Виктор Ерофеев. Энциклопедия русской души
страница №2
...гу сказать, что остался ко всему равнодушен. Менясмущает гностическая мысль о неравенстве душ, но, глядя на народные подвиги,
я не могу не признать,
что первобытное состояние, в котором пребывает народ, — производное
его умственных возможностей.
— Счастливые народы, живущие под счастливыми небесами, как итальянцы,
несколько путают нам карты, — вздохнул Саша. — Давайте создадим тайное
общество.
— Какое?
— По созданию нового Бога.
— Дайте мне закончить про Россию! О России обычно пишут с оглядкой. Ее
либо жалеют, либо стремятся понять. Но понимание затруднено не сверхсложными
особенностями сознания, а, напротив, излишней простотой здешних
нравов.
— Вот мы сейчас говорим-говорим, а над Капри висит луна, как сочная
долька лимона, — сказал Саша.
— Человек, который не понимает своих интересов и сознательно вредит
себе в течение жизни, в самом деле кажется загадочным. Народ, оставшийся
архаическим образованием после запуска спутника и создания ядерного оружия,
опасен и беспощаден.
— Я, разумеется, скрываю свои убеждения, — сказал
Саша.
— Внешне я провожу линию интеллигентного человека, — добавил я.
ближний свет
Если бы в России не было русского языка, а разговаривали бы, например,
по-немецки, то здесь вообще ничего бы не было. А так, по крайней мере, есть
русский язык
Когда кавказский человек с активным отношением к жизни хотел в
советской Москве поужинать в ресторане, он всегда находил слова, чтобы
получить вкусную пищу.
— Слушай, — говорил Кавказ, и так весомо произносил свое сознательно
испорченное "слушай", влиятельно морщил нос и близко подносил к нему пальцы,
отделяя себя языком тела от носителей непорченного языка, что официантка тут
же начинала приветливо вилять шариковой ручкой. И некоторый богатые евреи из
богемы тоже умели заказать себе что-нибудь вкусное, на их палочках шашлыка
не было кусков из одного несъедобного жира, а на моих они были. Дело не
просто в том, что официантка верила в грузино-еврейские чаевые. Она верила в
языковой напор, постановку голоса. А русский, если он был со стороны,
командировочный или просто с крашеной любовницей, никак не мог словесно
пробиться к официантке, даже если был при деньгах. Он барахтался в пассивных
словах. Поэтому русский ел говно.
Некоторые считают, что русский язык засорен большим количеством мерзких
слов. К ним относится мат. Кроме того, постсоветский язык Но советский язык
— это все равно что носить сине-красную милицейскую форму с фуражкой: жмет,
тесно, болтается, давит. Надеть на любого русского милицейскую фуражку --
она окажется сильнее русского. Так было. Все выглядели милиционерами. Я
почти не знал исключений.
Я люблю мат за его магнетизм. Но мне нравится тонкое перерождение
нравов, нежный корректив в отношениях, когда "блядь" тихо переплавляется в
"блин". Я люблю языковую "чуму", табачную смесь разных фень. Когда кончились
шутки, высохли как понятие, потому что шуткой стало нельзя образумить
действительность, слово сдалось — начались приколы. Я фильтрую базар, я
строю людей, чумарю детей — чисто так, у меня все пучком, несмотря на то,
что все так запущено.
В советские времена машины ездили по ночам с подфарниками. Подфарники
— это скромно. Когда коммунизм кончился, сами собой перешли на ближний
свет. Тем самым заявили о себе. Активно. То же самое и постсоветский язык.
Зажгли ближний свет. А некоторые стали ездить с дальним.
Но те, что стали ездить с дальним, так быстро поехали, что половина из
них оказалась в Москве-реке. Их там постоянно вылавливали. И потому язык
выбрал все-таки ближний свет.
Он освещает то, что есть: женские ноги, мусорные баки, тоску по
надежде, всякую дрянь. Подфарники освещали только самих себя. А ближний свет
— это уже свет.
инсталляция пессимизма
Поразительное чувство частичной правоты всех. Прав Грозный, обидевшийся
на Курбского. Прав Николай, обидевшийся на декабристов. Прав Курбский, не
стерпевший русского ренессанса. Прав обыватель, не верящий никому. Прав
кабацкий Есенин. Прав мир искусств, отворачивающийся от вонючей России.
Правы те, кто хотят имитировать Запад, вдохнуть в Россию его энергию. Никто
не прав.
— А слабо вам замириться с государством, найти в нем что-нибудь
"милое"? — спросил меня Саша.
Сомнительность попытки, квалифицируемой как предательство, мракобесие
или усталость. "Милое" не находится, "милого" нет. Отчаянное пробуждение к
вечным ценностям посреди говна. Хамское высокомерие вечно занятой собой
власти, не имеющей времени объясниться с людьми. Новые обиды. Сила русской
интеллигенции — внеправительственное мышление. Оно же — вечная слабость.
Бесконечное письмо Белинского Гоголю.
Теперь, глядя на то, что случилось, мне кажется, что это произошло не
со мной. В России быть пессимистом — как отстреляться. Ничего не принять,
никого не признать. Стоишь — поплевываешь. Если будет лучше, чем ты сказал
— забудут. Если хуже, призовут к ответственности: "Ты обещал!"
Редкие случаи благородного служения отчизне, никогда не признаваемые
подозрительными современниками. Неверие в собственность, нажитую нечестно.
Зуд передела. Горечь во рту — основной привкус родины. Неспособность
заставить страну работать на себя. Неспособность преодолеть извечную
отчужденность государства от человека. Бесконечное нытье. Словоблудие
диссиды. Мартиролог. Бесконечный сволочизм русской жизни. Когда жизнь идет
вопреки жизни. Возведение отчаяния в степень героизма и последней
национальной истины. Разочарование диктует отвращение к стране.
— Дух Лермонтова, — обобщил Саша.
Мы не могли с ним наговориться. Мы говорили и обобщали. Ночи напролет.
Наши слова сливались в экстазе.
Пробуждение кондовой России. Она выдвигает идею предательства, соблазна
совращения страны Западом, евреями, грамотеями. Все забывается. И
повторяется. Долгая ночь политических разборок, которых за глаза хватает на
целое поколение.
В чем чудо России? В русской патологии есть дополнительное измерение
жизни. Вот главная ценность. Да, но кто принадлежит этому измерению? Низы
безответственны, противны. Интеллигенция как сословие истерична. Никого нет,
но есть люди.
— Они приоткрываются и исчезают, — предположил Саша.
Говорят, отношения между людьми в России уникальны. Разговор,
действительно, может зайти далеко. Глубоко. В дополнительном измерении между
мной и Сашей проскакивает искра. Мы озаряемся, и тогда нам кажется, но то,
что нам кажется, никогда не будет. Однако на секунду, когда в темноте мы
озаряемся, это "кажется" полно очистительной энергии. Она приводит случайный
разговор в состояние экзистенциального обнажения.
здравствуйте!
-- Здравствуйте! Почему не здороваетесь?
— Да неохота.
— Что так?
— Ну, если здороваться, то потом надо, по большому счету, прощаться.
Не мое это.
— Вы — Серый?
— Ну!
книга
О русских написано много, как ни о ком. Но русские не читают ученых
записок. Их воспевают или поносят, а русские не читают. Ничего не доходит.
Раньше сбрасывали на железный занавес. Оказалось — хуже.
гордость
Мы летим с Сашей на коллоквиум в Бухарест. Бухарест не принимает.
Садимся в Софии. В аэропорту открываем утреннее пьянство. Заливаемся водкой.
Саша хочет домой. Сует мне деньги.
— Посади в машину. Меня — в Чертаново!
— Здесь нет Чертаново. Это София.
— Хочу в Чертаново!
Он выбегает на площадь. Садится в такси. Таксист увозит его в
Чертаново. Я — один. Я прихожу в Румынии на коллоквиум, стою, пью вино и
вызываю к себе интерес.
— Вон русский стоит.
Французы, немцы, поляки стоят — и ничего. А русский встал — сразу
интересно. Русский обязательно чем-нибудь отличится. Или опоздает. Или
забудет что-нибудь. Или потеряет. Или сморозит чушь. Или блеснет умом. Или
кого-нибудь возьмет и выебет. Или наблюет на пол.
И я, загадочный русский, знаю: меня нельзя разгадать. Я не поддаюсь
анализу. Анализу поддаются разумные существа. Я сам не знаю, что выкину,
руководствуясь неинтеллегибельными соображениями. Могу броситься в огонь и
спасти ребенка. А могу пройти мимо. Пусть горит! Пусть все горит! Я,
моральный дальтоник, не вижу различия между да и нет. Мне говорят, что я --
циник. Но это уже звание. А я — без звания. Может быть, я бессовестный? А
это — как повернется. Я люблю глумиться, изводить людей. Но я помогу, если
что. Я хочу, чтобы уважали мое состояние. У меня, может быть, тоска на душе.
Тоска — это заговор "всего" против меня.
отделение русских от россии
Можно договориться с черепахой, но попробуй договорись с ее панцирем.
То же самое и Россия. Россия радикальнее русских. Создание сильнее
создателей. С русскими кое-как еще можно иметь дело; с Россией никогда не
договоришься. Слишком много говна в нее слито.
Понимая, что что-то не то происходит, но сказать не умея, русские
придумали себе вымышленную родину и поверили в нее. Одни называют ее так,
другие — иначе.
Надо отделить русских от России. Россия говнистее русских.
где он?
Где искать Серого? Зачем искать? Если не найти теперь Серого, Россия
потеряет свое лицо. Возможности России состоят в воображении русского
человека.
суд
Русский суд страшнее Страшного суда.
лишние люди
Никак не получается увидеть себя такими, какие мы на самом деле. Что-то
мешает. Не потому ли русские — не Монтени, то есть не способны к
самопознанию, что иначе — беда?
Предусмотрительно заблокированная система.
Если ее взломать, то получится, что национальная идея русских --
никчемность. Нет никакой другой идеи, которую русские проводили в жизнь
более последовательно. Во всем непоследовательны, в никчемности стойки.
На такой идее каши не сваришь. И не надо. Национальная идея — не надо
варить кашу. Кто берется варить кашу — тот не русский. Никчемность --
нулевая степень созидательности, неумение что бы то ни было довести до
конца. Самолеты падают, автомобили глохнут. Никчемность — пустоцветная
духовность, близость к религиозному созна-
нию, но с противоположной стороны. Крайности склонны путать. Отсюда
вечное недоразумение с богоносцем. Россия — негативная теология. Было
время, когда писатели нашарили сословие лишних людей. Но дело не
ограничивается ленивыми умниками. Бизнесмены России — тоже лишние люди. Они
не нужны. Не нужны пенсионеры. И сами писатели — лишние люди. Крестьяне
тоже не нужны. Зачем пахать вечную мерзлоту? Рабочие совершенно излишни. Во
власть идут одни лишние люди. Дети — неходовой товар.
Каждый в России — лишний. Однако из социального ряда, где это звучит
настораживающе, лишнего человека достаточно перевести в метафизический,
чтобы никчемность превратилась в добродетель и все встало на свое место.
Возникнут метафизические крестьяне, им подадут руку метафизические рабочие,
они вместе встанут на пьедестал.
А если бы Наполеон завоевал Россию, как о том мечтал Смердяков? Все
равно бы все обошлось. Отсюда такой расцвет искусств и литературы перед
революцией. Грандиозное собрание лишних людей. Россия лишает сала, оставляет
один на один с бытием, без посредников.
россия и африка
Не зря русские смешались с татарами, и теперь непонятно, была ли
Куликовская битва или просто гражданская война. А если бы, на самом деле, не
понравилась русским Византия, можно было бы, на худой конец, перекраситься в
католичество. Призвали или не призвали славяне варягов княжить --
незначительный спор, а то, что могли призвать (нашли тоже, кого призвать:
северных дикарей!), не справившись с собой, это точно.
Как важно уметь не справляться с собой, не быть жандармерией
собственной личности. Все с собой справляются, причесывают инстинкты,
стригут ногти, читают газеты, а мы не справляемся. Ни с собой, ни друг с
другом. Мы выше этого. Но и другие тоже с нами не справляются. Варяги не
справились. Цари оплошали. Даже Петр Первый не справился. Бороды брил,
стрельцам головы рубил, хуй у царя стоял, ничего не вышло.
Россию пора, наконец, колонизировать. Как Африку. Колонизация Африке
помогла. Проложили дороги, столбики вдоль них поставили, красно-белые, как
во Франции. Научились говорить "спасибо" и "пожалуйста". Завезли в магазины
нормандские сыры. Не все, конечно, получилось, не все полюбили сыры,
по-прежнему прозябают, керосин жгут, но что-то все-таки удалось.
Попросить, чтобы русских колонизировали. Без всяких поблажек. Кого?
Только не немцев. У тех нервы плохие. Могут русских перебить. Выгоднее всей
Россией попроситься в Японию новым островом. Или, по примеру Аляски, уйти на
торгах за семь миллионов. И русские научатся есть нормандские сыры, запивать
их бургундским вином. Преобразятся неслыханно. Но своеобразие останется. Как
у африканцев. Те все равно едят руками. Верят в своих, не французских богов.
Носят божественные одежды бубу с королевским достоинством. Чем Россия хуже
Африки? А если хуже, раз у нас нет бубу, нет умения достойно носить одежду,
нет гибкости в пальцах и танцах, что тогда?
эмиграция
Россия не забывается. Все в ней плохо, но не просто плохо, а чудесным
образом плохо. Русская эмиграция, даже самая
просвещенная, не врастает в другую реальность. Поляк уедет в Германию
— не потеряется, язык выучит, раздастся, усы топорщатся. Мы же не
складываемся в чужой шкатулке. Нам надо отрезать хвост. Мы — хвостатые.
Пленные немцы и то с каким-то смешанным чувством вспоминали Россию.
Обрусели фрицы. Им тоже померещились хвосты.
Русская эмиграция — перерождение, как смена пола. Не хочу быть
пай-мальчиком! Хочу снова быть бабой! Все жалуются. Ностальгия душит до
слез. Назад, в бабы. Но ужасно боятся своей родины.
Русские за границей — уже во втором поколении — кастраты. С виду
морды еще более-менее те, но начинка другая, не нашенская. Разлагается
все-таки вне России русская порода.
внешность
Русские, как правило, неэстетичны. Неряшливы. С пятнами. На штанах
пятна. На жопе тоже пятна, если не прыщи и пупырышки. Пятнистые гады. Плохо
пахнут.
труд
Труд в России гасится с двух сторон. Со стороны позыва и — результата.
Я хотел поправить каждый забор, выпрямить столбы, но понял: делаю не то.
Сделанное не стоит, но потому и делается плохо, что оно все равно упадет. С
другой стороны, потому и не стоит, что делается плохо. В России не надо
ничего самому делать. Все равно как-то само по себе сделается.
усталость
Меня всегда удивляло, что люди на Западе так быстро устают. Говорят --
много работают, но это не много. Они — какие угодно, но только не жилистые.
А вот русский — жилист. Раздеть его — он состоит из одних жил. Русский
редко жалуется на усталость. Я, например, смущаюсь, когда устаю.
вышний волочек
Саша показал мне карту, и мы приуныли. Россия лежала на карте большой
разведеной гармошкой, кинутой после пъянки. Длинная родина, за сто лет не
объедешь. И мы поехали в Вышний Волочек на междугороднем автобусе. Вдруг
крупными хлопьями повалил снег. Вышли на автобусной станции, съели
чебуреков, пошли по колено в снегу в сортир.
Общественные сортиры в России — это больше, чем тракт по отечественной
истории. Это соборы. С куполами не вверх, а вниз. Их бы показывать туристам,
как Грановитую палату, с приличествующим самоуважением. Россия
дяденька-проруби-окно-либералов уже не первый век стесняется своих сортиров
— считает своим слабым местом. Однако общественная жизнь людей лучше всего
определяется подлинной, а не по-католически ханжеской общественностью
сортира. Наши места социальной сходки по натуральной нужде, связывающие
человека с природой, не погубила историческая дистабилизация как следствие
снижения пассионарного напряжения этнической системы.
Сортиры отстояли свою самобытность, несмотря на тех
дяденек-проруби-окно-эгоистов, которые не способны
к самопожертвованию ради бескорыстного патриотизма. Сортиры спасла
твердая позиция неприятия иноплеменных воздействий. Нам есть чем гордиться.
Мы преодолели условности. Мы вышли в открытый сортирный космос. Мы все --
космонавты общественного толчка. Я бы повесил перед входом в каждый
общественный сортир андреевский стяг. Пусть развевается. А на стене — иконы
и портрет президента. Я много видел чудесных сортиров, они все так или иначе
недействующие, подспудно обличающие философскую суету Запада, но нигде
больше не видел такого византийского чуда, как в Вышнем Волочке. Там
перегородка между женским и мужским отделениями идет не по низу, а по верху,
от потолка. Голов не видно, а все остальное — как на витрине. Сидят бабы
всех возрастов, рядком, и ссут-срут с большой пассионарностью, безголовые, в
дырки. Трусы, анатомия, пердеж и ток-шоу. Кто курит, кто газету читает, кто
переговаривается о насущном, кто просто пассионарно тужится, забыв обо всем.
Эротический театр, торчи сколько хочешь, хотя вони, конечно, много. Мы вышли
оттуда и решили дальше не ездить. Зачем? И так все пассионарно на родине до
предела.
ленин
Ильич знал, что делать. Необходим заговор против населения. В России
надо все переделывать конспиративно. Только насилие способно привести страну
в чувство. С населением не считаться. Если убить половину (не жалко --
народа много), вторая будет сговорчивее. Потому что население не
сознательное. Никчемность не вяжется с демократией. Русских надо "строить".
Консерваторы полагают, что русские ни на кого не по-
хожи, и только сильное государство способно обуздать их. Чем
бесчеловечнее государство, тем лучше. На мой взгляд, консерваторы знают
подноготную русской жизни. Русских надо держать в кулаке, в вечном страхе,
давить, не давать расслабляться. Тогда они складываются в народ и кое-как
выживают. Консерваторы всегда звали подморозить Россию. Русских надо пороть.
Особенно парней и девушек. Приятно пороть юные попы. В России надо
устраивать публичные казни. Показывать их по телевизору. Русские любят время
от времени поглядеть на повешенных. На трупы. Русских это будоражит.
У русских нет жизненных принципов. Они не умеют постоять за себя. Они
вообще ничего не умеют. Они ничего не имеют. Их можно обдурить. Русский --
очень подозрительный. Русский — хмурый. Но он не знает своего счастья. Он
любую победу превратит в поражение. Засрет победу. Не воспользуется. Зато
всякое поражение превратит в катастрофу. .
У русского каждый день — апокалипсис. Он к этому привык. Он считает
себя глубже других, но философия в России не привилась. Куда звать непутевых
людей? Если бестолковость — духовность, то мы духовны. Нам, по большому
счету, ничего не нужно. Только отстаньте. Русский невменяем. Никогда не
понятно, что он понял и что не понял. С простым русским надо говорить очень
упрощенно. Это не болезнь, а историческое состояние.
Россию можно обмануть, а когда она догадается, будет поздно. Уже под
колпаком. Россию надо держать под колпаком. Пусть грезит придушенной. Народ
знает, что хочет, но это социально не получается. Он хочет ничего не делать
и все иметь. Русские — самые настоящие паразиты.
самодур
Когда русский все имеет и ничего не делает (русский исторический
помещик), он все равно недоволен и становится самодуром. Самодур — русский
предел человеческих желаний, все равно как в армии — генералиссимус.
Каждый русский начальник — самодур. Только одни вялые самодуры, а
другие — с неуемной фантазией. Непонятно, что выкинут в следующую минуту.
Начальник склонен, казалось бы, к бессмысленным действиям, но в них всегда
своя логика — хамство. Он принципиально не уважает того, кто слабее. За
исключением нескольких друзей юности, которых тоже способен обидеть, самодур
любит унижать всех вокруг. Русский начальник обожает говорить "ты" тем, кто
отвечает ему "вы". Он обожает свою безнаказанность.
Иногда самодур кается, чтобы дальше жить с еще большим удовольствием.
Самодурство настояно на национальном садизме.
мораль
Самое сложное в России — разобраться с моралью. Все интеллектуальные
силы страны ушли на оправдание добра, но без всякого толка. В принципе,
русский — поклонник нравственности. Но только в принципе. На самом деле,
русский — глубоко безнравственное существо. Он считает, что он сам добр и
что вообще надо быть добрым. Мораль не имеет для русского основания. Она
подвижна и приспосабливается к обстоятельствам.
Взяточник, конокрад, русский создает ситуативную мораль, под себя.
пенька
Меня тянула к себе Россия. Она так сильно (сука!) тянула меня к себе,
что мне говорили знакомые девушки:
— У тебя к России патологическое чувство.
Возможно, они ревновали.
Или — или. Или будем придатками, или державой. Обрастаем мускулами,
перед нами трепещут, и тогда пенькой
давим вредителей.
Благодаря своему французскому детству я никогда не был последовательным
западником. Меня со странным чувством извращения волновали славянофилы. С их
самобытностью. Но они ничего путного о самобытности не сказали. Погрязли в
Византии.
Вестернизация — менее кровавый путь, но она выхолостит русских. С этим
никто не спорит. Только одни не хотят этого, а другие — боятся. Надо
сознательно идти на кастрацию русского элемента. Народ падок на дешевую
демагогию. Не надо ничего выдумывать особенного. Надо обманывать наглыми
средствами.
Самодержавие — "наш" путь — сохраняет русскость, но будет трудно у
кого-либо попросить взаймы. На первых порах. А потом те сами дадут. Вновь
откроют посольства. Россия снова будет модной страной. Потому что им станет
страшно. Ведь за десять лет русские проведут коллективизацию и
индустриализацию. Напишут патриотические песни. Русским не надо давать
слишком много образования. Достаточно церковно-приходских школ. Не надо
выпускать за границу. Сволочь должна сидеть дома. Тогда появятся новые
Белинские. Романтическое подполье. Натуральная школа. Оживет интеллигенция.
Все заработает. Пустые магазины — полные холодильники. Начнется прекрасная
жизнь.
трусы
Русские женщины еще вчера носили малиновые панталоны, а мужики ходили в
черных, до колен, трусах "динамо". При этом рождались дети. При этом русские
создали водородную бомбу.
Некоторые русские перехвалили Сахарова. Он был сначала патриотом и
взорвал водородную бомбу. Но потом он все это зря делал.
диалектика
Сначала я не догадывался о существовании Серого. Долго жил без него.
Серого я стал впервые чувствовать через язык Русский язык — царство Серого.
агрессивность
Чужое тело для русского не имеет полицейской запретности. Русский
человек — корявый человек Толкается, пихается, может даже укусить. Чужое
тело можно использовать как аргумент. Его полезно взломать.
метод
Чтобы понять Россию, надо расслабиться. Снять штаны. Надеть теплый
халат. Лечь на диван. Заснуть.
видение
Я шел по дороге. Иногда меня охватывало отчаяние. Васильки. По большому
счету, я сам — это мы. "Мы" и есть русская
душа. Я тоже склонен к бесчестию. Встреча с Серым. Наконец мы с ним
встретились. Я — и Серый.
как обращаться с русскими?
Противогаз — и вперед. Русские не терпят хорошего к себе отношения. От
хорошего отношения они разлагаются, как колбаса на солнце. Всю жизнь вредят
сами себе. Не заботятся о здоровье, разваливают семью. Они живут в негодных
условиях и приживаются. Трудно представить себе, чего только не вытерпят
русские. У них можно все отнять. Они неприхотливы. Их можно заставить
умыться песком. Тем не менее, русские ужасно завистливы. Если одних будут
перед смертью пытать и мучить, а других просто приговорят к расстрелу, то
первые будут с возмущением кричать, что вторым повезло.
И окажутся правы.
типы русских
Толстой, описывая солдат, говорил, что главный русский тип — покорный
человек. Я думаю, что русский — это тот, к кому не прилипает воспитание. Он
лишь делает вид, что воспитан. О воспитании в России никто не заботится.
Есть только один тип русских — невоспитанные люди. Крестьяне, рабочие,
интеллигенция, правительство — все невоспитанные. А элегантный русский --
вообще анекдот.
поиски
— Саша! — урезонил я его. — Его же нет.
— Как нет? — поразился Саша. — Хотите пари? Он командует парадом.
— Пусть так. Но надо выпрыгнуть из себя, чтобы добраться до него.
— Обратимся к книгам. Не может быть, чтобы все, что написано о
русских, было ложью.
— Из книг мы его не сцедим, — засомневался я. — За исключением
нескольких строчек Есенина.
— С Есениным не ошиблись, — пристально посмотрел на меня Саша.
— Ударим по кабакам? Искать его среди бомжей, сторожей — жизни не
хватит.
— Начнем с кабаков, — согласился Саша. — Все оплачивается.
догадка
Русский человек догадлив. Я догадался о существовании Серого.
очарованная русъ
Большинство умных русских в конце концов разочаровываются в русских. Но
сначала думают о святых старцах, вологодских скромницах, нестеровской Руси.
У русских есть воображение. Они умеют рассказывать. Русский мир состоит из
слов. Он словесный. Убрать слова — ничего не будет.
история
Ни одного солнечного дня.
история
Лучшие давно перебиты. Затем перебили более-менее приличных. Затем
перебили умеренную сволочь.
приметы
Приметы — наше единственное бомбоубежище. Русская жизнь — бьющееся
зеркало, страх вернуться. Мы нащупываем знакомую систему мирового фатализма.
Перегибаем палку. И становимся уникальными.
писатель
Не могу понять тех писателей, которые уехали. Россия — рай для
писателей. Но я никак не пойму читателей, которые здесь остались. Россия --
ад для читателей.
москва кабацкая
Русских много, и они страшные. Это весело. Разнообразит мир. Гитлер
хотел русских превратить в животных. И что бы вышло? Мир бы завял. А так мир
движется своей боязнью, тревогой, беспокойством. Волнуются, сволочи! Хорошо.
Блок это понял. Обрадовался, что понял. И написал. Но, правда, потом
удивительно быстро умер.
дискотека
Сначала Саша развеселился. Подвалил к бару, потребовал выпить. Схватил
за руку стриптизерку. Нас вежливо провели в комнату, где все друг другу
делали минет. Девки набро-
сились на нас с открытыми ртами. Но Саша вдруг нахохлился, от минета
отказался, в казино не пошел, призадумался.
— Превратили Москву в Амстердам, — проворчал он.
— Так слава Богу!
— Молодым скоро подрежут крылья. Покудахтают. Одни разбегутся, другие
— угомонятся. Каждое поколение русских надо подпаливать на костре.
— Саша, что вы несете! Вы пьяны? — удивился я. — Мы же пришли искать
Серого.
— Серый не любит изобильную радость. Ему отвратительны бляди и
йогурты. Очереди за хлебом — это Россия. Откуда вы знаете его имя?
Мы ушли с заложенными ушами.
загон
-- А может, Серый сидит за колючкой? — сказал я. — Россия — загон.
— Ну.
— Послушайте, — сказал я, — а вы сами случайно не сидели?
Саша смутился:
— Меня оклеветали. Посидел немного. Выпустили. Кто в России не сидел?
соцарт
В понедельник ко мне приехал озабоченный Пал Палыч.
— Лажа, — сказал он. — По агентурным сведениям им уже занимаются. В
Москве крутится парочка: он — американец, она — француженка, помоложе. Он
аккредитован как
журналист, и она с той же крышей. Не приходилось пересекаться?
— Пал Палыч! — взмолился я. — Я не имею отношения к иностранцам вот
уже десять лет. Когда-то они мне были нужны.
— Когда были диссидентом?
— Они меня прикрывали. Теперь какой от них толк?
— Кредиты, — сказал до тех пор тихо сидящий при начальстве Саша.
— Кисло, — ответил я.
— Страна крутится, все меняется, — заверил меня Саша.
— Вы крутитесь, и кажется — все крутятся, — сказал я. — Пал Палыч,
знаете, как зовут нашего мужика?
— Князь тьмы? — прикинул начальник.
— Серый.
— Кликуха? — спросил Пал Палыч.
— Да вы притворщик! — зашумел Саша. — Еще неделю назад уверяли, что
его нет, а теперь знаете, как зовут.
Вид у него был, действительно, изумленный. Пал Палыч гнул свою линию:
— Пускай будет Серый. Вон в зоопарке и то животным дали клички.
Правильный шаг. Даже если он не Серый. Что делать с американцем?
— Его как зовут? — спросил я.
— Грегори, — сказал Саша.
— Грегори Пек?
— Как актера? Кликуха, — заметил Пал Палыч.
— А "Пал Палыч" не кликуха? — не выдержал я. Генерал смолк.
— Я знаю Грегори, — сказал я. — Он был пламенным антисоветчиком.
Внешне похож на Байрона. И бабу его французскую знаю.
— Я в курсе, мы проверили, — сказал Пал Палыч. — Этот ваш Байрон
ненавидит все русское.
— А что вы не попросите патриотов найти Серого? — спросил я.
— Они не найдут. Им вообще лучше не знать. Они возьмут этого Серого
как знамя и этим знаменем начнут нас пиздить по головам.
— Допустим, мы его с Сашей найдем. Что дальше?
— Пусть он вникнет в наше положение, — сказал Пал Палыч.
— Раньше не вникал, а теперь вникнет? — рассмеялся я.
— Раньше мы были сами знаете, кем, — грустно сказал Пал Палыч. --
Нарушали права человека. Рубили головы. Вообще нарубили дров. А теперь идем
к нормальной цивилизации. У нас не все получается, много дряни, но мы
искренне стараемся и в душе — демократы.
— Демократы, которые в кустах ищут Серого, чтобы упросить его вникнуть
в наше положение.
— Я буду с вами предельно откровенным, — сказал Пал Палыч. — Мы
установили, что у вас мало человеческих качеств. Вы сбиваете людей с толку и
получаете от этого удовольствие. Вы не церемонитесь. Но не берите хотя бы
меня за горло. Мы платим вам деньги.
— Мы будем ловить Серого по электричкам, — предложил я. — Он
выплывет на нас в качестве ревизора.
— Думаете, он маскируется под народного типа? — спросил Саша.
— Каждый из нас может замаскироваться под народного типа, — сказал
Пал Палыч. — Я сам — народный тип.
— С другой стороны, возьмите Сашу. Он-то не похож на народного типа.
— Новое поколение, — сказал Пал Палыч. — С ним еще
не все ясно. В среднем классе я бы не стал искать Серого.
— А роль мещанства в русской жизни? — удивился Саша. — Все русское
просвещенное общество ненавидело мещанство. Может быть, мещанство и есть
тормоз общества?
— Отставить, — сказал Пал Палыч. — Мы с мещанством дали маху.
Правда, кто-то из литераторов любил мещан, забыл, кто.
— Как же вы представляете себе Серого? — спросил я. — Суперлешим с
тоскливым взглядом, как у Врубеля?
— Мало, что ли, нечисти на нашей земле! — вскричал Пал Палыч. --
Непонятно, с чего начинать. Кого куда нужно перезахоронить прежде, чем
выравняется плоскость морали.
— Всех не перезахоронишь, — вздохнул Саша.
— Вернемся к американцу, — предложил генерал.
американский шпион
-- Старик! — обрадовался он мне на старомодном жаргоне. — Давай
увидимся!
— Возьми Сесиль, — сказал я. — Пошли в грузинский ресторан. — Я
знал, что Грегори прижимист. — Приглашаю.
В ресторане нас, конечно, пожелали подслушать, но я запретил Саше даже
думать об этом.
— Или доверяете мне, или до свидания, — сказал я.
— Что же все-таки, по-твоему, революция года? — задумчиво спросил
Грегори. — Случайность или закономерность?
Он писал книгу о России уже десять лет и никак не мог кончить. То
власть менялась, то — концепция.
— Случайная закономерность, — безошибочно предположил я.
— Как? Как? — Он бросился записывать в блокнот.
Мы вспомнили ужасы диссиды. Пришли в умиление. Это было тысячу лет
назад, когда на праздники давали пайки-заказы с синей курицей, баклажанной
икрой и зеленым горошком, и мне стало странно, что я жил тысячу лет назад.
Грегори был тогда похож на молодого Байрона с полметровыми ресницами. Я
работал "одним молодым писателем" в качестве цитат для его влиятельной
газеты, и органы не могли вычислить, кто бы это мог быть.
— Да вычислили! — сказал мне Пал Палыч при следующей встрече. --
Вычислили, но не сажать же было вас всех!
— Значит, подслушивали?
— Не всё, — признался Пал Палыч. — Аппаратура забарахлила на самом
интересном месте.
Грегори любил русскую поэзию и грузинские рестораны, но был настроен
непримиримо. Он считал, что Россия неисправима, и ее ослабление
благожелательно для всего человечества. Любой провал России на Украине, в
Прибалтике, Чечне, Ираке, где угодно, он воспринимал с облегчением.
— Меня тошнит от твоей Америки, — чистосердечно сказал я. --
Пластилиновая страна.
— А меня тошнит от твоей России, — рассердилась француженка Сесиль.
— От твоей Франции меня тоже тошнит.
— От Франции-то почему? — не понял Грегори.
— Мертвые души! — хмыкнул я.
Правда, когда мне резали шины или воровали на даче, мне казалось, что
Грегори прав, и чем дальше, тем больше. Я понимал, что если со мной что-то
случится, я поверю ему целиком, потому что индивидуальный опыт важнее
общественного счастья, по крайней мере, для меня. Но, с другой стороны,
Грегори меня раздражал. Он делал вид, что в стране ничего не происходит.
— Но ведь вся ваша сраная советология провалилась. Никто ни черта не
понял. Даже не могли предсказать перемены.
— Перемены! — скривился Грегори.
— Только не говори, что было лучше.
— Не знаю.
— Есть немало эмигрантов, которые накачивают вас, потому что их не
позвали. Писать об этой политической возне — одна тоска, — сказал я.
— Для заработка полезно.
Положение было парадоксальным. Я принимал игру с бывшими палачами за
деньги, а Грегори вел честную игру, отстаивая свои идеалы для заработка. Но
с Сесиль у меня были особые отношения, и я решил встретиться с ней отдельно.
Мне с женщинами проще.
галломания
Если Россия когда-нибудь кого-нибудь любила, так это — Францию. Она
отдала всю свою славянскую душу за Францию. Не спросив позволения, она
бежала за Францией, как дворняжка. Она облизала каждого французского
учителя, приехавшего учить барских детей, каждого французского повара. Она
любила Францию за бесконечную разницу, которая была между ними, за то, чего
в ней никогда не было и не могло быть: за изнеженность носовых дифтонгов,
ясность понятий, неминдалевидные глаза, будуары, за "р", неподвластное
рабской натуре.
В погоне за Францией она уже никого больше не встретила, ни на кого не
оглянулась, немцы, голландцы и шведы остались на обочине без должного
внимания. Краткая предоктябрьская симпатия к англичанам не смогла раз-
вернуться, кроме как в изучение второго языка у питерских барчуков, а
климатический рай Италии, помноженный на музеи и простонародный тосканский
характер, имел прикладное, художественное значение Юга.
Россия не только говорила по-французски грамотнее, чем по-русски. Она
думала по-французски, жила по-французски, пила по-французски, сочиняла стихи
по-французски, мечтала по-французски. Как ебутся француженки? Каждый русский
мужчина считал за счастье спать с француженкой.
Россия возвела Францию в невиданную математическую степень, слово
"француз" освещалось королевским солнцем, и они были королями любви,
принцами остроумия, кардиналами легкомыслия. Все, что у нее самой не
получалось, она приписала к послужному списку французов. Она сочинила им
биографии из оргий, дудочек и пасторалей, она балдела от декольте с
геометрически безукоризненными, непрыщавыми шариками грудей и от качелей,
возвестивших о свободных шалостях.
Она любила без разбору: якобинцев и рояалистов, французские романы и
французские моды, наизусть знала французскую историю. Она любила Наполеона,
который хотел ее протаранить и втайне мечтала отдаться ему, как последняя
блядь, за Можаем, на Бородинском поле, где угодно, когда угодно. Она
подожгла Москву, чтобы ему, любимому южанину, было теплее, но он не понял,
схватил треуголку и сбежал. Она споткнулась только раз, на Дантесе, но все
равно — простила по-бабски. Она любила маркиза де Кюстина, пославшего ее на
хуй, и Пикассо, в своей безмерной жизни не нашедшего времени заехать в
Москву, она любила Париж как бесконечный Лувр и мировое кафе.
Если сложить, сколько раз российские рты произнес-
ли слово "Париж", то время произнесения окажется равным сотням русских
жизней. Россия ездила загорать в Ниццу, лечиться от туберкулеза в Ментон,
дышать океанским воздухом в Биарриц, учиться архитектуре в замки Луары. У
нее была одна закадычная подружка — Полина Виардо. "Vive la France!" --
звонко кричал молодой лакей Яша.
Именно Франция, а никакой ни Карл Маркс, заразила Россию социализмом,
сбила с толку Парижской Коммуной, а потом почему-то бросила на полдороги к
счастливому будущему. Россия поехала эмигрировать во Францию, как к себе
домой, но вот здесь впервые просчиталась.
Даже в советском виде Россия неслась по инерции. Не стали туда пускать,
Россия села за переводы, пошла к частным подпольным портнихам с французскими
выкройками. Она пронесла верность французской моде через всю советскую
власть и перевела всех; в каждом что-то нашла. Она любила Эдит Пиаф, Ива
Монтана, черные парижские свитера, гарсонов из ресторана, французскую
компартию за то, что она французская, устрицы, луковый суп, клумбы
Люксембургского сада, Мулен Руж, Версаль, экзистенциализм, "кафе о лэ",
импрессионизм, мадам де Сталь, Брижит Бардо, шампанское, фарфор, Селина,
Пруста, Мольера, квартал Марэ, деконструктивизм, Эйфелеву башню, Мопассана и
Рабле. Она обрызгала все свои подмышки французскими духами.
Поверхностному взгляду всегда казалось, что Россия подражает Франции,
донашивая за ней ее платья. На самом деле Россия выдумала Францию, чтобы не
сойти с ума. Сила ее любви к Франции равнялась невменяемости ее жизни.
Россия стала губкой, чтобы всосать в себя Францию целиком и полностью, от
всего сердца. Она понимала Флобера лучше французов, она плакала от своего
понимания. Она
обижалась: любовь не была взаимной; восставала против своей любви,
изводилась, зарекалась говорит по-французски, горько смеялась над собой,
издевалась над своим прононсом, не спала ночами, она припомнила Франции ее
мелочность, скупость, но все равно любила беззаветно, преданно, как никогда.
От этого ничего не осталось, кроме радио "Ностальжи".
Пропажа Франции из русского поля зрения произошла на моих глазах. Париж
не померк — его не стало. На его месте — туристические картонки. Любовь не
перешла к другим странам. Америка — не в счет. Россия разучилась любить.
Тогда она развернулась к себе и стала себя ласкать по-старушечьи, на место
зеркала повесив Глазунова и Шилова, включив на всю катушку Высоцкого.
Дрочись, родина. Тоже дело.
сесилъ
Сесиль трахалась всем телом, усидчиво, бурно, остервенело, как будто
чистила зубы, но было что-то механическое в подергивании ее французских
сисек. Она призналась мне в постели, что Грегори истомил ее русофобством и
вовсе не трахает. Сесиль знала русский серебряный век и была из тех, кто
пострадал от советской власти. Ее вместе с подружкой Клэр послали из Парижа
стажироваться в Москву. Одна выбрала Чехова, другая — Андрея Белого. В
сущности, им было все равно. Что Чехов, что Андрей Белый, но они выбрали
так, как выбрали. Клэр пришла во МХАТ и ее стали бешено любить как
француженку, гардеробщицы трогали ее за руки, чтобы понять, что такое
французская кожа. Клэр быстро стала музой истеблишмента и возвращалась в
обще-
житие на черных волгах с начальством и на белых — с богатой богемой.
Сесиль — убедившись в полузапретности Белого — прибилась к
диссидентам. Те тоже трогали ее за руки, интересовались кожей, все
объяснили, и две француженки, живя в одной комнате, ощетинились взаимным
недоверием, пропитались скрытой враждой, пока однажды не подрались в кровь,
бросаясь книгами, ревя, царапаясь и мерзко кусаясь, не то из-за
исторического значения "Архипелага ГУЛАГ", не то по поводу бульдозерной
выставки. Во всяком случае, у Сесиль остался памятный шрам на левой брови.
Сесиль стала привозить тамиздат и "Русскую мысль", завела знакомство с
подпольными фондами, двойными французскими дипломатами. Ее схватили в темном
подъезде на Цветном бульваре, когда она передавала деньги, завернутые в
газету, не церемонясь, раздели, усадили на гинекологическое кресло,
подержали и выслали. Клэр вышла замуж за советского режиссера, но --
разочаровалась и уехала с концами в Париж Высланная Сесиль вернулась в
перестроечную Москву вместе с Грегори.
— Мой позор превратился в страсть, — взволнованно облизываясь,
призналась она. — Гинекологическое кресло стало самым сильным эротическим
переживанием моей жизни.
В сотый раз, раскрасневшись, она принялась мне показывать, как ее
раскорячили.
— Засунь мне руку! Глубже!
— Есть такой мужик, по имени Серый, — сказал я после того, как вынул
руку.
— Грегори ищет какого-то Серого, — кивнула она. — Мы носимся за ним
по всей стране.
караван-сарай
Ковбойский привкус западного Подмосковья. Я люблю старые довоенные
дачи. Деревянные запахи. Заросшие навсегда участки. Сирень. Тропинки в саду.
На даче мне снятся дивные сны. На этот раз мы встретились вчетвером.
— Я накрыла на стол в саду, — сказала Сесиль, открывая ворота.
— Я голодный, как волк, — улыбнулся Саша. Саша необычайно понравился
Грегори.
— Честный парень, молодец, — сказал он мне, когда, пообедав на славу
и с хохотом, мы пили чай с клубничным вареньем. — Не то что его циничное
поколение.
— Пойдемте на реку смотреть закат, — предложила Сесиль.
Мы вышли на крутой берег Москва-реки. Стволы сосен просвечивали
насквозь. Саша от полного восторга прошелся на руках метров двести.
— Грегори, — тихо сказал я, — ты знаешь, в этой стране есть
чертовщина. Об этом писал твой любимый писатель.
— Это была политическая маскировка.
— Не знаю. Это твой любимый писатель.
— Я ненавижу все это, от соборности до чертовщины.
— На Миссисипи тоже верят в приведения.
— Америка — это не только Миссисипи.
— А Россия — это только сказка.
— Йес! — крикнул Саша, весь потный от хождения на руках.
— Я пошел против своих принципов, — сказал Грегори. — Углубился тут
в метафизику. Возможно, в этой стране есть не только наблюдатель, но и
метафизический деятель. Его зовут Серый.
— Подробней с этого места, — попросил Саша. Грегори поправил очки.
— Это так, домыслы пьющего американца, — сказал он.
Грегори хотя и не любил Россию, перенял от нее привычку пить. Это,
наверное, сказалось на потенции. А, может быть, возраст. Мне взгрустнулось
от быстротечности
жизни.
— Давай искать вместе, — предложил я.
— Если Серый найдется, это будет уже не Россия. Тут ничего не
находится.
Сесиль вмиг разделась и шумно бросилась в реку.
— А вдруг найдется? — спросил Саша.
— Парни! — крикнула Сесиль с середины реки. — Парная вода!
— Мне стыдно за мою русскую постановку вопроса, — сказал Грегори. --
Россия меня шарашит. Если Серый есть, значит, прав Достоевский, говоря о
русском боге. Но если он прав, то как я могу защищать ценности западного
мира? Представь себе, я об этом напишу. Не напечатают.
— А ты говоришь, в Америке нет цензуры, — сказал я.
— Ее нет, — Грегори выкатил грудь колесом, — и ты был не прав на
конференции в Хайдельберге, когда сказал о
ней.
— Я испытал ее на себе!
Мы тогда в Хайдельберге поссорились и больше не виделись до грузинского
ресторана.
фекальная станция
-- Грегори, конечно, умник, но мы и сами с усами, — сказал Саша. — Я
обнаружил странное место. Фекальную станцию. Там есть один очень
подозрительный мужик.
— Фекальная станция! — взорвался я. — Мало тебе Вышнего Волочка?
— Не я страну придумал. Я что, виноват, если Россия завязана на говне?
— Ни за что не поеду!
Был понедельник. Фекальная станция не работала.
— Надо же, — сказал я. — Директор есть, фекалии есть, а станция не
работает.
В понедельник работники фекальной станции опохмелялись. Во вторник они
пытались включить генератор, но кнопки не слушались. Станция то переваривала
фекалии, то отключалась и затоваривалась.
— Где подозрительный? — спросил я.
— А вы присмотритесь.
В среду включился генератор, и фекалии перерабатывались. Они
перерабатывались весь четверг. Фекальная обработка вошла в апогей. Работники
были азартны и все, как один, на вид подозрительны, включая директора. Утром
в пятницу фекалии тоже перерабатывались, но вторую половину дня они уже
перерабатывались слабее и слабее, а к вечеру вовсе не перерабатывались --
работники сходили в магазин, а директор вообще покинул свой пост.
— Кто вам внушает наибольшее подозрение? — спросил Саша. — По-моему,
директор.
— А, по-моему, вы, — пошутил я.
— Глупая шутка, — резко обиделся Саша.
В субботу народ на станции не работал, хотя, по идее, она работала без
выходных. В воскресенье станция и обслуживающий персонал были мертвы.
Саша, застегнутый на четыре пуговицы, довез меня с фекальной станции до
дома.
— Не расстраивайтесь, — сказал он. — Найдем Серого в другом месте.
— Где?
Саша достал из кармана два авиабилета компании
"Дельта".
— Завтра летим в Сан-Франциско.
— Зачем?
— Вдруг он там?
После фекальной станции сан-францисский "Хилтон" нам понравился. В баре
на первом этаже мы залились по уши коктейлем "Маргарита", пошли гулять по
Маркет-стрит и кричали:
— Ну, кто тут Серый? Выходи!
В окнах развивались пидерастские радужные флаги. Никто не вышел. Но нас
подобрали на день рождения Большой Заи из Сан-Франциско. Сборище больше ста
человек. Они кружили по комнатам апельсиново-голубого цвета с пластмассовыми
стаканчиками, обмазанные кетчупом и майонезом. Разговор шел о
западно-африканской музыке и подводном клипе с нарочито замедленным участием
Большой Заи. Сама Большая Зая в черной майке, черных джинсах, с открытым
пупком плясала перед ярко горящим камином.
Вернувшись в отель, мы с Сашей залезли в джакузи, прыгали, брызгались,
пели, цинично обсуждали достоинства Большой Заи и заснули в одной кровати,
обнявшись, как две длинные зеленые редьки, но наутро, смущенные, мы вновь
были на "вы".
мужик
Вакханалия анекдотов, национальных образов, частушек, пословиц,
неотпетых мертвецов должна была в конце концов рвануть, воплотившись в
зверскую силу. Я нашел Серого на стыке чефира и Интернета. Я не то чтобы
вычислил, я
его выносил, открыв через запуск мышей под оклады икон. У него была
селективная память. Что-то он начисто не хотел помнить; заслонка стояла у
него на пути.
— Чего пришел? — спросил он.
— Взял и пришел.
— Мне в тебе что нравится? Ты отвязный. Тебе ничего не надо.
— С чего ты взял?
— У тебя хуй не болит за Россию.
— Ладно, — по-доброму сказал я. — Хватит мерится хуями.
богоборцы
Некоторые русские богоборцы предъявляют претензии к Богу, считают, что
Бог несправедлив — убивает миллионы неповинных людей, отнимает у родителей
малолетних деточек, соглашается на войны, теракты, несчастные случаи. Но у
Бога есть воинство душ, это его дети, хорошие и не очень, у него на них свои
виды, свои с ними счеты. А тело — мешок костей и производитель новых
мешков, случайное убежище, исправительная колония души. Тело он не берет во
внимание. Поэтому оно такое дырявое, скоропортящееся. За телом нужно следить
самим.
невеста
Стране низкого качества жизни к лицу опрощение. Зато русская природа
очень ранима. Нужна поэтическая строка, чтобы ее утешить. У русских девушек
много чего хорошего. Светлого. Но есть изъян, с которым ничего не поделать.
У русских девушек плебейские глаза.
— Невеста — переходящий вымпел, — заметил Серый. — Вчера — твоя.
Сегодня — моя.
Умная и вшивая. Невеста с зубами. Такой она мне досталась. Вшивая
умница. Со страшным детским личиком.
анекдот
Русский продаст душу за хороший анекдот. Он — бродячая коллекция
анекдотов. Всегда наступает такой момент, когда пора рассказывать анекдоты.
После четвертой перед пятой. Анекдоты делятся на подвиды. Есть неприличные.
Есть похабные. Про ежей. Почти все анекдоты — смешные.
— Русский живет внутри анекдота, — говорил Серый. — Ползает по его
внутренней склизкой поверхности. Ты начитался всяких Бердяевых, всяких
маркизов, блядь, де Кюстинов, и думаешь — банку вскроешь. Француз --
вскрытая банка, а русский — это когда она вспухла и внутри бродит от
томатного соуса. Ты вот мне подай любой другой народ, который так соком
гнилым заплыл. А ты говоришь — иностранцы.
Я стал думать над его словами.
Россия — мать анекдотов. Мы создали государство-анекдот. Когда
позолоченный пафос сходит, остается один анекдот. Что значит жить в
анекдоте? Анекдот — русский жанр, неизданные произведения. Непечатность
русского анекдота идет от его изначального неприличия, которое, в свою
очередь, отражает изначальное неприличие русской жизни. В России все
неприлично. Неприлично рождение. Неприлична смерть. Неприлична власть.
Неприличен народ.
Сделать что-нибудь неприличное — высшее приличие. Все остальное в
системе русского мира не считается и да...
