Игорь Иванович Гарин. Век Джойса
страница №8
...на отвечает на этоеще большей восприимчивостью к жизни: наши драгоценности - внутри нас, а не
вовне. Это легко осознать, читая Джойса. Постижение мира и духа.
Субъективизм как высшая объективность внутренней жизни - такой он видит
новейшую культуру. Субъективизм каждого из нас, в котором и которым мы
живем. Он тоже живет им, но, в отличие от других, превращает его в
искусство.
Ошарашивающее богатство внутреннего мира, правда человеческих
отношений, глубина чувств, страстное размышление о жизни, - скажет Эзра
Паунд. Шозистскому реализму, кичащемуся своей тождественностью миру, в
лучшем случае удавались натюрморты, но не жизнь духа. Стерн, Достоевский,
Толстой, Флобер, Ибсен приоткрыли шлюзы души, Джойс обнажил ее, убрав все
преграды. После Августина, Паскаля, Киркегора подобной страстности, - нет,
одержимости, - не ведал никто.
Работа над Героем Стивеном - Портретом художника (оба названия
предложены братом Джеймса) началась в январе 1904-го, то есть еще до первых
рассказов сборника Дуб -л и н ц ы. Джойсу было 22 года и он уже ощутил в
себе брожение тех творческих соков, которые приводят в трепет и - в редких и
счастливых случаях - преобразуются в духовные излияния, именуемые культурой.
Первый десятистраничный набросок, отвергнутый редактором "Даны" Джоном
Эглинтоном, будущим героем Улисса, уже нес на себе две главные отличительные
черты грядущего джойсизма - темноту и литературную обработку жизни сознания
автора. Не удивительна реакция Эглинтона: он не может опубликовать текст,
который ему непонятен. Сознавал ли тогда сам Джойс, что своим "рассказом о
жизни" он кладет начало новому жанру внутреннего портрета души, глубинной
жизни бессознательного, в которой явь граничит со сновидением, серьезность с
ерничанием, глубина с гротеском.
"Объемистый том" Героя Стивена был готов уже к лету, то есть до встречи
с Норой, но художественность прогрессировала
150
быстрей скорости письма; по мере утолщения пачки исписанных листов сам
писатель сознавал, что творить внутренний мир изобразительными средствами
мира внешнего невозможно. Манера и стиль Джойса - не просто его изобретения,
но естественный итог художественного совершенствования: вслед за изменением
объекта письма потребовалось кардинально менять манеру.
Кончилось дело тем, что окончательно осознав "свой путь", Джойс
прекратил работу над романом, использовав его в качестве первичного сырья
для совершенно нового произведения о "вынашивании души" художника - Портрета
художника в юности*.
* Как выяснено ныне, Джойс был недоволен и промежуточным вариантом,
брошенным им в огонь в 1911 г. и частично спасенным Норой.
Виртуоз непередаваемых душевных состояний, Джойс создал непревзойденные
шедевры потока сознания, позволяющие окунуться в чужую душу, как в свою, и
ощутить таинство человеческого подобия.
- Мистер Дизи велел мне их переписать и показать вам, сэр. Стивен
дотронулся до полей тетради. Ненужность.
- Теперь вы понимаете, как это надо делать? - спросил он.
- Примеры от одиннадцатого до пятнадцатого, - ответил Сарджент. -
Мистер Дизи велел мне их списать с доски, сэр.
- А сами вы их можете решить?
- Нет, сэр.
Некрасивый и ненужный; тонкая шея и спутанные волосы, и чернильное
пятно, след слизня. А ведь кто-то любил его, носил на руках и в сердце. Если
бы не она, - стремительный бег мира растоптал бы его под ногами,
раздавленного бескостного слизня. Она любила его слабую водянистую кровь,
взятую из ее собственной. Значит это в самом деле то? Единственное настоящее
в жизни?..
Сидя около него, Стивен решал задачу... По странице в чопорном
мавританском танце двигались математические знаки, маскарад букв в
причудливых колпачках квадратов и кубов. Беритесь за руки, переходите,
кланяйтесь вашей даме; вот так; бесенята, порожденные фантазией мавров.
Между началом работы над первым романом и его публикацией по частям в
Эгоисте прошли долгие десять лет.
Они тоже ушли из мира, Аверроэс и Моисей Маймонид, темные лицом и
движениями, отразившие в своих
151
насмешливых зеркалах непонятную душу мира, тьма, сиявшая в свете,
которую свет не объял...
Такой же был и я, те же опущенные плечи, та же угловатость. Мое
детство, склонившееся рядом со мной. Слишком далеко, чтобы хоть слегка, хоть
один раз дотронуться до него. Мое - далеко, а его - таинственно, как наши
глаза. Тайны, темные, тихие, таятся в черных черточках наших сердец; тайны,
уставшие от своей тирании; тираны, жаждущие быть низвергнутыми.
Границы между бытием и сознанием нет: полное единство идей и событий,
восприятия и воображения, памяти и дления, внутренней речи и слов. Сознание
вплетается в бытие, бытие вплетается в сознание. Время растворяется и
исчезает. Времени нет: все происходит здесь и сейчас.
Война, объявленная времени, имела для Джойса универсальный смысл. О
себе, о своей семье, о своей родине, о человечестве, о вселенной хотел он
вырвать у времени истину, которую оно уносит с собой.
Плюс эффект присутствия. Открытость. Почему? Потому что, когда душа
открыта, каждый обнаруживает в ней себя.
Встречная незнакомка, которая днем казалась ему целомудренной,
недоступной, являлась ночью из темных лабиринтов сна, лицо ее дышало лукавым
сладострастием, глаза горели животной похотью. И только утро тревожило его
смутными воспоминаниями темных оргий, острым унизительным чувством греха.
Кровь бунтовала. Он бродил взад и вперед по грязным улицам, вглядываясь
в черноту переулков и ворот, жадно прислушиваясь к каждому звуку. Он выл,
как зверь, потерявший запах добычи. Он жаждал согрешить с существом себе
подобным, заставить это существо согрешить и насладиться с ним грехом. Он
чувствовал, как что-то темное неудержимо движется на него из темноты,
неуловимое и шепчущее, словно поток, который, набегая, заполняет его собой.
Этот шепот, словно нарастая во сне, бился ему в уши, неуловимые струи
пронизывали все его существо, его пальцы судорожно сжимались, зубы
стискивались от нестерпимой муки этого переживания.
Изречение святого Иакова о том, что тот, кто согрешит против одной
заповеди, грешит против всех, казалось ему напыщенной фразой, пока он не
заглянул во тьму собственной
души. Из дурного семени разврата взошли другие смертные грехи:
самоуверенная гордость и презрение к другим, алчность к деньгам, за которые
можно было купить преступные наслаждения, зависть к тем, кто превосходил его
в пороках, и клеветнический ропот против благочестивых, жадная
прожорливость, тупая распаляющая злоба, с которой он предавался своим
похотливым мечтаниям, трясина духовной и телесной спячки, в которой погрязло
все его существо.
На следующий день была проповедь о смерти и Страшном суде, и душа его
медленно пробуждалась от вялого отчаяния. Слабые проблески страха обратились
в ужас, когда хриплый голос проповедника дохнул смертью на его душу. Он
испытал ее агонию. Он чувствовал, как предсмертный холод ползет у него от
конечностей к сердцу, предсмертный туман заволакивает глаза, мозговые
центры, еще недавно озаренные светом мысли, угасают один за другим, как
фонари; капли предсмертного пота выступают на коже; отмирают обессилевшие
мышцы, язык коснеет, заплетается, немеет, сердце бьется все слабее, слабее,
вот оно уже не бьется вовсе, и дыхание, бедное дыхание, бедный беспомощный
человеческий дух всхлипывает, прерывается, хрипит и клокочет в горле.
Нет спасения! Нет!
Образ Эммы возник перед ним, и под ее взглядом стыд новой волной хлынул
из его сердца. Если бы она только знала, чему она подвергалась в его
воображении, как его животная похоть терзала и топтала ее невинность! Это ли
юношеская любовь? Рыцарство? Поэзия? Мерзкие подробности падения душили его
своим зловонием.
Он соскочил с кровати: зловонье хлынуло ему в горло, сводя и
выворачивая внутренности. Воздуха! Воздуха небес! Шатаясь, он добрался до
окна, почти теряя сознание от тошноты. Около умывальника его схватила
судорга, и в беспамятстве сжимая руками холодный лоб, он скорчился в
приступе мучительной рвоты.
Глаза его застилали слезы, и, подняв смиренный взгляд к небу, он
заплакал о своей утраченной чистоте.
Он был один. Отрешенный, счастливый, коснувшийся пьянящего средоточия
жизни. Один - юный, дерзновенный, неистовый, один среди пустыни пьянящего
воздуха, соленых волн, выброшенных морем раковин и водорослей,
153
и дымчато-серого солнечного света, и весело и радостно одетых фигур
детей и девушек, и звучащих в воздухе детских и девичьих голосов.
Перед ним посреди ручья стояла девушка, она стояла одна, не двигаясь,
глядела на море. Казалось, какая-то волшебная сила превратила ее в существо,
подобное невиданной прекрасной морской птице. Ее длинные, стройные,
обнаженные ноги, точеные, словно ноги цапли - белее белого, только прилипшая
к ним изумрудная полоска водорослей метила их как знак. Ноги повыше колен
чуть полнее, мягкого оттенка слоновой кости, обнажены почти до бедер, где
белые оборки панталон белели, как пушистое оперение. Подол серо-синего
платья, подобранный без стесненья спереди до талии, спускался сзади
голубиным хвостом. Грудь - как у птицы, мягкая и нежная, нежная и мягкая,
как грудь темнокрылой голубки. Но ее длинные светлые волосы были девичьи, и
девичьим, осенним чудом смертной красы было ее лицо.
Девушка стояла одна, не двигаясь, и глядела на море, но когда она
почувствовала его присутствие и благоговение его взгляда, глаза ее
обратились к нему спокойно и встретили его взгляд без смущения и вызова.
Долго, долго выдерживала она этот взгляд, а потом спокойно отвела глаза и
стала смотреть вниз на ручей, тихо плеская воду ногой - туда, сюда. Первый
легкий звук тихо плещущей воды разбудил тишину, чуть слышный, легкий,
шепчущий, легкий, как звон во сне, - туда, сюда, туда, сюда, - и легкий
румянец задрожал на ее щеках.
"Боже милосердный!" - воскликнула душа Стивена в порыве земной радости.
Он вдруг отвернулся от нее и быстро пошел по отмели. Щеки его горели,
тело пылало, ноги дрожали. Вперед, вперед, вперед уходил он, неистово
распевая гимн морю, радостными криками приветствуя кликнувшую его жизнь.
Образ ее навеки вошел в его душу, но ни одно слово не нарушило
священной тишины восторга. Ее глаза позвали его, и сердце рванулось
навстречу этому призыву. Жить, заблуждаться, падать, торжествовать,
воссоздавать жизнь из жизни. Огненный ангел явился ему, ангел смертной
красоты и юности, посланец царств пьянящей жизни, чтобы в единый миг
восторга открыть перед ним врата всех путей заблуждения и славы. Вперед, все
вперед, вперед, вперед!
Терзания Дедала, то усиливающиеся, то сменяющиеся фантастическими
видениями, достигают предельного накала в эпизоде раскаяния и исповеди.
154
Вот оно - началось. Священник спросил:
- Какие грехи ты совершил за это время?
Он начал перечислять: пропускал обедни, не читал молитвы, лгал.
- Что еще, сын мой?
Грехи злобы, зависти, тщеславия, непослушания.
- Что еще, сын мой? Спасения нет. Он прошептал:
- Я совершил грех блуда, отец мой. Священник не повернул головы.
- С самим собой, сын мой?
- И... с другими.
- С женщинами, сын мой?
- Да, отец мой.
- С замужними женщинами, сын мой?
Он не знает. Грехи стекали с его губ один за другим, стекали постыдными
каплями с его гниющей и кровоточащей, как язва, души, они сочились мутной
порочной струей. Он выдавил из себя последние грехи - постыдные, мерзкие,
больше рассказывать было нечего. Он поник головой в полном изнеможении.
Жизнь - это прежде всего жизнь души. И все богатства внешнего мира
блекнут перед стихиями воображения и необузданностью страстей. Обделенные,
убогие, которым дух приоткрывает лишь ничтожную свою часть, могут
приобщиться к нему - если это возможно: для этого Портрет и Улисс.
Для Джойса искусство - синоним свободы, свободы художника. Именно так -
не изолированность, не освобождение от общественности или от морали (здесь -
высшая мораль!), не проповедь обособленности поэта, не формализация жизни
(тогда интроспекция и есть формализация), не сужение сферы этического
(наоборот, ее безмерное расширение) - только правда. Ибо кто солжет раз,
должен лгать всегда.
Его душа поднялась из могилы отрочества, отбросив свой саван. Да! Да!
Да! Он будет гордо творить, свободный и сильный духом, как великий искусник,
чье имя он носит, и он создаст нечто живое, новую сущность, поднимающуюся
ввысь, прекрасную, неосязаемую, неразрешимую.
Писатель цельности жизни во всей ее амбивалентности, плюралист
жизненных правд, Джойс писал не роман воспитания, не философскую притчу, не
моралите, а великую открытую книгу с открытым жизненным опытом, распахнутой
душой - сознанием наружу.
155
ДЖАКОМО ДЖОЙС
Перед вами маленький шедевр - Джакомо Джойс. Джакомо Джойс - кузница
Улисса, виртуозность, изящество, необыкновенное настроение, семя великой
литературы. Почему Джакомо? - конечно, не случайно: Джойс примеривался к
Казанове...
Кто? Бледное лицо, обрамленное сильно пахучими мехами. Движения ее
застенчивы и нервны. Она пользуется лорнетом. Да: короткий слог. Короткий
смех. Короткое смыкание ресниц.
Паутинная рукопись, выведенная длинно и изящно с тихим высокомерием и
покорностью: знатная молодая особа.
Я вздымаюсь на легкой волне тепловатой речи: Сведенборг*1,
Псевдо-Ареопагит *2. Мигель де Молинос *3, Иоахим Аббас *4. Волна исчерпана.
Ее классная подруга, изгибая жеманное тело, промяукает на бескостном
венско-итальянском: Che coltura! *5 Длинные ресницы смыкаются и подымаются:
жгучее острие иглы жалит и дрожит в бархатной радужной оболочке глаз.
*1 Эммануил Сведенборг (1688-1772), шведский ученый и теолог.
*2 Псевдо-Ареопагит, тот же Дионисий Ареопагит, псевдоним грузинского
мыслителя пятого века Петрэ Ивера, автора известных в Европе ареопа-гитских
книг (см. Э. Хонигман, Ш. Нуцубидзе и др.).
*3 Мигель де Молинос (1628-1696), испанский теолог.
*4 Иоахим Аббас (1145-1202), итальянский теолог.
*5 Какая культура! (ит.)
Высокие каблучки глухо постукивают по звучным каменным ступенькам.
Холодный воздух в замке, подвешенные кольчуги, грубые железные фонари над
извивами крутых башенных лестниц. Звучно постукивающие каблучки, высокий и
глухой звук. Госпожа, там внизу кто-то хочет поговорить с вашей милостью.
Она никогда не сморкается. Форма речи: малым сказать большее.
Округленная и созревшая: округленная в тисках внутрисословных браков и
созревшая в теплице замкнутости своей природы.
Рисовое поле вблизи Верчелли под летней молочной дымкой, зависшие поля
ее шляпы затеняют лживую улыбку. Тени испещряют ее лживо улыбающееся лицо,
охваченное горячим молочным светом, темные, цвета сыворотки, тени под
скулами, желточно-желтые тени на влажной брови, прогорклый желтый юмор,
подстерегающий в смягченных зрачках глаз.
156
Цветок, что она дала моей дочери. Хрупкий подарок, хрупкая
дарительница, хрупкий голубожилый ребенок *1.
Падуя далеко за морем. Тихие средние века *2, ночь, мрак истории
дремлет на Piazza delle Erbe *3 под луной. Город спит. В подворотнях темных
улиц вблизи реки глаза распутниц вылавливают прелюбодеев. Cinque servizi per
cinque franchi *4. Темная волна чувства, еще и еще и еще.
*1 Стихотворение Джойса "Цветок, подаренный моей дочери" написано в
Триесте в 1913 г.
*2 Трудно переводимая игра слов: автор одновременно подразумевает и
"средние века", и "средний возраст героя".
*3 Рыночная площадь (ит.).
*4 Пять услуг за пять франков (ит.).
Глаза мои во тьме не видят, глаза не видят,
Глаза во тьме не видят ничего, любовь моя.
Еще. Не надо больше. Темная любовь, темное томление. Не надо больше.
Тьма.
Сумерки. Проходят через Piazza. Серый вечер спускается на обширные
шалфейно-зеленые пастбища, разливая молча сумерки и росу. Она следует за
матерью с неуклюжей грацией. Кобыла, ведущая кобылочку. Серые сумерки мягко
лепят тонкие и изящные бедра, нежную гибкую жилистую шею, красиво очерченный
череп. Вечер, покой, сумерки изумления... Илло! Конюх! Илло-хо! *5
*5 "Илло, илло-хо!" - возгласы Марцелла и Гамлета, когда они ищут друг
Друга в сцене с Призраком.
Папаша и девочки скользят вниз по склону, верхом на санках: великий
турок и его гарем. Нахлобученные шапки и плотно обтягивающие куртки, ботинки
мастерски зашнурованы накрест над согретым телом язычком, коротенькая юбка
облегает круглые чашечки колен. Белоснежная вспышка: пушинка, снежинка:
Когда она вновь выйдет на прогулку
Смогу ли там ее я лицезреть! *6
*6 Слегка измененные стихи Уильяма Каупера (1731-1800).
Выбегаю из табачной лавки и зову ее по имени. Она останавливается,
чтобы послушать мои несвязные слова об уроках, часах, уроках, часах: и
постепенно ее бледные щеки воспламеняются разжигающимся опаловым огоньком.
Нет, нет, не бойтесь!
Mio padre: *7 простейшие действия она совершает необычно. Unde
derivatur? Mia figlia ha una grandissima ammirazione per il suo maestro
inglese *1. Лицо пожилого мужчины, красивое, пылающее, одухотворенное, с
ярко выраженными еврейскими чертами и длинными белыми бакенбардами,
поворачивается ко мне, когда мы спускаемся по горному склону вместе. О!
Прекрасно сказано: учтивость, благожелательность, любознательность,
доверчивость, подозрительность, естественность, старческая беспомощность,
уверенность, откровенность, изысканность, искренность, предостережение,
пафос, сочувствие: прекрасная смесь. Спеши мне на помощь, Игнатий Лойола! *2
*7 Отец мой (ит.).
*1 Откуда бы это? (лат.). Дочь моя восторгается своим учителем
английского языка (ит.).
*2 Игнатий Лойола (1491-1559) - основатель ордена иезуитов.
Сердце это изранено и опечалено. Безответная любовь?
Длинные сладострастные плотоядные уста: темнокровные моллюски.
Движущиеся туманы на холме, когда я подымаю взор из ночи и грязи.
Обвешанные туманами отсыревшие деревья. Свет в верхней комнате. Она
наряжается к театру. Призраки в зеркале... Свечи! Свечи!
НЕЖНОЕ СУЩЕСТВО. В полночь после музыки, всю дорогу вверх по улице Сан
Микеле ласково произносились эти слова. Перестаньте Джеймзи! Не приходилось
вам бродить по дублинским улицам ночью, вздыхая и произнося другое имя?
Трупы евреев лежат вокруг меня, тлея во прахе своего священного поля
*3. Здесь могила ее народа, черная плита, безнадежнее безмолвие... Прыщавый
Мейсел привел меня сюда. Он стоит за теми деревьями с покрытой головой у
могилы покончившей с собой жены, удивляясь тому, как женщина, которая спала
в его постели, могла придти к такому концу *4... могила ее народа и ее
самой: черная плита, безнадежное безмолвие: и все готово. Не умирай.
*3 Имеется в виду еврейское кладбище (Cimitero israelitico) в Триесте.
*4 Жена некоего Филиппе Мейселя, Ада Хирш Мейсел покончила жизнь
самоубийством 20 октября 1911 г.
Она поднимает руки, пытаясь застегнуть на шее черное кисейное платье.
Она не может: нет, она не может. Она пятится ко мне без слов. Я поднимаю
руки, чтобы помочь: ее руки опускаются. Я держу мягкие как паутинка края ее
платья и, застегивая, вижу сквозь прорезь черной кисеи ее гибкое тело в
оранжевой рубашке. Рубашка скользит бретельками по плечам и медленно
спадает: гибкое гладкое голое тело мерцает серебристой чешуей. Рубашка
скользит по изящным, из гладкого отшлифованного
158
серебра, ягодицам и по их бороздке, потускневшая серебряная тень...
Пальцы холодные и спокойные и шевелящиеся... Прикосновение, прикосновение.
Короткое бессмысленное беспомощное слабое дыхание. Однако нагнись и
внемли: голос. Воробей над колесницей Джаггернаута*1, трясущийся потрясатель
земли*2. Пожалуйста, господин Бог, большой господин Бог! Прощай большой
мир!.. Aber das 1st eine Schweinerei! *3.
*1 Джаггернаут - одно из воплощений бога Вишну (инд. миф.).
*2 Как видно, Джойс пародирует известное высказывание Роберта Грина о
Шекспире: "Единственный потрясатель сцены".
*3 Ведь это же свинство! (нем.).
Огромные банты на ее изящных бронзовых туфлях: шпоры избалованной
птицы.
ДАМА ШЕСТВУЕТ БЫСТРО, БЫСТРО, БЫСТРО... Чистый воздух на горной дороге.
Сыро просыпается Триест: сырой солнечный свет на его сваленных беспорядочной
кучей крышах, с коричневыми черепицами, черепахоподобных; толпы
изнеможденных жуков ожидают национального освобождения. Беллуомо встает с
постели жены любовника своей жены: оживленная хозяйка суетится,
терновоглазая, с блюдцем уксусной кислоты в руках*4... Чистый воздух и
тишина на горной дороге: и копыта. Девушка в седле. Гедда! Гедда Габлер! *5
*4 Этот пассаж в слегка измененном виде использован в "Улиссе".
*5 Гедда Габлер - героиня одноименной драмы Г. Ибсена.
Продавцы предлагают на своих алтарях новоявленные фрукты:
зеленовато-желтые лимоны, рубиновые вишни, застенчивые персики с оборванными
листьями. Карета проезжает через ряды парусиновых лавок, спицы ее колес
вращаются в ослепительном сверкании. Дорогу! Ее отец со своим сыном сидят в
карете. У них глаза совиные и мудрость совиная. Совиная мудрость пялит
глаза, размышляя над учением Summa contra Gentiles *6.
*6 "Сумма против язычников" (латин.). Известный труд Фомы Аквинского
(1225-1274).
Она считает, что итальянские джентльмены были правы, вытащив Этторе
Альбини *7, критика Secolo *8, из партера за то, что тот не встал, когда
оркестр заиграл Королевский марш. Об этом она узнала за ужином. Э-э. Они
любят свою страну, когда совершенно уверены в том, которая это именно
страна.
Музыкальный критик газеты "АБанти" (у Джойса "Секоло") Этторе Альбини
был выдворен из Ла Скала 17 декабря 1911 г.
*8 "Век" (ит.), название газеты.
159
Она внемлет: дева весьма благоразумная.
Юбка приподнятая неожиданным движением ее колена; белое кружево,
окаймляющее нижнюю юбку, приподнятую выше положенного, растянутая на всю
ногу паутина чулка. Si pol?*1
*1 Правильнее Si puo? Позвольте (ит.), первые слова Пролога
Леонкавал-ло "Паяцы".
Тихо наигрываю, напевая томную песенку Джона Дауленда. НЕ ХОЧЕТСЯ
РАССТАВАТЬСЯ: мне тоже не хочется уходить. Тот век передо мной. Здесь -
раскрываясь из тьмы вожделения - глаза, что заставляют тускнеть вспыхивающий
восток, их мерцание - мерцание пены, покрывающей сточный колодец двора
слюнтявого Джеймса*2. Здесь вина сплошь янтарные, замирающие каденции
сладкозвучных напевов, гордый менуэт, добрые леди, флиртующие со своих
балконов почмокивающими устами, загнившие сифилисом девки и молодые кумушки,
которые, весело отдаваясь своим насильникам, обнимают и обнимают их вновь.
*2 Имеется в виду король Джеймс Стюарт. Этот пассаж использован Джойсом
в "Портрете художника".
Сырое, покрытое пеленой весеннее утро. Слабое благоуханье парит над
утренним Парижем: анис, влажные опилки, горячий мякиш хлеба: и когда я
перехожу мост Сен-Мишель, синевато-стальная пробуждающаяся вода охлаждает
сердце мое. Она струится и плещет вокруг острова, где живут люди со времен
каменного века... Рыжевато-коричневое уныние в обширной, отделанной
горгульями *3 церкви. Холодно, как в то утро: quia frigus erat *4. На
ступенях высокого алтаря голые, словно тело Господне, лежат
священнослужители, распростертые в бессильной молитве. Голос невидимого
чтеца подымается, читая нараспев из Осии. Наес dicit Dominus: in
tribulatione sua mane consurgent ad me. Venite et revertamur ad Dominum *5.
Она стоит рядом со мной, бледная и озябшая, окутанная тенями грехотемного
нефа, тонкий локоть ее возле моей руки. Ее тело напоминает о трепете того
сырого, покрытого пеленой тумана утра, торопливые факелы, жестокие глаза. Ее
душа опечалена. Трепещет и хочет плакать. Не плачь по мне, о дочь
Иерусалима!
*3 Горгулья - выступающая водосточная труба в виде фантастической
фигуры (в готической архитектуре).
*4 Потому что было холодно (латин.).
*5 Так говорит Господь: в скорби своей они с раннего утра будут искать
Меня и говорить: пойдем и возвратимся к Господу... (латин!).
Я разъясняю Шекспира податливому Триесту: Гамлет, промолвил я, который
чрезвычайно вежлив к знатным и к простолюдинам, груб только с Полонием.
Возможно, озлобленный
160
идеалист, он может видеть в лице родителей своей возлюбленной только
гротескные попытки со стороны природы воспроизвести ее образ... Заметили вы
это? *1
*1 Лекции о Шекспире Джойс читал в Триесте с 4 ноября 1912 г. по 10
февраля 1913 г.
Она расхаживает передо мной вдоль коридора, и ее темные закрученные
волосы медленно раскручиваются и падают, медленно раскручивающиеся, падающие
волосы. Она не знает и расхаживает передо мной, простая и гордая. Так
расхаживала она у Данте в простой гордости и так, незапятнанная кровью и
насилием, дочь Ченчи, Беатриче, шла к своей смерти:
...Мне
Пояс затяни и завяжи мне волосы
В простой, обычный узел *2.
*2 Реплика Беатриче в пьесе Шелли "Ченчи".
Горничная говорит мне, что ее пришлось немедленно отвезти в больницу,
poveretta*3, что она очень страдала, очень poveretta, что это очень
серьезно... Я удаляюсь из ее пустого дома. Чувствую, что готов заплакать. О,
нет! Этого не случиться, так сразу, без единого слова, без единого взгляда.
Нет, нет! Уж, конечно, чертово счастье не подведет меня!
*3 "Бедняжка (ит.).
Оперировали. Нож хирурга проник в ее внутренности и отдернулся, оставив
свежую зубчатую рану в ее животе. Я вижу ее наполненные темные
страдальческие глаза, красивые, как глаза антилопы. О жестокая рана!
Похотливый Бог!
И снова в своем кресле у окна, счастливые глаза в ее устах, счастливый
смех. Птичка, щебечущая после бури, счастливая, что ее маленькая глупенькая
жизнь упорхнула из-под когтей эпилептического повелителя, дарующего жизнь,
щебечущая счастливо, щебечущая и чирикающая счастливо.
Она говорит, что если бы ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА был откровенен во имя
откровенности *4, она бы спросила, почему я дал ей прочесть его. О, вы бы
спросили, не правда ли? Ученая дама.
Одетая в черное она стоит у телефона. Коротенькие робкие смешки,
коротенькие всхлипывания, робкие отрывки речи, внезапно прерываемые...
Parlero colla mamma*5... Иди! Цып, цып! Иди!
*4 Это суждение об "откровенности во имя откровенности" дает Р.
Эллманну возможность предположить, что ученица Джойса читала третью главу
"Портрета", которая была перепечатана на машинке в июне 1914 г.
*5 Хочу говорить с мамой (ит.).
161
Черная курочка-молодка испугалась: коротенькие шажки, внезапно
прерываемые, коротенькие всхлипывания: она хочет свою маму, дородную курицу.
Галерка в опере. Промокшие стены сочатся испаряющейся сыростью.
Симфония запахов растворяется в беспорядочной груде человеческих тел:
прокисшая вонь подмышек, обглоданные апельсины, тающие мази на груди,
мастиковая жидкость, серное дыхание чесночных ужинов, воняющие фосфором
газы, опопо-накс*, откровенный пот созревших для замужества и замужних
женщин, мыльная вонь мужчин... Весь вечер я наблюдал за ней, всю ночь я буду
видеть ее: заплетенные и уложенные башенкой волосы и оливковое овальное лицо
и спокойные нежные глаза. Зеленая лента на ее волосах и расцвеченное зеленым
платье вокруг ее тела: цвет миража растительного зеркала природы и пышной
травы: Волосы могил.
* Смолистая жидкость, употребляемая в парфюмерии.
Слова мои в ее разуме: холодные гладкие камни, погружающиеся в трясину.
ЭТИ СПОКОЙНЫЕ ХОЛОДНЫЕ ПАЛЬЦЫ трогали страницы, отвратительные и
прекрасные**, на которых позор мой будет гореть вечно. Спокойные и холодные
и непорочные пальцы. Неужто они никогда не грешили?
** По-видимому, образ навеян репликой ведьм из первой сцены "Макбета"
Шекспира: "Прекрасное - отвратительно, и отвратительное - прекрасно".
Тело ее не пахнет: Цветок без запаха.
На лестницах. Холодная хрупкая рука: робость, тишина: темные, налитые
истомой глаза: усталость.
Кружащие кольца серого пара над пустошью. Лицо ее, такое серое и
мрачное! Влажные спутанные волосы. Ее губы прижимаются нежно, она глубоко
дышит, вздыхая. Поцелуй.
Голос мой, пропадая в отзвуках собственных слов, умирает подобно
утомленному в мудрости голосу Предвечного, зовущего Авраама через
отзывающиеся эхом холмы. Она откидывается назад, прислонясь к стенке с
подушкой: одалисколикая в роскошном мраке. Глаза ее напиваются моими
мыслями: и во влажном теплом дарящем призывающем мраке ее женственности душа
моя, растворяясь, струит и льет и устремляет жидкое и обильное семя...
Берите ее сейчас, кто хочет!.. ***
*** Этот пассаж использован в "Портрете" и в "Изгнанниках".
162
Выходя из дома Ралли *1, встречаю ее неожиданно в то время, когда мы
оба подаем милостыню слепому нищему, на мое неожиданное приветствие она
отворачивает и отводит свои черные глаза василиска. Ecol suo vedere attosca
l'uomo guando lovede *2. Благодарю за словечко, мессер Брунетто.
*1 Барон Амброджо Ралли (1878-1938), знатный горожанин Триеста,
владелец дворца на Пиаца Скорола.
*2 Одно ее лицезрение отравляет смотрящего на нее (ит.). Слова
итальянского писателя Брунетто Латини (ок. 1220-1294).
Расстилают у ног моих ковры для сына человеческого. Ожидают, когда я
пройду. Она стоит в желтой тени зала, плед защищает от холода ее опущенные
плечи: и когда останавливаюсь в изумлении и оглядываюсь, она приветствует
меня холодно и проходит вверх по лестнице, метнув на меня мгновенно из своих
вяло скошенных глаз черную струю яда.
Гостиная, завешанная мягкой помятой горохово-зеленой занавеской. Узкая
парижская комната. Только что здесь лежала парикмахерша. Я поцеловал ее
чулок и кайму темно-ржавой пыльной юбки. Это другое. Она. Гогарти *3 пришел
вчера познакомиться. По случаю УЛИССА. Символ интеллектуальной совести...
Значит, Ирландия? А муж? Должно быть, расхаживает по коридору в мягких
туфлях или играет в шахматы с самим собой. Зачем нас здесь оставили?
Парикмахерша только что лежала тут, зажимая мою голову между бугристыми
коленями... Интеллектуальный символ моей расы. Слушайте! Рухнул
погружающийся мрак. Слушайте!
*3 Оливер Джон Гогарти (1878-1957), ирландский поэт, друг Джойса,
послуживший прототипом Бака Маллигана ("Улисс").
- Я не убежден, что подобная деятельность разума или тела может быть
названа нездоровой.
Она говорит. Слабый голос из-за холодных звезд. Голос из-за холодных
звезд. Голос мудрости. Продолжайте! О, говорите, обогащайте меня мудростью!
Я никогда не слыхал этого голоса.
Извиваясь, она надвигается на меня в помятой гостинной. Я не могу ни
двигаться, ни говорить. Приближение извивающегося рокового тела.
Прелюбодеяние мудрости. Нет. Я уйду. Уйду.
- Джим, милый! -
Мягкие засасывающие губы целуют мою левую подмышку: извивающийся
поцелуй на мириадах кровеносных сосудов. Горю! Съеживаюсь подобно горящему
листу! Жало пламени вырывается из-под моей правой подмышки. Поблескивающая
змея поцеловала меня: холодная ночная змея. Я погиб!
- Нора! *4 -
*4 Имя жены Джойса и героини драмы Ибсена "Кукольный дом".
163
Ян Питерс Свелинк *. Необычайное имя старого голландского музыканта
делает всю красоту необычайной и далекой. Я слышу его вариации для
клавикорда на старый мотив. МОЛОДОСТЬ ИМЕЕТ ПРЕДЕЛ. В смутном тумане старых
звуков появляется слабая точка света: вот-вот заговорит душа. Молодость
имеет предел: предел настал. Этого никогда не будет. Вам это хорошо
известно. Ну и что ж? Пиши об этом, черт подери, пиши! На что ж еще ты
способен?
* Ян Питерс Свелинк (1562-1621), - нидерландский композитор и органист.
"Почему?"
"Потому что в противном случае я бы не смогла вас видеть". Скольжение -
пространство - века - лиственный орнамент звезд и убывающие небеса -
безмолвие - и более глубокое безмолвие - безмолвие исчезновения - и ее
голос.
Non huanc sed Barabbam!**
** Не его, но Варавву (латин.). См. "От Иоанна", 18, 40.
Неготовность. Голая квартира. Безжизненный дневной свет. Длинный черный
рояль: музыкальный гроб. Дамская шляпа на его краю, с алым цветком, и
зонтик, сложенный. Ее герб: шлем, алый цвет и тупое копье на фоне щита,
черном***.
*** Нам кажется вероятным, что Джойс здесь описывает герб Шекспира, так
как все упомянутые геральдические элементы (шлем, алый цвет, копье на черной
полосе щита) встречаются как раз в фамильном гербе Шекспира. Тем более, что
герб Шекспира упоминается и в "Улиссе". (Автор комментариев к немецкому
переводу "Джакомо", европейский редактор "Джеймс Джойс Квортерли", Фриц Зенн
в своем письме от 19.9.69 г. сообщает, что, проверив наше предположение,
считает его правильным).
Посылка: Люби меня, люби мой зонтик.
УЛИСС
Как бы хорошо написать худож. произведение, в котором бы ясно высказать
текучесть человека, то, что он один, тот же, то злодей, то ангел, то мудрец,
то идиот, то силач, то бессильнейшее существо...
Л. Н. Толстой
Древний отец, древний мастер, помоги мне, ныне и вовеки-веков.
Д. Джойс
Итак, атональная симфония. Эпическая поэма. Полимиф нашей эпохи. Новый
Фауст (но без прекрасной Елены). Пер Понт. Вечный Жид. Житие Христа. Новая
Одиссея. Божественная Коме-
164
дия. Вальпургиева ночь. Эпос новой цивилизации. Энциклопедия истории и
культуры. Бессмертная безделица...
Синтез истории, мифа и языка. Блуждание духа в поисках смысла бытия.
Восхождение к первоисточникам жизни. Идеальная и свободная от времени
история, в которой нашли отражение все истории. Исчерпание и формы, и идеи.
Роман, после которого никакие романы уже невозможны. Эксцентрическое
новаторство. Шедевр, сравнимый - по мощи, значимости, влиянию - с лучшими
образцами былых времен...
Знала ли все это Сильвия Бич, когда взяла на себя риск...
Д. Джойс: "Это эпическое повествование о двух расах (иудейской и
ирландской) и в то же время изображение цикла человеческого развития, равно
как и скромный рассказ об одном дне жизни. Это также род энциклопедии. Я
хочу транспонировать миф sub species temporis nostri. При свете
современности".
Он не разрушал современность, а упорядочивал ее. Использование мифа,
писал Элиот, проведение постоянной параллели между современностью и
древностью есть способ контролировать, упорядочивать, придавать форму и
значение тому громадному зрелищу тщеты и разброда, которое представляет
собой современная история.
На современном материале Джойс выразил новые страхи человечества, вновь
- в который раз! - теряющего надежду найти в сегодняшней беспокойной жизни
порядок, смысл, уверенность...
Э. Паунд: "Улисс это не та книга, которую всякий прочтет с восхищением,
точно так же как не всякий прочтет с восхищением Бувара и Пекюше; но это
книга, которую любому серьезному писателю следует прочитать, такая книга,
которую ему, согласно законам писательской профессии, придется прочитать,
чтобы составить себе ясное представление о переломе в развитии нашего
искусства".
Ф. М. Форд: "Есть книги, которые меняют мир. Таков Улисс, независимо от
того, успех это или поражение, ибо отныне ни один романист, преследующий
серьезные цели, не сможет приступить к работе, пока не сформирует
собственного представления о верности или ложности методов автора Улисса".
Т. С. Элиот: "Я нахожу, что в этой книге нынешний век нашел наиболее
важное выражение; это книга, которой мы все обязаны, от которой не уйти
никому из нас. Джойс следует методу, которому должны следовать и другие".
165
Б. Брехт (да, даже Брехт!): "Лучшая книга года - роман Д.Джойса Улисс,
потому что он изменил положение романа и представляет собой незаменимое
справочное пособие для писателей.
И еще: Если хотите, Улисс - самая реалистическая из когда-либо
написанных книг. Самая - даже наши единомышленники признаются, что смеялись
над Улиссом почти так же, как над Швейком, "а обычно наш брат смеется только
при чтении реалистических сатир...".
Да, это так: Джойс требовал максимальной правды, максимальной
адекватности литературы и жизни. Так что не удивительно, что "поганый
модернизм" оказался всеобъемлющим реализмом, способом увидеть в современном
вечные законы и истины истории.
Н. Карпентер: "Перед Улиссом романисты застыли в изумлении. Джойс
подвел итог целой эпохе, определенному образу жизни человека на земле".
Г. Левин: "В лучших работах современных писателей образы и
представления не созидаются, а лишь вызываются к жизни в памяти читателя.
Джойс переосмыслил и в огромной мере усложнил задачу романиста".
Ч. Сноу. "Новшества Джойса обострили восприимчивость и наблюдательность
писателей".
В. Вулф: "Достигая своей цели, Джойс мужественно отвергает все, что
связано с традиционной событийностью повествования, его правдоподобием,
связностью изложения - иными словами, со всем тем, что на протяжении
поколений было принадлежностью прозы, что привычно будило воображение
читателя".
X. Л. Борхес: ""Улисс" - самодовлеющий мир примет, перекличек и
знамений".
Самое мрачное, самое пессимистическое, самое лживое, самое реакционное
произведение литературы XX века, скажут наши...
Можно узреть в Улиссе только опошление культуры: "Он сделал Улисса
рогоносцем, онанистом, бездельником, импотентом, превратил Пенелопу в
непотребную девку. Островом Эола у него стала редакция газеты, дворцом
Цирцеи - бордель, а возвращение на Итаку превратилось в возвращение глубокой
ночью домой с остановками в подворотнях, чтобы помочиться", - но это
ханжеский взгляд, прекраснодушное лицемерие, столь импонирующее
тоталитаристам.
166
Улисс - не неверие и не презрение к человеку, ибо искренность и
честность не могут быть аморальны. Неверие и презрение - это, когда лгут.
Говорить же правду - значит верить: верить в многомерность человека и его
способность преодолеть и победить самого себя. Что человек и делает
ежеминутно.
Пессимизм же естественен, ибо является прямым следствием двух
трагически-неискоренимых реалий: благие деяния остаются непризнанными или
караются, а злонамеренные прикрываются маской добродетели.
Пессимизм Джойса прекрасно уживается с комически-сатирическим,
травестийным характером Улисса. А может ли быть шутовство только черным? Что
больше всего страшит Дедала - так это самообман, иллюзия, химера. Отсюда -
нутряное стремление к емкости, глубине, подноготности, исповедальности,
правде глубин.
Мне представляется, что бахтинская карнавализация творчества Рабле,
распространяемая на творчество Джойса, требует не то, чтобы уточнения, но
большей тонкости, глубины. Если вспомнить, в какое время жил Рабле (и сам
Бахтин!), то за карнавализацией может скрываться реакция на костры. Я уже
писал об этом в своем Рабле, здесь могу добавить проницательную мысль Б.
Гройса: "Бахтинская теория карнавализации... по справедливости считается
прежде всего попыткой осмысления сталинской культуры".
Конечно, я не считаю юмор Рабле или Джойса черным, но их карнавал - это
средство жизни противостоять смерти, способ спасения человека от насилия и
тирании, нечто напоминающее русское юродство. Тут не только смех, но и боль,
причем боли, может быть, больше, чем смеха. Само непомерное выпячивание низа
у Рабле и Джойса - свидетельство того, что жизнь сильнее всех средств ее
подавления и ущемления.
Раблезианство Улисса бесспорно, в "Цирцее" наличествует даже "обливание
мочой", а в "Сиренах" испускание газов, достойное Гаргантюа. Карнавальны
макаронический стиль, словотворчество, поэтика Улисса. Смеховая стихия во
многом смахивает на раблезианскую, хотя тоньше и глубже, но - главное -
современнее, а гротески - насыщеннее и ярче. Но ведь и опыт человечества
обогатился. Карнавальность стала не только реакцией на силу, но и
альтернативой нигилизму, всеотрицанию, бунту. По словам С. Хоружего,
"веселая амбивалентность" Карнавала противостоит категоричности и
однозначности Разрушения.
Для Бунта типичны идейность и монологичность: обычно Бунт движется
одною гипертрофированной идеей или эмо-
167
цией (господство которой закрепляется и поддерживается механизмами
идеологического мышления). В противоположность этому, Карнавал "поэтичен" и
полифоничен...
Если хотите, Улисс - это бахтинский Карнавал Жизни, спасающий ее от
подавления, выхолащивания, окаменения.
Мне представляется, что говоря о карнавальности Улисса, большинство
авторов упускает главное, в равной мере относящееся к творчеству чудом
спасшегося от костра Рабле и зэка Бахтина: что за вульгарной карнавальной
стихией, буйством человеческого "низа", виртуозной бранью, непотребностями и
непристойностями, цинизмом, скатологическими ритуалами, выпячиванием
определенных человеческих органов - скрывалась реакция "нового человека" на
омертвение жизни, ущербную суровость догматизма, бездну человеческой
глупости и безмыслия, "икону и топор", насилие и власть силы,
жизнеотрицание. Когда жизнь в оковах, когда угроза за каждым углом, спасения
можно ожидать лишь от витальности, жизненности - соития, любви, родов,
эпатажа, разоблачения лжи, дерзости, вызова, обличения, сатиры, гротеска,
иронии, "выставления напоказ". Не карнавал, но протест против тотальной
идиотии, отказ от конформизма, сопротивление горьким, может быть, даже
макабрическим смехом, физиологией, правдой жизни.
Площадная вульгарность героев Рабле и Джойса - реакция на ложь и
лицемерие времени. Если хотите, смех, ирония - орудие освобождения. Франция
освободилась, ибо имела Вольтера. Его кощунства, фривольности,
посягательства на святыни освободили страну от тирании. Отсутствие смеха на
улицах - свидетельство ущербности и неполноценности бытия. Мир нельзя лишить
смеха и низа. Даже трагическое ущербно без горькой усмешки. Даже гении боли
- Киркегор, Гоголь, Достоевский, Кафка - прежде всего ироники. Их трудно
представить себе смеющимися, но именно они - остроумцы, люди изощренной игры
ума, специфической темной смеховой стихии.
Когда в "Пенелопе" получает свободу материально-телесный низ и
выпячиваются, по словам автора, "четыре кардинальные точки - женские груди,
жопа, матка и пизда", это означает, что спасение человека не в учениях и
идеалах, но в силе жизни, символизируемой этими точками (о чем прямой речью
позже заявит Г. Миллер в "Тропике Рака").
Улисс - это мироощущение интеллигента в критический момент истории,
когда она выплеснула всю накопившуюся грязь человеческого на поля сражений.
Это действительно новая Одис-
168
сея, написанная гуманистом, окунувшимся в первоисточник происходящего.
Философия была уже подготовлена другими титанами - Паскалем, Киркегором,
Шеллингом, Ницше, Гартманом, Бергсоном, Сантаяной, - эмоциональное же и
психологическое искусство рождалось здесь.
(Да, да, так же, как примитивное передовое тянется к еще более
примитивному, то же происходит и с "реакционным" - одно к одному.
"Реакционер" Джойс впитывает в себя всю "реакционную" же культуру, чтобы
переработать ее в Улисса. В это же время на другом конце Европы Шариковы и
Швондеры из собственного бескультурья и комплексов неполноценности, на
глазах перерастающих в манию величия, творят "самое передовое
искусство"...).
И вот все это - отвращение художника к абсурду существования, его бунт
против фальшивых ценностей, его сомнения, его вызывающие дрожь епифании,
эмоциональный и психологический накал, остроту восприятия, надежду сквозь
отчаяние - наши назовут духовным кризисом писателя.
(Да, да, это был кризис. Он неведом протеям и эврименам - их
переживания одномерны. Дедалы в кризисе всегда. Кризис - это их боль, их
страдания, их ненависть и вера, их любовь и неверие. Кризис - это
обостренность истерзанного духа, осязание мира жгучими разверстыми ранами,
да, да, кризис, и непоследовательность, и противоречивость. Прямолинейность
строя непротиворечива, но жизнь не бывает иной и чтобы отразить ее,
необходимо - все).
Улисс имеет не только множество смысловых прочтений, но может быть
интерпретирован разными способами: как травес-тия, пародия, до предела
насыщенная иронией и эксцентрикой (в духе Рабле, плутовского или готического
романа), как "эпос тела", как иллюстрация философии жизни (Ницше, Дильтей,
Зиммель, Теодор Лессинг, Гартман), как экзистенциалистское (Паскаль,
Киркегор), структуралистское (Леви-Строс, Лакан), психоаналитическое (Фрейд,
Юнг), бергсонианское, теологическое (Августин, Аквинат), экспрессионистское,
постмодернистское произведение и т.д.
Я полагаю, что Джойс бессознательно стремился к продуктивной
множественности прочтений в силу личного плюрализма, либерализма,
открытости, адогматизма, принципиального несогласия с любой Системой, каким
угодно Универсумом. Человек мира, прагматик, Джойс писал открытый,
динамичный, всемирный текст, сама многоязычность которого была символом
169
нового человека, открытого всему миру, всем идеям, всем стилям, всем
истинам.
Множественность стратегий письма у Джойса должна рассматриваться не
просто как некий "плюрализм" или "полифонизм", и уж тем паче не эклектизм:
за нею раскрывается тоже определенная стратегия, характернейшая джойсовская
стратегия творчества и личности. Различные стратегии письма, что мы
обнаруживаем в открытом нецельном целом джой-сова текста, существуют в этом
тексте не независимо; неверно думать, что они попросту рядополагаются,
последовательно сменяя друг друга - скажем, за структуралистским разделом
или пассажем следует сериальный и т.п. Художник выстраивает меж ними тонкие
отношения взаимного баланса, сдерживания, размывания, дезавуирования,
подрыва. Вот пример: как мы указывали, язык представляется у (позднего)
Джойса преимущественно в сериальной парадигме, тогда как история -
преимущественно в структуралистской, под знаком Четверки, магического числа
"Поминок"; но однако при этом меж тою и другой сферой утверждается
своеобразное тождество (см. эп. 6). Пример этот, важный и характерный,
помогает резюмировать наконец в одном суммирующем выводе все разбросанные
замечания о джойсовом плюрализме, полифонизме, неоднозначности,
антиидеологичности, etc. Мы заключаем: никакая избранная стратегия, идея,
техника, и т.д. и т.п. - никогда не принимается у Джойса до конца и
безоговорочно. Ни на какой стратегии, идее, технике... текст Джойса не
останавливается окончательно и определенно; вводя и проводя каждую, он ее
одновременно отменяет и подрывает, от каждой уходит.
Искусство - таинство или словесная игра: Джойс, потративший огромные
усилия на вторую, никогда не забывал первого. Таинство искусства - в его
независимости от пишущего, непредсказуемости последствий написанного.
...если чувствуешь, что задачи литературы таинственны, что они не
зависят от тебя, что ты по временам записываешь за Святым Духом, ты можешь
надеяться на многое такое, что не зависит от тебя. Ты просто пытаешься
выполнять приказы - приказы, произнесенные Кем-то и Чем-то.
X. Л. Борхесу принадлежит идея придать священный характер лучшим
творениям человека. Я не думаю, что в том есть необходимость: нет большего
краха для художника, чем успех, - предостерегал он сам; тем более великое не
нуждается в сакрализации - оно священно само по себе.
170
Произведения Джойса - ответ Художника миру, не желающему ставить
Искусство-Жизнь выше исторической мельтешни. Если хотите, Улисс и Поминки -
книги об основных состояниях человека. Главное в новаторстве автора "самых
головокружительных романов" - не модернистский стиль или авангардная форма,
не джойсизмы и физиологизмы, но новый облик человека, новое понимание
человека, переоценка всех человеческих ценностей, проникновение в
человеческую природу, аналогичное достигнутому одновременно с ним философами
жизни и отцами психоанализа.
Физиологизмы, "эпос тела", эксгибиционизм были ему органически
необходимы для демонстрации Полноты Жизни, не знающей противоестественности:
половые излишества, человеческие отправления, "почесывания" (как выразился
бы Достоевский), садо-мазохистские комплексы, инцест, трансвестицизм,
копрофи-лия - входили в кодекс жизни с теми же правами, что и высокая
культура, искусство, жизнь духа. Комичность - это космичность, часто
говаривал Джойс, делая шутовскую балладу ключом к истории мира. Даже
смешение высокого и низкого, элитарного и плебейского, языка теологических
диспутов и улицы не случайны - этого требует все та же Полнота, все та же
правда Жизни-Игры.
Решительно снижая гомеровского, фаустовского, толстовского человека,
дегероизируя миф, вообще относясь к феномену "человек" без сентиментального
подобострастия а 1а Руссо, Джойс создавал травестию на мифологию: Улисс - не
эпос, а антиэпос. Эксплуатируя форму мифа, он пародировал его духовную суть
и одновременно очеловечивал главного героя. Улисс-Блум - еврей, но не по
причине заимствования у Виктора Берара*, но потому, что героике Одиссеи
лучше всего про...
