страница №1
Марина и Сергей Дяченко. Горелая башня
...Никогда не знаешь, где тебя подстережет неприятность.
Скатываясь с моста, фургон угодил колесом в выбоину, старенький
кузов содрогнулся, и Гай ясно услыхал грохот опрокинувшейся клетки.
Пришлось чертыхнуться и остановить машину.
Стояло июньское утро, от реки тянуло рыбой, но не противно, как
это бывает на общей кухне, а свежо и вкусно, будто на рыбалке, когда
вода лежит зеркалом и упругое рыбье тело прыгает в росистой траве. В
кустарнике у самой дороги сидела и рассуждала незнакомая зеленоватая
птаха, и монолог ее настраивал на миролюбивый лад; Гай прищурился на
невысокое солнце и с удовольствием подумал о длинном и спокойном дне,
который принадлежит ему от этого вот утра и до самой ночи, весь день -
неспешная дорога, потому как торопиться некуда...
Никогда не знаешь, где тебя подстережет неприятность.
Скатываясь с моста, фургон угодил колесом в выбоину, старенький
кузов содрогнулся, и Гай ясно услыхал грохот опрокинувшейся клетки.
Пришлось чертыхнуться и остановить машину.
Стояло июньское утро, от реки тянуло рыбой, но не противно, как
это бывает на общей кухне, а свежо и вкусно, будто на рыбалке, когда
вода лежит зеркалом и упругое рыбье тело прыгает в росистой траве. В
кустарнике у самой дороги сидела и рассуждала незнакомая зеленоватая
птаха, и монолог ее настраивал на миролюбивый лад; Гай прищурился на
невысокое солнце и с удовольствием подумал о длинном и спокойном дне,
который принадлежит ему от этого вот утра и до самой ночи, весь день -
неспешная дорога, потому как торопиться некуда...
Гай не знал, что упавшая в кузове клетка от удара потеряла крышку,
и черная с блеском нутрия, обозначенная в накладной числом со многими
нолями, оказалась таким образом на полпути к свободе. Гай не знал
этого и беспечно распахнул железные дверцы кузова; ценный зверь
вывалился ему под ноги и, отбежав на несколько шагов, замер между
своим испуганным тюремщиком и берегом неширокой реки.
Нутрия ошалела от тряски и грохота и потому, оказавшись на воле,
не сразу сориентировалась. К несчастью, Гай сориентировался еще позже.
- Крыса, - сказал он с фальшивой нежностью, делая шаг по
направлению к беглянке. - Хорошая моя крыска...
В следующий момент он кинулся - неистово, словно желая заслужить
лавры всех вратарей мира; он норовил ухватить за черный голый хвост,
но поймал только воздух и немного травы. Нутрия, не будь дурна,
метнулась к берегу и без брызг ушла в воду; некоторое время Гай видел
ее голову, а потом и голова скрылась под мостом.
Некоторое время он просто сидел на берегу. Что называется,
опустились руки. Потом, сжав зубы, поднялся и вернулся к фургону;
пустая клетка без крышки лежала на боку, прочие были целы, и девять
желтозубых тварей поглядывали на Гая с нескрываемым злорадством.
Вернувшись к воде, он лег на живот и заглянул под мост. На
замшелых камнях играли блики; под самым брюхом моста было и вовсе
темно - как на Гаевой душе. Потому что как минимум половина
заработка... заработка ЗА ВСЕ ЛЕТО. И половина его канула в воду. В
прямом и переносном... да что там, тьфу.
- Ты что-то потерял?
На дороге, даже и пустынной, подчас случаются путники, даже и
любопытные. Ничего особенно странного в этом голосе не было - но Гай
напрягся. И спустя секунду понял, что оборачиваться и отвечать очень,
ну очень не хочется. А вовсе не отвечать - невежливо; потому,
поколебавшись, он отозвался, все еще лежа на животе:
- Нутрия сбежала...
Незнакомец негромко засмеялся.
Гай повернулся на бок, увидел узкие босые ступни и защитного цвета
штаны. По правой штанине взбирался муравей; Гай рывком сел и поднял
голову.
Ему показалось, что из двух прищуренных щелей на него глянули два
острых зеленых прожектора. Успел заметить копну светлых волос,
разглядел кожаный футляр на шее - и поспешно отвел глаза. Все сразу.
Вот так-то, все беды - сразу...
- Никогда не слышал, чтобы в здешних краях водились нутрии, -
задумчиво сообщил прохожий.
Уходи, мысленно взмолился Гай. Я тебя не трогал. Уходи.
Прохожий не внимал его мольбам - стоял себе спокойно и чего-то
ждал; тогда Гай пробормотал хрипловато:
- Нутрии... да вон их у меня... целый фургон.
Прохожий отошел - для того, чтобы заглянуть в открытый кузов и
удивленно - а может быть, обрадовано - хмыкнуть:
- Ого... Побег из-под стражи. Что они у тебя, зубами прутья
грызут?
Большой черный жук перебирался с травинки на листок подорожника. А
вот не буду смотреть, твердил себе Гай. Нечего мне на него... на
ЭТОГО... смотреть. Не зря болтали, что он... снова объявился. Не зря
болтали, а я думал - зря...
Прохожий оставил нутрий. По-видимому, говорить с Гаем ему было
интереснее:
- Чего нахохлился?
Жук оступился и скрылся из виду, безнадежно завалившись под
листок.
- Как тебя зовут, молчаливый?
А тебе зачем, подумал Гай и втянул голову в плечи.
- Как-как, ты сказал?
- Гай...
- Что будешь делать?
Под сидением в кабине лежал обрезок свинцовой трубы - "на всякий
случай". Нет, это совершенно неуместная мысль.
- Делать?.. Сниму штаны и полезу под мост.
- Надеешься поймать?
- Не надеюсь, - буркнул Гай в сторону.
- Хочешь, помогу?
- Нет!!
Гай вскочил, как ошпаренный. Следовало немедленно ехать прочь, но
и бросить драгоценного зверя на произвол судьбы казалось немыслимым -
а потому оставалось только откинуть крышку капота и тупо уставиться в
мотор, давая тем самым понять, что разговор окончен.
Прохожий, однако, рассудил иначе и убираться восвояси не спешил:
- А почему, собственно, "нет"?
- Спасибо, - выдавил Гай, - но не надо.
Тянулись минуты; Гай с ужасом понимал, что устройство мотора
совершенно вылетело у него из головы, мало того - сливается перед
глазами, а ведь надо как-то имитировать бурную техническую
деятельность...
- Чего ты испугался? - неожиданно мягко спросил прохожий. - Я хочу
тебе помочь. Действительно.
- Я вас не трогал, - выдавил Гай.
- Так и я тебя, собственно... ты ведь в Лур едешь? На пушную
ферму, как я понял... Где с тебя за эту крысу сдерут и штаны, и шкуру.
Так почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог?
Гай с грохотом захлопнул крышку капота:
- Потому что вы ничего не делаете даром.
Собственно, ему не следовало так вот прямо, в наглую, об этом
говорить, но прохожий, к счастью, лишь рассмеялся:
- Точно... Но вот раз ты это знаешь, то и другое должен знать: о
цене я договариваюсь заранее. Не по силам тебе цена - не соглашайся...
А обещания я выполняю. И от других, соответственно, требую того же.
И он нежно погладил висящий на шее футляр. Гай отступил на
полшага:
- У меня ничего нет.
- А чего нет, я и не попрошу... Подбрось меня до Лура, подвези, ты
же все равно туда едешь.
Гай растерялся, позволяя прохожему продолжать как ни в чем ни
бывало:
- Это даже не плата, а так, обмен услугами. Я достану тебе эту
водяную крысу, ты возьмешь меня на борт. Идет?
Гай молчал, кусая губы.
Если бы эта зараза не была такой дорогой. Если бы... батрачить
целое лето - да на эту поганую, под мостом затаившуюся тварь?!
С другой стороны, длинный-длинный день. В компании... этого.
Собственно, будь Гай поумнее - давно смылся бы, и машину бы бросил и
нутрий, так нет же - завел беседу, дурак...
- Эге-е, - укоризненно протянул его собеседник. - Ученый столичный
мальчик, а боится слухов, сплетней, сказок... Тебя какая старушка
ужастиками напичкала? Про то, что я скушаю тебя по дороге? А?
Гай сглотнул, мысленно сопоставляя разумную осторожность с
огромным искушением. Собственно, он же ничего ТАКОГО не пообещает...
- До Лура?.. И что, больше ничего? Никаких... ничего?..
- Никаких ничего, - серьезно заверил его собеседник. - Потому как
и мне поймать твою крысу несложно, прямо скажем... Давай, думай.
Гай подумал, и у него нестерпимо зачесался затылок.
- Решайся, - насмешливо наседал собеседник. - Ну?
"И упаси тебя Боже, сынок, - говаривала старуха Тина, - заводить
разговор с Крысоловом. А уж в сделку с ним вступать - все равно, что
продавать душу дьяволу".
- По рукам? - с широкой улыбкой спросил Крысолов.
- Да, - сказал Гай, не услышал своего голоса и повторил уже
громче: - Да.
Легенды о Крысолове добирались даже до Столицы, а уж в здешних
пустых и темных местах чего только на этот счет не болтали. История о
каких-то пропавших детях повторялась во множестве вариаций, но старая
фермерша Тина, в доме которой Гай вот уже третье лето снимал комнату -
эта вот фермерша предпочитала истории пострашнее. И то, что в
университетских аудиториях именовалось "актуальным фольклором" и
служило темой для семинаров - все это приобретало среди пустошей
совсем не академический, а очень даже зловещий смысл.
Все свои "правдивые истории" Тина рассказывала со знанием дела,
как подобает - глухо, монотонно, раскачиваясь и глядя в камин:
- И кого позовет эта дудочка, тот и дубовую дверь прошибет, и в
пропасть кинется, и в огонь войдет, как в реку... Мать забудешь и
невесту бросишь, ему будешь служить, пока не сотлеешь...
А в комнате сгущались сумерки, а отблески огня превращали лицо
старухи в медную ритуальную маску:
- И осела глыба, и сомкнулась щель, и говорят, что голоса их до
сих пор слышаться... Вот только слушать никто не хочет - вдруг явится
ОН и потребует свое - себе...
...Ладонь Крысолова была жесткая, вполне человеческая ладонь, и
вполне дружеское пожатие. Печать, закрепляющая договор, который, как
известно, дороже денег.
- Давай клетку, парень.
А ведь я сейчас увижу, как он это делает, подумал Гай смятенно.
- Дверцу-то прикрути чем-нибудь...
Гай поспешно закивал. Завозился с мотком проволоки, засуетился,
стараясь не глядеть, как руки Крысолова расстегивают замок на кожаном
футляре. И все равно нет-нет да поглядывая.
- Глазами-то не стреляй, иди сюда... Посмотри... какая красивая.
Никто не поверит, подумал Гай отстраненно. Никто не поверит, что я
ее ВИДЕЛ.
Флейта была действительно... красивая. Покрывающие ее лак, темный,
в мелких трещинках, казался живой кожей. Загорелой и гладкой. И
впечатление усилилось, когда флейтист провел по ней пальцами:
- И разве можно ее бояться?..
Боятся как раз не ее, а тебя, подумал Гай сумрачно.
Крысолов поднял флейту к губам.
Звук, протянувшийся над речкой, меньше всего имел отношение к
музыке. Скорее он походил на голос больного, очень старого и очень
одинокого зверя; у Гая ослабели колени.
Из-под моста без малейшего плеска возникла черная голова.
Жутковатый звук оборвался; нутрия остановилась в нерешительности,
но звук возник опять, громче и настойчивее, и беглянка направилась к
берегу, выбралась на песок, потом на траву, покорно заковыляла, волоча
мокрый голый хвост, и ошалевшему Гаю потребовался выразительный взгляд
Крысолова - тогда он опомнился и захлопнул за пленницей дверку.
- Вот и все... Ты что же, парень, и не рад?..
- Спасибо...
Крысолов протирал свою дудку цветным лоскутком; даже не глядя не
него, Гай ощущал на себе насмешливый взгляд.
- Можем ехать, - сообщил он, глядя вниз.
- Пустишь меня в кабину - или пассажиру к нутриям идти?..
Гай изобразил слабое подобие улыбки.
Дорога на Лур, прозванная Рыжей Трассой из-за постоянной,
вездесущей желтой глины, знавала и лучшие времена. Когда-то здесь было
оживленно, даже тесно, когда-то вдоль обочин толпились кемпинги и
закусочные, и любая выбоина немедленно зализывалась, словно языком;
трасса, возможно, и помнила былые дни - в отличие от Гая, который
слишком молод и тех времен не застал. Теперь дорога изменилась - можно
ехать целый день и не встретить ни человека, ни машины; за эту
возможность спокойного одиночества Гай, собственно, и любил Рыжую
Трассу.
Навстречу тянулись рощицы и перелески, холмы, поля, пустыри;
иногда попадались заброшенные кладбища со вросшими в землю крестами,
но чаще - железные скелеты придорожных строений. Иногда бросался
наутек заяц, или мелькала в траве лисья спина, паслись одичавшие козы,
меняли свою форму облака, водили хоровод дальние и ближние деревья,
неизменным оставался только горизонт. Справа петляла река, то
подбираясь к дороге вплотную, то убегая в сторону; Гай любил Рыжую
Трассу, и даже сейчас она действовала на него успокаивающе. Как
дружеская рука - не трусь, мол, обойдется...
Сначала путники ехали молча, Гай сидел, съежившийся и напряженный,
и делал вид, что целиком поглощен дорогой. Но день, как на грех, был
таким ясным и ярким, а небо таким невозможно синим, а мир вокруг так
обласкан солнцем, что все страхи и опасения постепенно выцвели,
поблекли, сделались неуместными и почти смешными. Все эти легенды,
бодро думал Гай, хороши ночью у камина, а в полдень не отягощайте меня
"актуальным фольклором", никакого, понимаете, эффекта... И, уверившись
в собственном спокойствии, Гай повеселел, перестал хмуриться и
принялся исподтишка разглядывать собеседника.
А тот сидел, подобрав под себя длинные ноги - кабина была ему
маловата - и выставив локоть в окно; совсем, казалось, забыв о Гае, о
смотрел куда-то в небо, и с лица его не сходила насмешливая,
отрешенная полуулыбка. На коленях, обтянутых защитными штанами, лежала
сумка, причем почему-то обгорелая, но не сильно, а чуть-чуть. Одна
рука Крысолова покоилась на клапане сумки, другая рассеянно
поглаживала футляр с флейтой, и при этом на мизинце вспыхивал и гас
красный камень, встроенный в колечко. В опущенное окно врывался ветер,
трепал желтые волосы Крысолова, теребил выцвевшую клетчатую рубашку,
трогал шейный платок, состроченный из лоскутков, и Гай тут только
осознал, откуда взялась эта кличка - Пестрый Флейтист...
- На дорогу смотри.
Гай вздрогнул. Покрепче ухватился за руль.
Дорога скользнула в сторону от реки, чтобы потом опять к ней
вернуться; пропылил - редкий случай! - встречный грузовик, незнакомый
водитель приветственно взмахнул рукой, Гай ответил и долго следил в
треснувшее зеркальце за удаляющимся желтым облачком.
- Тебе не скучно целый день одному в кабине? - небрежно спросил
Крысолов.
Гай пожал плечами. Вероятно, его попутчик не имел представления ни
о прелести одиночества, ни о притягательности бесконечной дороги;
объяснять что-либо Гаю никак не хотелось, и потом он только коротко
вздохнул:
- Нет.
- И не страшно? - продолжал Крысолов все так же небрежно. - А
вдруг мотор заглохнет, или там авария, или сердечный приступ?..
Впрочем, для сердечного приступа ты еще, пожалуй, молоденек.
Гай подозрительно на него покосился. Хотел сказать, что с
подозрительными спутниками путешествовать куда опаснее - но не сказал,
конечно. И не сказал, что знает Рыжую Трассу, как свою ладонь. И
вжился, как в привычную одежду. И что скука приходит, как правило, в
шумной толпе...
Среди местной молодежи Гай был безнадежно чужим, как, впрочем,
безнадежно чужим он был среди братьев-студентов. Он умел рассказывать
анекдоты и органично вписываться в попойки, он даже нравился
фермерским дочкам - но своим от этого все равно не становился. Его,
кажется, даже побаивались, и в друзья к нему никто не набивался;
правда, и обижать не обижали, потому что в драку он бросался не
раздумывая и дрался так, как дерутся загнанные в угол звери. И даже
парни покрупнее, посильнее и позадиристей предпочитали с ним не
связываться - "этот, который... бешеный, ребя, ну его..."
Горластой вечеринке - и даже в компании юных девушек - Гай
предпочитал общество старой Тины; сидел, уставившись в огонь, слушал и
молчал, истории заканчивались - а он все молчал, и даже старуха
понимала тогда, что человек этот не здесь, а где - она догадываться не
пыталась...
Гай вздрогнул. Крысолов больше не смотрел в небо, а искоса
разглядывал его, Гая, и от этого взгляда ладони, лежащие на руле,
вспотели.
- Как ты очутился на этой дороге? - спросил флейтист негромко,
будто бы сам у себя.
Гай захлопал ресницами:
- Работаю... Ну, работаю. Работаю, а что?..
- Ничего, - Крысолов хмыкнул, как бы с досадой. - работай себе...
В городе что нового?
- Ничего, - эхом отозвался Гай и тут же испугался, как бы его
ответ не прозвучал издевкой. - ну, студенты там... бунтуют...
- А ты? Не бунтуешь, ты же студент?
А ты все знаешь, подумал Гай тоскливо. И буркнул сквозь зубы:
- Мне некогда. Летом не заработаю - чего зимой жрать-то?..
- С голоду умрешь, что ли?
Крышу кабины задела ветка, потом еще одна. Дорога сузилась и
нырнула в маленькую рощу.
- Тебе что, больше негде подработать? Все-таки студент блестящего
университета...
- Что сейчас блестит... - пробормотал Гай угрюмо. - Ничего не
осталось... блестящего...
- Да репетитором бы нанялся... несложно и пристойно, а здесь...
пыль глотаешь...
- Здесь лучше.
- Объясни.
Гай разозлился не на шутку. Вот прицепился, клещ, ничего не было в
договоре о том, что он будет болтать всю дорогу...
- Платят хорошо, - выдавил он неохотно. Передохнул и добавил
совершенно неожиданно для себя: - И потом, я отсюда родом.
Нет, ну что за сила дернула за его неболтливый, в общем-то, язык?!
Крысолов хмыкнул. Поерзал, устраиваясь поудобнее:
- Ой как интересно... Из Лура?
- Из Косых Углов. Это западнее.
- Смотри ты, совсем ведь рядом... К родителям ездишь?
Гай хотел соврать, но не решился:
- Нет.
Этим "нет" он изо всех сил попытался поставить жирную точку;
Крысолов, однако, плевать хотел на все знаки препинания.
- Нет? Но родители живы, надеюсь?
- И я надеюсь, - пробормотал Гай устало.
- Да где же они у тебя?
- А кто его знает...
И снова они молчали, но Крысолов не отводил взгляда, смотрел на
Гая, и сквозь Гая, и внутрь Гая, в самое нутро, и тот не выдержал
наконец:
- Ну не хочу я говорить! Причем тут... Мы что, об этом
уговаривались? "За жизнь" рассказывать - уговаривались, да?!
- Не кричи.
Гай осекся. Фургончик, пискнув тормозами, остановился у обочины;
Гай стискивал зубы, ему казалось, что он - закупоренный кувшин со
жгучим содержимым, и печать во-вот слетит, потому что нечто,
наполняющее сосуд по самое горлышко, поднимается и растет, и просит
выхода...
Его распирали слова. Он как мог сдерживался - но слова стояли уже
у самого горла.
- Ну... Да ладно, не держи себя. Я слушаю, парень.
И, как ребенок, на чье плечо легла рука неумолимого взрослого, Гай
начал, сперва медленно и запинаясь, а потом все быстрее и проще, и
даже с неким странным облегчением:
- Ну... мать моя родом из столицы. Двадцать лет назад там была
заварушка, еще самая первая... А она на вид была явная северянка, а к
северянам относились что ни день, то гаже, ей пришлось бежать... В
Косых Углах она как раз и осела. А отец тоже был пришлый, из
предгорий, там ему видение было или что-то в этом роде, что он
человечество должен... спасать... И когда я родился, отца уже и близко
не было - предназначение у него... штука суровая, на месте не
посидишь... Он пошел творить благо, мать осталась одна, и ей, я думаю,
туго пришлось, и я, как говорили, потому только выжил, что родился уж
больно здоровущим, килограммов на пять. Я очень долго себя не помню, в
пять лет - не помню, в семь - не помню еще... А потом появился Иль.
Он был... ну, вообще-то он был рыжий. В дом войдет - будто факел
внесли... Он тоже когда-то бежал из Столицы, потому что северяне -
северянами, а рыжих тогда не то что не любили - лютой ненавистью,
будто это они во всем виноваты... И вот он прибился в Косые Углы и
стал мне вместо отца. И мать при нем успокоилась, повеселела, орать
перестала... на всех... Кем он был в Столице - не знаю, он молчал...
но уж был он не из простых, это точно. Выучил меня грамоте, сказки
сочинять... Кораблики в лужах, змеи какие-то воздушные, с хвостами,
как у драконов, и все говорил, говорил - чужие страны, лето круглый
год, а в других круглый год зима... Я с ним был, как в крепости, и
мать с ним была, как в крепости, он пах табаком, но не сильно, а
приятно, он мало курил... У него был шрам над левой бровью. Он каждое
утро мылся в бадье, даже в холода, и меня приучил... И он был очень
добрый...
Гай замолчал. Старые, забитые в дальний угол памяти, запретные
воспоминания все еще имели над ним власть.
- А потом?
Гай проглотил комок в горле:
- Потом мы поехали на ярмарку, там мальчишка стянул у кого-то
кошелек, а его поймали... мальчишку... И забили ногами до смерти. То
есть они только начали его бить, а тут Иль стал белый, как стенка,
даже веснушки... пропали. И... кинулся отбивать того... пацана. А ведь
рыжий, рыжих все ненавидели... и до сих пор. Ему бы в тени
держаться... внимания к себе... А он кинулся. И они его тоже забили -
много, целая толпа, и женщины, и все хотели пнуть, когда привезли
домой, то только по волосам и... узнали.
Стояло безветрие.
Солнце подернулось дымкой, и с запада на него ползло, надвигалось
нечто зловещее и серое; в кузове тихонько возились нутрии.
- И сколько тебе было лет?
- Десять.
- Ты точно все помнишь?
- А что мне еще помнить? - Гай даже засмеялся, правда, не особенно
весело. - Уж то, что было потом, помнить совершенно незачем. Мать
после похорон неделю молчала, потом собрала вещички, меня - и вперед,
к черту на кулички, в веселый город Гейл... Сперва чуть с голоду не
померли, потом мать устроилась на работу и стало полегче. А еще потом
в одночасье разбогатели, у матери завелась куча платьев, она по
нескольку дней... короче, не было ее. Потом она отдала меня в пансион,
что-то вроде привилегированного приюта; вот тут-то мне стало совсем
кисло, я сбежал раз - вернули и выпороли, я сбежал два... Не знаю, чем
кончилось бы, но мать снова осталась без гроша, бросила прежнюю
работу, переехала со мной в предместье... И я очутился в бесплатной
школе для бедных. А там был учитель Ким.
Он был... ничего в нем не было рыжего, он лысый был, совсем, как
колено, но это был первый человек, который напомнил мне Иля. Жил при
школе... Глобус с дырой в боку. Пыль... книжная, она не просто пыль,
она будто... будто время слежалось. Собственно, если бы не учитель
Ким, черта с два мне быть в университете. У него была дочка... Ольга.
Она писала стихи, то есть не писала, а они из нее лезли. Ночью
проснется, плачет, дрожит, температура... тридцать восемь... пока не
запишет. Запишет - все... Она их потом жгла. И рвала, а они все равно
ее мучили, она мне говорила - ну что это, может я ненормальная...
Гай остановился. Перевел дыхание; сумерки, щель в обветшавшем
заборе, а за щелью бледное лицо, серый глаз, круглый, как глобус, в
обрамлении светлых коротких ресниц...
Ну что за странное существо. Платьице серенькое, как глаза... И
шея такая тонкая, что страшно коснуться - вдруг переломишь... Тень,
просто тень, серая ночная бабочка на дне белой фарфоровой чашки,
живая, даже, кажется, теплая, безбоязненная...
Гай оперся локтями о руль:
- Ну, а потом ее изнасиловали в темном углу двое парней с
лесопилки. Соседи узнали, ославили шлюхой... Те парни - она даже лиц
не запомнила... Они же наемные, сегодня здесь, а завтра след
простыл...
Он криво улыбнулся. Те ли, другие - побить его успели; он помнил
исступленную жажду крови, когда, ввалившись в деревенский кабачок,
сгреб за грудки первого попавшегося верзилу - ведь это он, он! - и
приложил мордой об стол, и что было потом, и как он не чувствовал
боли, и как кулаки стесались до мяса, а он все выплескивал ненависть и
жажду возмездия, пока, наконец, мир не сжался до размеров ладошки и не
померк...
- Короче говоря, учитель с дочкой уехали. Потому как... ну, она
даже на улицу не могла выйти. Они уехали, адрес... сперва писали,
потом... ну, неразбериха была. Потерялись...
Гай потупился. Вздохнул:
- Вот тут-то мать... встретила свою большую любовь. Я, по счастью,
уже большой был. Все понятно... я никогда не смел бы... никогда в
жизни... ну... осуждать.
Он замолчал. Наваждение закончилось так же внезапно, как и
началось - теперь он был пуст. Пустой сосуд, гулкий, спокойный, и даже
дно уже успело высохнуть...
А ведь все это не то что для чужих ушей - это для собственных
досужих воспоминаний не предназначено!.. Обрывки и отрезки - да,
вспомнятся иногда, ничего с этим не поделать, но чтобы так
последовательно, будто на бумаге, не то исповедь, не то мемуары, вот
черт...
Он сжал зубы, удерживая раздражение:
- Да уж. Развлек я вас, да?.. А вот все это враки, на самом-то
деле я побочный сын герцога, подброшенный в пеленках с гербом... к
стенам монастыря. А ведь в пеленки с гербом - в них тоже писают и
это... какают, короче. И герб от этого... страдает. И мой августейший
отец...
Он осекся. Собеседник молчал; Гай посидел, опершись локтями о
руль, потом сказал совершенно спокойно:
- Мой августейший отец лекцию читал в университете. В прошлом
году. "Пути спасенья". Вот я его и увидел... Хорошо, что я запомнил,
как его зовут. Даже, дурак, подойти хотел... Потом, слава Богу,
вразумился и раздумал. И даже не напился по этому поводу...
принципиально.
Он хохотнул. Когда человек смеется - он не выглядит жалким; во
всяком случае, если он смеется хорошо, натурально, искренне. А вот
искренности-то Гаю и не хватило, смех застрял у него в горле, потому
что он - вспомнил.
Именно в тот день - когда он "принципиально не напился" - Гаю
приснился впервые этот знаменательный сон.
Ему снилось место, где он никогда не бывал - не то город, не то
поселок с уродливо узкими и кривыми улочками, а над ними серым брюхом
нависали слепые, без окон, дома. Небо над городом было неестественно
желтым; под этим желтым небом его, Гая, волокла безлицая толпа,
волокла с низким утробным воем, и он знал, куда его тащат, но не мог
вырваться из цепких многопалых рук, но страшнее всего было не это.
Страшнее были моменты, когда в толпе он начинал различать лица;
выкрикивала проклятия мать, грозил тяжелой палкой учитель Ким,
скалились школьные приятели, мелькало перекошенное ненавистью лицо
старой Тины - и Ольга, Ольга, Ольга... Гай пытался поймать ее взгляд,
но слезы мешали ему видеть, он только пытался не свалиться толпе под
ноги.
А толпа волокла его, выносила на площадь, посреди которой торчал
каменный палец; Гай чувствовал, как впиваются в тело железные веревки,
не мог пошевелиться, привязанный к столбу, его заваливали вязанками
хвороста выше глаз, и он просыпался с криком, от которого соседи по
комнате вскакивали с постелей...
Сон повторялся. Приходил то чаще, то реже, обрастал новыми
подробностями, уходил и забывался, возвращался снова вопреки надежде,
и не помогали ни травы, ни заговоры, ни отчаянные усилия воли...
Пальцы его на руле свело судорогой.
- Вспомнил? - негромко спросил его спутник.
Гай мельком взглянул на него - и отвернулся.
Что "вспомнил"? Что за интерес в чужих потаенных воспоминаниях?
- А вот про это, пожалуй, не спрашивайте, - проронил он, глядя на
собственные ладони, белые и непривычно мозолистые. - А вот об этом я,
пожалуй, и не скажу...
- Да и не надо, - неожиданно легко согласился его спутник. - А
погодка-то портится... Поедем?
Гай посмотрел на часы, вздрогнул:
- Ох ты елки-палки...
И завел мотор.
Налетел ветер, рыжая пыль взвилась столбом; Крысолов убрал локоть
из окна и поднял стекло. Солнце пропало; Гай сидел за рулем, желая
слиться с машиной, стать машиной, ничего не знать и не помнить, кроме
биения мотора, запаха бензина, мелких камушков, щекочущих шины, и
крупных, остающихся между колесами, и выбоин, от которых вздрагивает
кузов...
- Не гони так, - попросил Крысолов. - Не жалко меня - пожалей
своих нутрий.
Ну я и дурак, думал Гай, все крепче сжимая зубы. Ну я и кретин...
И как это он меня так легко раскрутил?!
- Ну и дорога, надо сказать, - тут Крысолов чуть не ударился
головой о крышу кабины, - ну и водитель, надо сказать, адский... Ты
имел в виду, что вот именно за это тебе прекрасно платят? И набор,
вероятно, по конкурсу, охотников полным-полно?
- Нет, - выдавил Гай.
- Что, никому деньги не нужны?
Да что ж он не отстанет никак, подумал Гай почти жалобно. Ну чего
ему еще надо-то?..
- Дорога, сами видите... Никому не охота по этой дороге... да еще
мимо... ну, места такие. Мимо Пустого Поселка...
Крысолов заметно оживился:
- Пустой Поселок? Парень... словесник, филолог, фольклорист.
"Актуальный фольклор в его саморазвитии", а? Купи у меня тему, дешево
возьму, а хочешь, бери бесплатно, "глубокие исследования молодого
ученого", "юноша, вам уже готово местечко в аспирантуре"...
Гай прерывисто вздохнул. Ладно, смейся.
- Шагающие деревья!.. - продолжал потешаться Крысолов. -
Гигантские пауки! Летающие кровососы! Ползучие запальцеукусы!.. Нет,
серьезно? Ты мне про Пустой Поселок - в порядке лекции или ты в это
веришь?..
Гай хмыкнул. Комичность ситуации заключалась в том, что самым
яркий представитель "актуального фольклора" ехал с ним в одной машине.
- Ладно, - отсмеявшись, сказал флейтист. - Хорошо... Пустой
Поселок. А что в нем страшного?
Гай молчал. Смотрел на дорогу.
- Пустой - ну и пустой себе... Ты вроде бы пустоты не боишься?
Гай зябко повел плечами. Про Поселок говорили всякое, и так
живописно, что, не будь у Рыжей Трассы объездного рукава - нет, никто
бы не сел здесь за руль. И он, Гай, не сел бы...
- Нет, парень, ну серьезно... ты в Пустом Поселке бывал?
Гай поперхнулся. Крысолов пожал плечами:
- Сам же говорил - "мимо езжу!" Он же на дороге лежит, неужто не
бывал?!
- Прямая дорога, - наставительно сказал Гай, - не всегда самая
короткая.
Теперь поперхнулся Крысолов:
- Да? Ну-ну... "Этот парень был смышлен, он не перся на рожон...
Этот парень был смельчак, не мечом, а не речах"...
Гай тяжело вздохнул. Крысолов шутил, смеялся и подтрунивал, и
поводов для беспокойства вроде бы не находилось, но в Гаевой душе
зашевелились почему-то все прежние страхи; совершенно в соответствии с
его душевным состоянием на небе сгустились тучи. День съежился,
навалилась предгрозовая темень - и в этот самый момент впереди
показалась развилка.
Старая дорога, не меняя направления, углублялась в лес и терялась
за стволами; новая круто сворачивала вправо, к реке, намереваясь
втиснуться между кручей и берегом, пробежаться по самой кромке и
избавить путника от пути через Пустой Поселок. Гай решительно свернул.
За окном мелькнул дорожный указатель; далекая вспышка выхватила из
мути трудноразличимую надпись "Объезд". Крысолов вдруг тихо засмеялся,
и от этого смеха Гаю сделалось не по себе.
- Славный ты парень, - сообщил флейтист, все еще смеясь. - Хочешь,
легендочку подарю? Украшеньице актуального фольклора? Про Того, кто
живет под землей, и питается исключительно путниками. Объявится где
попало, схватит жертву за что придется - и тянет, туда, под корни,
глубоко-глубоко... И рытвины от него остаются - ну точно как от
экскаватора... Не слыхал?
Земля вздрогнула.
Не гром - и молнии-то не было, глухой подземный грохот; фургон
подскочил, на мгновение оторвав от земли передние колеса.
Тормознув, Гай едва не высадил лбом стекло.
- Легче, парень!.. - Крысолов еле успел подхватить свою сумку.
- Что это? - выдохнул Гай. Крысолов улыбался - от уха до уха:
- Подземная тварь дебоширит, по всему видать... А что, страшно?
Гай ощущал вкус собственной слюны. Противный, надо сказать.
Металлический.
- Все бы вам насмехаться, - сказал он глухо.
Крысолов поднял длинный палец:
- Запомни раз и навсегда. В моем обществе если чего-то бояться...
ну, разве что меня. Остального бояться глупо, а я к тебе расположен...
по-дружески. Следовательно, мой юный водитель в безопасности,
следовательно, поедем, не век же здесь торчать, сейчас будет дождь...
И он подмигнул. И, будто желая подтвердить его слова, совсем
неподалеку хлестанула молния и грохнул, расползаясь по небу, гром.
...Это был коротенький участок дороги, где ее прижимала к реке
почти вертикальная глинистая стена, усыпанная, как изюмом, пятнышками
стрижиных норок; теперь стрижи носились над бесформенной грудой камней
и глины, которая была когда-то частью этой стены и которая завалила
дорогу от обочины к обочине, не оставляя ни малейшей лазейки не то что
для фургона - для бульдозера.
Гай соскочил на землю.
В потемневшую реку скатывались камушки; о возможности обвала
говорено-переговорено, но укреплять стену - безумно дорого, да и
зачем, не так часто тут проезжают... Ну, пару грузовиков в день, ну,
мальчишка на фургоне с нутриями...
Гай поежился, воочию увидев, как кусок дороги под колесами
оползает в реку, как вода выдавливает стекла... собственно, ему и
выплывать было бы незачем. Потому что если за одну нутрию он еще в
состоянии заплатить, то за десять, да еще с машиной...
Впрочем, ничего страшного. Обошлось; Гай перевел дыхание,
жизнерадостно обернулся - и только теперь вдруг понял.
Крысолов сидел в кабине. Молчал, смотрел, обнажая в улыбке
великолепные белые зубы.
Вот так. Вот так одно обещание, данное в надежде на легкий исход,
оборачивается... совершенно другим обещанием. Думать надо было раньше,
теперь плачь-не плачь...
Да черт с ней, с нутрией поганой!.. Да жила бы под мостом,
заплатил бы Гай, не облез бы...
Он что обещал-то?! СЕГОДНЯ доставить пассажира В ЛУР? А как он
доберется, если дорога закрыта? Через ПУСТОЙ ПОСЕЛОК?!
Хлынул ливень.
Ливень долго ждал этого момента и теперь едва не захлебывался от
злорадства; рубашка вымокла сразу и противно прилипла к телу, вода
текла по волосам и заливалась за шиворот, бесновался ветер, ноги
разъезжались в рыжей грязи, капли лупили по щекам, скрывая от
посторонних глаз постыдные, злые слезы.
- Зачем? - спросил он у Крысолова. - Что я вам сделал? И зачем так
сложно - не проще сразу шею свернуть?!
Губы Крысолова дрогнули, Гай скорее увидел, чем услышал - "Садись
в машину".
И не сдвинулся с места - стоял, чувствуя, как сбегают по спине
холодные ручейки дождя.
- Садись в машину, - повторил Крысолов, и Гай понял, что не
ослушается. Кишка тонка - противиться ТАКИМ приказам.
Он медленно взобрался в кабину, на свое место; вода лилась по
стеклам, закрывая мир, а Гаю и не хотелось на него смотреть - он
скорчился, обняв мокрые плечи мокрыми руками.
- Ну-ка, посмотри на меня, - негромко велел Крысолов.
Гай согнулся сильнее.
- Посмотри на меня.
Гай повернул голову - с трудом, как шайбу на заржавевшей резьбе. И
уставился на футляр с флейтой.
- В глаза.
Над машиной ударил гром - кажется, над самой крышей. Крысолов взял
Гая за подбородок:
- Посмотри мне в глаза.
Гай рванулся, высвободился и отчаянно, с куражом самоубийцы глянул
прямо в узкие, зеленые, бьющие взглядом прорези.
Ничего не случилось.
По крыше кабины молотил дождь, казалось, прошло пару лет, прежде
чем Крысолов сам, первый отвел взгляд, и тогда Гай обессиленно
откинулся на спинку кресла, и зажмурился, понемногу расслабляясь.
- А теперь послушай меня, - тихо начал флейтист. - Я не истребляю
студентов и не охочусь на сезонных водителей. И вряд ли силы земли и
неба объединились, чтобы восстать против прибытия в Лур десятка
нутрий... Никто не собирается сживать тебя со свету. Раньше, чем ты
это поймешь, нет смысла разговаривать.
Крысолов выжидательно замолчал; Гаю было холодно, мокрая одежда
липла к телу, кураж прошел, оставив после себя озноб и обморочную
слабость.
Флейтист вздохнул. Открыл сумку, вытащил плоскую металлическую
флягу и доверху наполнил граненый колпачок:
- Выпей.
- Не хочу.
- Не будь дурачком... Это не яд. Выпей.
Гай принял колпачок, едва не расплескав густую темную жидкость;
обреченно опрокинул напиток в рот, захлебнулся и закашлялся. На этом
неприятности, по счастью, закончились - по телу стремительно разлилась
волна спокойного тепла, горячо вспыхнули уши и моментально высохла
рубашка.
- Паниковать будешь? - серьезно осведомился Крысолов.
- Нет, - отозвался Гай, не очень, правда, уверено.
Ветровое стекло, омываемое потоками дождя, совершенно перестало
быть прозрачным. Щетки-очистители и не думали бороться - замерли,
безвольные, будто мокрые усы недавно издохшего жука.
Зачем я ему, думал Гай под непрерывный грохот грома. Именно я.
Вроде как муравья взяли на ладошку, их сотни тысяч, в муравейнике, но
попался именно этот, вот повезло... А может, побалуется - и
отпустит?..
Крысолов смотрел, и совершенно ясно было, что ни одна Гаева мысль
не умеет от него укрыться, Гай сидит перед ним совершенно понятный,
как деревенский дурачок, как открытый букварь; ответом на косой
насупленный взгляд снова была улыбка - ряд великолепных, первозданно
блистающих зубов.
- Смешно? - спросил Гай глухо. - Вы серьезным вообще не бываете?
- Бываю, - добродушно отозвался Крысолов. - Но это зрелище не из
приятных.
Гроза выдыхалась.
Гром не стрелял больше, как пушка, гром устало ворчал из-за реки,
которая, наоборот, раззадорилась, раздулась и вообразила себя могучим
потоком. Ливень сделался дождиком, дорога превратилась в сплошное
желтое месиво.
- Что теперь? - поинтересовался Гай угрюмо.
- Теперь... - Крысолов рассеянно почесывал бровь. - теперь... Ты
сумеешь здесь развернуться?..
Дождь прекратился вовсе.
Машина то и дело пробуксовывала, Гай с ужасом думал о заглохших
моторах и увязших колесах - что тогда, во исполнение обещания, на
плечах его тащить?!
- Послушай, парень... Так называемый "актуальный фольклор" - ты
действительно думаешь заняться всерьез? Или просто случайно - старуха
сболтнула, воображение заработало... А?
Гай вздохнул.
- Я вот к чему все это веду - история есть одна, как раз о здешних
местах история, очень любопытная - и ты ее не знаешь. На что спорим,
что не знаешь?..
- Дорога плохая... - пробормотал Гай устало. - Разрешите, я
сосредоточусь.
- Сосредоточься... Я же тебе не мешаю. Я просто чинно-благородно
рассказываю историю... Вот, вообрази, много сотен лет назад в здешних
краях свирепствовала эпидемия. Одни селения вымирали полностью, другие
в ужасе разбегались... гибли в поле, гибли от зверей, от голода... Ты
сосредоточься, сосредоточься, считай, что я сам себе рассказываю... Ну
и вот, в одном селении появился человек, который придумал лекарство.
Не вакцину, о вакцине тогда еще речи идти не могло... Но тот парень
был учеником знахаря, травником, да вообще талантливым ученым -
составил некое зелье, причем совершенно интуитивно... И вот, он
вылечил-таки половину поселка, хотя и своей шкурой, надо сказать,
рисковал... Страх, отчаяние, измученные темные люди... Да, смелый был
парень. И упрямый. И сделал свое дело - тот колокол, что звонил у них
по умершим... день и ночь звонил... колокол замолчал наконец. И
настало время благодарности...
Гай не отрывал глаз от дороги. Гай старательно объезжал размытые
дождем выбоины - но слушал, слушал со все большим напряжением, и
потому повисшая длинная пауза заставила его переспросить:
- Отблагодарили?..
- Да. Еще как. Они объявили его колдуном. А знаешь, как во все
времена поступали с колдунами?
- Хорошо с ними не поступали...
- Да уж. Чего хорошего в смолистом пятиметровом костре.
Машина подпрыгнула, попав колесом на камень.
- Они хотели его сжечь?
- Хотели. Хотели и сожгли, будь уверен, потому что они тоже были
люди обстоятельные, с характером, и любили доводить дело до конца.
Гай молчал. Ему почему-то сделалось очень грустно. Прямо-таки
тоскливо.
- Сказка произвела на тебя впечатление?
Машину тряхнуло снова.
- Нет, - сказал Гай медленно. - Сказки справедливы. В сказке было
бы - пациенты поклонились спасителю в ноги и назначили его князем... А
то, что вы рассказали, скорее похоже на правду.
- Какая разница, - усмехнулся Крысолов. - Все это было так
неимоверно давно...
- Все это повторяется много раз, и причем совершенно недавно, - в
тон ему отозвался. - Со спасителями... поступают именно так. Впрочем,
что я вам рассказываю, вы же лучше меня знаете...
- Слушай, ну ты мне нравишься, - сказал Крысолов совершенно
серьезно. - Кстати, тот парень, про которого речь, был совершенно
молодой. А выглядел еще моложе своих лет - но не ребенок, чтобы
жалеть. И не старик, чтобы проникнуться уважением... И он был не
местный. Пришлый; кто знает, если бы он вырос среди сельчан - может
быть...
Гай осторожно на него покосился:
- А вы так говорите, будто видели его своими глазами.
- Да я ведь тоже в некотором роде... фольклорист. Так,
останови-ка.
Гай вздрогнул - за разговорами они подъехали к развилке; солнце
пробивалось сквозь редеющие облака, и мокрая трава вспыхивала сочными,
цветными огнями.
- Вы потащите меня в Пустой Поселок, - Гай не спрашивал, а просто
сообщал.
- Да.
- Не надо...
- Послушай, мы ведь обо всем договорились, да?.. Идем-ка, покажу
тебе одну вещь.
Крысолов легко соскочил на землю, и Гай последовал за ним - через
"не могу". Воздух и солнце - потрясающий коктейль, в другое время Гай
вздохнул бы полной грудью и глупо улыбнулся, он и теперь поддался
обаянию этого дня - на секунду, не больше...
- Сюда, - позвал Крысолов.
Он стоял в двух шагах от того, что Гай привык считать дорожным
указателем. На самом деде это был двухметровый древесный пень с
приколоченной к нему трухлявой доской.
- Читаем, - торжественно объявил флейтист. - Что тут написано?
Надпись масляной краской, гласившая "Объезд", была теперь ярко
освещена полуденным солнцем. Корявая стрелка отправляла путника к
завалу из камней и глины - там, на берегу, где носятся потревоженные
стрижи...
- Здесь написано, - глухо сказал Гай, - что не следует соваться,
куда не следует.
- Хорошо, - сказал Крысолов с видимым удовольствием. - Не следует,
стало быть, куда не следует, и следовать никак не может... Кто
поставил этот указатель?
Гай коснулся столба кончиками пальцев. Растрескавшаяся кора была
мокрой.
- Смотри, - вкрадчиво улыбнулся Крысолов.
Гай отдернул руку.
Мертвый указатель ожил. Сперва показалось, что он покрылся
сплошным слоем суетящихся насекомых, но на влажной коре не было ни
муравьишки - просто столб стремительно молодел. Будто кинопленку в
ускоренном темпе пустили назад; исчезла надпись, сделанная белой
масляной краской, проступила другая, сделанная желтой, и еще одна -
снова белой, и еще... Спустя несколько секунд "Объезд" исчез вовсе, а
из трещин, щелей и пятен выступила совершенно другая надпись, темная,
не очень четкая, на незнакомом с первого взгляда наречии.
- Ну, парень, ты ученый человек, без пяти минут бакалавр... Читай.
- Я не... - начал было Гай и осекся. Он понял, на каком языке
сделана надпись - на его родном. Чуть не тысячелетней давности.
Запах аудиторий. Профессор-филолог, плакаты и схемы,
словосочетания, выводимые мелом на доске...
Гай был неплохим учеником. Только не мог предположить, что вот так
придется применять свое умение.
- "Прохожий, - начал он дрогнувшим голосом. - Ты вступаешь на
землю общины..." Тут название.
- Какое? - спросил Крысолов все так же вкрадчиво.
Морщась от напряжения, Гай прочитал:
- "Горелая..." Вроде, Горелая Колокольня. Не, Горелая Башня...
- Браво! - флейтист в восторге обнажил белые зубы. - тебе это
название ничего не говорит?
Гай поморщился. По дну его памяти прошла слабая тень - но
внезапное озарение помешало ей пробиться наружу. Новая мысль была
сильнее.
- Мне кое-что говорит другое, - сказал он медленно. - Судя по
знакам, тексту около тысячи лет.
- Чуть меньше. Но где-то так.
- Ну? - Гай выжидательно поднял глаза.
- Ну? - Крысолов, похоже, не понял.
- Так какое дерево столько простоит?! Тут камни крошатся, не
говоря уже о людях, которые и знать позабыли... А трухлявый пенек
ничего себе стоит, а?
Крысолов расхохотался. Долгую минуту гай, насупившись, наблюдал за
его смехом.
- Ох... молодец. Здраво рассуждаешь, и логика твоя безупречна...
Указатель за долю секунды вернулся в прежнее свое состояние; Гай
отшатнулся.
- А теперь скажи мне, юноша, - голов флейтиста разом посерьезнел.
- Знаешь такое слово - "проклятие"?
Гаю снова сделалось холодно.
- Вижу, что знаешь... Что, ты думаешь, долговечнее - деревяшка или
проклятие?
- Проклятие, я думаю, - отозвался Гай хрипло.
- И правильно думаешь, - Крысолов помолчал, потом улыбнулся снова,
и Гай почти обрадовался этой его улыбке. - Ну что, теперь поехали?
Гай обернулся и посмотрел на дорогу, уводящую в лес.
Она была живописна. Она была очень мила, эта дорога, в пятнах
солнца и тени, удобная, гладкая, почти без рытвин, широкая, отличная
дорога...
- Вы не передумаете? - спросил он одними губами.
Его спутник с улыбкой покачал головой.
- Что ж, - сказал Гай почти неслышно.
В последний момент у него мелькнула мысль о том, что будет, если
посреди леса обломается машина; толку от этих дум не было никакого -
потому что не было выбора, и потому, что первые ветви уже сомкнулись
за спиной.
Конечно же, ничего страшного в этом лесу не было. Разве что густ
он был чрезвычайно, ну прямо неестественно густ, и, конечно, темноват.
Ни полянки, ни тропинки - дорога, узкая и прямая, и ненормально
гладкая - ни дерево не решится упасть, ни кустик не выберется за
невидимую черту, чистая дорога, будто каждую ночь тут в поте лица
вкалывают дорожные рабочие...
Гай поежился. Ему привиделись лесовики, зеленые и лохматые, с
лопатами, с сигаретами в растрескавшихся деревянных губах...
Он криво усмехнулся. Чем мучиться всякий раз на Рыжей Трассе - не
проще ли лесочком, напрямик, по этой приятной во всех отношениях
дороге... Господи, о чем он думает?!
Он едва успел затормозить - дорогу перебежала мелкая зверушка,
вроде хорька.
Беспечные твари, думал Гай, снова давя на газ и всматриваясь в
обочины, беспечные твари живут непугано и не думают ни о каком
проклятии... А при чем тут я?! Ладно, пусть страна эта проклята оптом,
целиком, и все мы виноваты... Не то. Проповеди оставим отцу. Горелая
Башня, вот... В любом селении была каланча, колокольня, сторожевой
пост... Хм, в лесу? А был ли лес? Пожар... Каланча горела, может быть,
вместе с поселком... Отсюда название. Горелая Башня.
- Кстати, - сказал вдруг Крысолов. - Возвращаясь к истории о
неудачливом лекаре... Ты не хотел бы знать, что стало потом с его, гм,
пациентами?
- Хотел бы, - медленно отозвался Гай. - Хотел бы... знать.
- Видишь ли... Случилось так, что их поступок не простился им. И
они... короче, были наказаны.
- Кем? - спросил Гай машинально. И тут же прикусил язык; Крысолов,
усмехаясь, опустил стекло и с удовольствием оперся на него локтем.
- Что же, - осторожно начал Гай, - к ним снова пришла болезнь?
- Болезнь не пришла, - отозвался Крысолов небрежно. - Они сами
отправились... да, гуськом отправились в одно место. Про место я тебе
рассказывать не буду - но, поверь, лучше бы им просто умереть.
Крысолов выжидательно замолчал. Гаю показалось, что он, мальчишка,
без спросу заглянул в темный колодец, и оттуда, из бездны, на него
дохнуло таким холодом и таким ужасом, что руки на руле помертвели.
- Их позвали, и они пошли, - медленно продолжал Крысолов. - Как ты
думаешь, жестоко?
- Не мне судить, - с усилием выговорил Гай.
- Не тебе, - жестко подтвердил Крысолов. - Но я спросил сейчас
твоего мнения - будь добр, ответь.
- Они были темные, бедные... люди, - с усилием выговорил Гай. -
Ослепленные... невежеством.
Он мельком взглянул на Крысолова - и замолчал, будто ему заткнули
рот. Ему совершенно явственно увиделось, как из глаз Пестрого
Флейтиста смотрит сейчас кто-то другой, для которого глаза эти -
только прорези маски. Наваждение продолжалось несколько секунд - а
потом Крысолов усмехнулся, снова стал собой, и Гай увидел, как на лбу
у него проступил незаметный прежде, косой белый шрам.
- Что же, ты их оправдываешь? - с усмешкой спросил Крысолов.
Гай заставил себя не отводить взгляда:
- Я... не оправдываю. Но так ли они виноваты... как велико...
по-видимому... наказание?
- "По-видимому", - с ухмылкой передразнил его Крысолов.
Зависла пауза и длилась долго, пока фургончик, еле ползущий, не
въехал в обочину.
- Не дорогу смотрел бы, - сказал флейтист сварливо, и Гай
опомнился.
Они ехали и час, и другой; лес не менялся, и в нем кипела жизнь:
кто-то хлопал крыльями, кто-то метался через дорогу, кто-то шуршал
кустами, охотился, спасался, кто-то песнями подзывал подругу. По
стволам плясали блики высокого солнца, но не один из них, как ни
пытался, не мог добраться до земли. По крыше кабины время от времени
молотили ветки, а Крысолов сидел, выставив локоть в окно, и вот уже
минут сорок напевал городские песенки десятилетней давности, и снабжал
их комментариями, и мешал Гаю думать, и в конце концов добился своего
- Гай смеялся.
Сперва он хмыкал, стараясь удержать губы ровными, как линеечка;
потом стал отворачиваться и хихикать и, наконец, сдался, расхохотался
до слез, не умея уже ни размышлять, ни бояться, полностью отдаваясь
чуть истеричному веселью и то и дело рискуя разбить машину. Кто бы
сказал ему накануне, что на подступах к Пустому Поселку он будет
ржать, как невоспитанная лошадь?!
От смеха проснулся голод, ранее заглушаемый страхом; я не боюсь,
думал Гай удивленно. Я не боюсь и хочу жрать - стало быть, я либо
храбрец, либо совсем отупел... Обедать, обедать, обедать!!
Отвечая на его мысли, впереди мелькнул просвет. Через минуту в
полумраке леса встал вертикальный солнечный столб - показалась первая
на их пути п...
