистой воды самоцветы,
чуть затуманенные. А горят так, точно с оборотной стороны за ними
поставлены свечи. Ну, сама-то я свечей не видела. Такие в колокольнях
разноцветные окна бывают, только в тех стеклышки покрупнее.
В: Что-то я не совсем понимаю. Растолкуйте еще раз: то был не истинный
червь, не одушевленная тварь, но рукотворное устройство, машина?
О: Да. И изнутри на нас еще ощутительнее пахнуло благовонным бальзамом.
И тогда Его Милость склонил голову, как бы давая понять, что те, кого он
называл хранителями вод, сейчас будут здесь.
В: Эти лапы - откуда они выступили?
О: Из тулова, из тех черных отверстий, о которых я сказывала. Тонкие: я
думала - подломятся. Ан нет, выдержали.
В: Какой они были толщины? Имели они икры, ляжки?
О: Да нет, толщины всюду одинаковой. Не толще молотильного цепа или
жезла пристава. Но под такой тушей смотрелись совершенно как паучьи лапки.
В: Дальше.
О: И выступила из двери та, в серебре, которую мы видали, и в руках она
имела букет белоснежных цветов. Улыбнулась, быстрым шагом сошла по
ступенькам и остановилась перед нами. И тотчас оборотилась назад, а
наверху, откуда ни возьмись, показалась другая леди в таком же наряде.
Постарше, волосы впроседь, а все же прямая и осанистая. И тоже нам
улыбнулась, но со всевозможной величавостью, точно королева.
В: В каких она была летах?
О: Много если сорок. Не вовсе еще увядшая.
В: Продолжайте. Отчего вы замолчали?
О: Ты сейчас опять усомнишься в моих словах, но, видит Бог, я не лгу.
В: Бог, может, и видит, да я не вижу.
О: Придется тогда верить на слово жалкой рабе Его. Вторая леди также
спустилась по серебряной лесенке, и едва ступила наземь, как появилась в
дверях еще одна, как бы дама из свиты вслед за знатной особой. Эта была
уже старая, в сединах, телом немощна. Оглядела нас, как и те две, и тоже
сошла вниз и встала рядом с теми. Стоят, смотрят на нас, глаза у каждой
ласковые. И тут - новое чудо: я вдруг увидала, что это мать, дочь и дочь
дочери. Возрастом отличны, а черты ну так схожи, словно это одна женщина в
разных летах.
В: Как были одеты две другие?
О: В те же престранные наряды, что и первая: серебристые штаны и
курточки. Ты, верно, думаешь, неприличен даме в летах такой наряд, а как
посмотришь - никакого неприличия. Сразу видно, к наряду этому им не
привыкать и надет он не для смеха, не для забавы, а просто это платье
приглянулось им за то, что оно простое и свободное.
В: Имели они на себе украшения, драгоценности?
О: Никаких. Только и было что три букета: у старой цветы темно-багровые
чуть не до черноты, у младшей, как я сказывала, чистейшей белизны, а у
матери ее, точно кровь, алые. Во всем же прочем все три - словно горошины
из одного стручка, только что летами несходны.
В: Ну а жабы, зайцы, черные кошки - их вы, часом, поблизости не
приметили? Или, может, воронье близ пещеры каркало?
О: Нет, нет и нет. И котлов с метлами не случилось. Ох, смотри, не
знаешь, над кем насмехаешься.
В: Послушать тебя - только их и недоставало. И тебе летучий червяк на
паучьих ножках, и женщины, обряженные ворон пугать.
О: А теперь, сударь, слушай такое, чему ты и подавно не поверишь.
Женщина средних лет стояла посредине, а молодая и старая - по сторонам. И
вот эти две поворотились и шагнули к третьей, и уж не знаю каким чудом, но
в тот же миг они с ней слились, точно как всочились в нее и пропали. Так
призраки проходят сквозь стену. И где стояли три женщины, осталась одна -
та седоватая, мать. Я это ясно видела, как тебя вижу. А букет у нее в
руках уже не алый, как прежде, но разноцветный: из белых, алых и
темно-багровых цветов - чтобы мы хоть так поверили, если не поверим своим
глазам.
В: Ну, сударыня, уж этакой дичи не даст веры и самый легковерный дурак
во всем крещеном мире.
О: Вот ты себе должность и определил. Ведь я тебе ничего, кроме правды,
рассказывать не стану, хоть бы эта правда и располагала тебя к
подозрениям. Не хмурься, сделай милость. Конечно, ты законник, тебе
надлежит приступать к моим словам не иначе как с пилой и молотком. Но
помни: слова мои - внушение духа. Не извести бы тебе отменную доску на
щепы да опилки. Такая трата тебе мудрости в этом мире не прибавит.
В: Там видно будет, сударыня. Плети дальше свои небылицы.
О: Эта леди - назову ее матерью - приблизилась к нам. Сперва к Его
Милости: протянула руки и подняла с колен. А как он поднялся, заключила в
объятия. И обнялись они, словно мать и сын, сей лишь час воротившийся из
дальних странствий, словно она его целую вечность не видела-не обнимала. А
потом она обратилась к нему на неведомом наречии, и голос у нее был тихий
и нежности неописанной. И Его Милость отвечал на том же непонятном
наречии.
В: Постой-ка, не спеши. Что это был за язык?
О: Я такого никогда прежде не слыхивала.
В: Какие же языки тебе доводилось слышать?
О: Голландский, немецкий. Еще французский. Малым делом испанский и
итальянский.
В: И этот был не из их числа?
О: Нет.
В: И Его Милость изъяснялся без труда, точно язык этот ему знаком?
О: И очень знаком. А обычное свое обращение он переменил.
В: В какую сторону переменил?
О: Отвечал почтительно, с видом непритворной благодарности. Я же
говорю: как сын, представший после долгой отлучки перед матерью. Ах да,
вот еще какое диво: едва она подошла, как он отбросил шпагу, будто бы в
ней нету больше надобности. И препоясание, и ножны - все отбросил. Словно
бы путь его лежал через места, полные опасностей, но теперь он вновь под
родным кровом и все его тревоги позади.
В: Вот вы, сударыня, говорите: "отбросил". Именно что отшвырнул как
ненужную вещь или все же бережно отложил?
О: Отшвырнул назад, далеко отшвырнул. Будто и в мыслях не имеет
когда-нибудь снова ее носить. Будто все они - и шпага, и ножны, и ремень -
были ему не более как маскарадным нарядом и теперь уж отслужили свое.
В: Скажите-ка вот что. Не обнаруживали их взаимное приветствие и
беседы, что они прежде уже встречались?
О: Будь они незнакомы, он бы показал больше удивления. Затем он
оборотился к нам и представил нас этой леди. Первым Дика: тот по-прежнему
стоял на коленях. Леди протянула ему руку, и он с жаром ее схватил и
прижал к губам. Тогда она и его подняла с колен. Наступил мой черед. А
надобно сказать, что, покуда они беседовали на своем языке, я хоть речей
Его Милости не понимала, но ясно услышала, как он произносит мое имя. Не
Фанни, а истинное, крестное: Ребекка. До той поры он меня ни разу этим
именем не называл. И как он его вызнал - Бог весть.
В: Вы ему своего имени не открывали? Ни Дику, ни кому другому?
О: Даже в борделе не открывала. Разве мамаше Клейборн.
В: Стало думать, от нее он и уведомился. Дальше рассказывайте.
О: Встала леди передо мной и улыбнулась, как давней подруге, с которой
долгое время была врозь, а теперь наконец свиделась. А потом вдруг
наклонилась, взяла меня за руки и подняла с колен. Стоит близко-близко,
рук моих не выпускает и все улыбается. И смотрит мне в глаза п...
