Себастьен Жапризо. Дама в автомобиле в очках и с ружьем
страница №6
...де чем он появился на свет.Кто-то за пределами нашего мира неотступно и неустанно преследует меня.
Мне снова стало казаться, будто я живу в чьем-то чужом сновидении. И мне
хочется, больше всего на свете хочется тоже уснуть - или нет, лучше пусть
проснется тот, кому все это снится, пусть вокруг станет тихо и мирно,
пусть я умру и все забуду.
Понедельник, 13 июля. Утро.
Цветочки на обоях в моей комнате. Голубые с красными тычинками. Грязная
повязка. Часы на правой руке тикают у самого уха. Из-под простыни торчат
мои голые ноги. Я спускаю их на горячий коврик, как раз на то место, куда
падают лучи солнца. Под моим окном, в бассейне, две светловолосые девушки
плывут рядом, широко и бесшумно взмахивая руками. Сквозь неподвижные
листья пальм виднеются раскаленное небо и море, то самое море, которое я
мечтала увидеть. Все такое ясное, светлое.
Я нашла на умывальнике кусочек рекламного мыла и выстирала белье,
которое сняла с себя накануне. Чем пахло мыло? Теперь уже не помню. Как не
помню и того, что я в действительности пережила. Некоторые детали вдруг
отчетливо всплывают в моей памяти, а другие улетучились. А может быть, и
эти отчетливые воспоминания - плод моей фантазии? Теперь-то я знаю, что
безумие именно в этом и состоит, в этих подробностях - голубые цветочки с
красными тычинками, грязная повязка, солнце среди пальм, - во множестве
точных деталей, которые не связаны между собой и ни к чему не приводят,
кроме как к самой себе.
Я могла бы провести в этом номере весь день, а потом еще один день, и
еще один день, не двигаясь, могла бы стирать и стирать все те же трусики,
все тот же лифчик, до тех пор пока не осталось бы мыла, не истерлась бы
вся ткань, пока не исчезло бы все - и ребенок, и кровь, - и не нужно было
бы лгать даже себе.
Время от времени со мной разговаривала Матушка. Это она заставила меня
заказать кофе в номер, она заботилась обо мне, она за меня моими устами
говорила по телефону, она словно вселилась в меня. Это она сказала мне:
"Дани, Дани, очнись, посмотри, на кого ты похожа". Я взглянула на себя в
зеркало над умывальником. Я старалась прочесть, что кроется за моим
взглядом, понять, что за тайна скрыта в моей голове, в моей душе, тайна,
которая бьется, как попавшая в сети птица.
Потом я выпила две чашки черного кофе, приняла холодный душ, и мне
стало легче. Время - лучший лекарь. Надо только переждать, подводной
лодкой залечь на дно. И тогда я снова услышу голос Матушки. Что-то во мне
словно погружается в глубокий сон, и я на некоторое время успокаиваюсь,
мне становится легче.
Я надела белый костюм, темные очки, перевязала руку мокрым бинтом.
Разыскивая в сумочке гребенку, я обнаружила, что Филипп, покидая меня во
второй раз, забрал все мои деньги: и конверт, и кошелек были пусты.
Кажется, пропажа не огорчила меня. В конце концов, его поступок
естествен, это я могу легко объяснить. Больше того, если бы Филипп остался
со мной, я все равно отдала бы ему деньги. У него не было ни гроша, и я
рада за него. А в остальном пусть убирается к черту.
К тому же, поскольку до этого ни одна мысль, кроме мысли о том, что мне
делать-идти в полицию и во всем сознаться или же броситься в море, - не
приходила мне в голову, то кража Филиппа даже помогла мне, действительно
помогла. Я подумала, что прежде всего мне нужно найти отделение
Национального банка и получить деньги по чеку. Матушка сказала: "Это
разумнее, чем сидеть в номере и терзаться. Благословляю тебя".
Я спустилась в холл, спросила у администратора, как проехать в
отделение банка, и предупредила, что оставляю номер за собой. "Тендерберд"
был на том же месте в саду, где я его поставила, раскаленный от солнца. Я
обругала себя за то, что не отвела его в тень, но, сев за руль, не
почувствовала запаха, которого так боялась. Я изо всех сил старалась не
думать о том, во что должен превратиться в такую жару труп человека,
убитого чуть ли не трое суток назад. Я привыкла подавлять свои мысли.
Сколько я себя помню, мне всегда приходилось бороться против какой-нибудь
ужасной картины, которую рисовало мое воображение. Моя рыдающая мать,
которой обривают голову за несколько минут до того, как она выбросилась на
улицу с третьего этажа; ее распростертое на тротуаре тело. Или отец,
кричащий под вагоном внезапно тронувшегося товарного состава. И я твержу
себе: хватит, остановись, дуреха, но, в общем-то, разве можно что-нибудь
забыть?
Всюду солнце. Я поставила машину на теневой стороне главной улицы
Кассиса, которая вела на пристань. Опустила верх машины, чтобы ветер
развеял дурной запах и мои страшные сновидения. В банке, куда я вошла,
было чисто и покойно. Мне сказали, что я могу получить со своего
парижского счета семьсот пятьдесят франков, но так как я уже потратилась в
Фонтенбло, то взяла всего пятьсот. Матушка сказала мне: "Возьми все, что
можно, эти деньги пропадут, беги за границу, исчезни". Но я ее не
послушалась.
Ожидая, когда мне выдадут деньги, я увидела большую дорожную карту на
стене и вспомнила одну фразу в телефонограмме: "Я поеду за тобой в
Вильнев". Я посмотрела, нет ли Вильнева в районе автострад N_6 и N_7,
между Парижем и Марселем. Их оказалось столько, что поначалу у меня
опустились руки: Вильнев-Сен-Жорж, Вильнев-ла-Гийар, Вильнев-сюр-Ионн,
Вильнев-л'Аршевек, Вильнев-лез-Авиньон и много еще других городков с этим
названием, не считая, конечно, деревушек, которые не помечены на карте.
Я взяла на заметку Вильнев-ла-Гийар, который неподалеку от Фонтенбло,
где я в последний раз открывала багажник и видела, что он пуст, а также
Вильнев-сюр-Ионн, около Жуаньи, где я встретилась с похитителем фиалок. Но
скорее всего, оба эти городка не имеют никакого отношения к моей истории.
Матушка сказала: "Совершенно никакого, если вспомнить телефонограмму. Она
была адресована пассажиру самолета. Кто же полетит в Вильнев-ла-Гийар,
который в пяти сантиметрах от Парижа, можешь сама измерить".
Я получила деньги, спрятала их в сумочку и спросила, есть ли в Кассисе
агентство путешествий. Оказалось, есть: в соседнем доме, всего лишь выйти
из одной двери и войти в следующую. Это я приняла за хорошее
предзнаменование, тем более что на объявлениях, почти одинаковых,
вывешенных на двери банка и агентства, я прочла, что сегодня, в
понедельник 13 июля, они работают до двенадцати часов. Бог дал мне
возможность получить деньги, и у меня оставался еще целый час. Матушка
спросила: "Для чего?" Я и сама хорошенько не знала. Может, просто чтобы
двигаться, чтобы сделать еще что-то, свойственное живому существу, чтобы
побыть на свободе до того, как в моей машине обнаружат труп и меня
схватят, бросят в темную камеру, где я буду сидеть скрючившись, обхватив
голову руками, как младенец во чреве матери, как в те времена, когда меня
носила в своем теле Рената Кастеллани, по мужу Лонго, родом из
Сан-Аполлинаре, провинция Фрозиноне.
Я попросила дать мне расписание рейсов "Эр-Франс" и, выйдя из
агентства, принялась изучать его, стоя на залитом солнце тротуаре, по
которому толпой шли на пляж курортники. Указанный в телеграмме рейс 405,
обслуживаемый "каравеллами", был прямой рейс Париж - Марсель, вылет из
Орли по пятницам (кроме праздников) в 19:45, прибытие в Марсель (аэропорт
Мариньян) в 20:55. Я сразу же подумала: "Вильнев, который я ищу, должен
быть Вильнев-лез-Авиньон, так как другого, южнее, на карте нет". В то же
время в моей памяти зашевелилось что-то неприятное, я никак не могла
определить что именно, вытащить это на поверхность, но оно тревожило меня.
Я поискала глазами "тендерберд", он стоял у противоположного тротуара.
Вдруг мне вспомнилась карточка на конторке в гостинице "Ренессанс" в
Шалоне, и я поняла, что меня тревожит. Ведь именно в "Ренессансе" мне
сказали, что, когда я якобы останавливалась у них в первый раз, я ехала из
Авиньона. Я им ответила, что это чепуха. "Вот видишь, - сказала мне
Матушка, - все специально подстроено, чтобы погубить тебя, все
предусмотрено заранее. И если теперь в твоем багажнике обнаружат труп, кто
же тебе поверит, что ты ни при чем? Умоляю тебя, беги, беги куда глаза
глядят и никогда не возвращайся". Но я опять не послушалась ее.
Я пошла на пристань. Накануне, когда я спрашивала дорогу в гостиницу
"Белла Виста", я заметила в конце набережной почтовое отделение. Сейчас,
проходя мимо, я вспомнила, как здесь же, но только несколькими часами
позже, какой-то подвыпивший молодой человек чмокнул меня в губы, и
невольно обтерла рот забинтованной рукой. Я ответила Матушке: "Не
волнуйся, подожди, я еще не начала защищаться. Я совсем одна, это правда,
но ведь я всегда была одинока, и пусть даже весь мир ополчится против
меня, он меня не одолеет". Одним словом, я собиралась с силами.
На почте было темно, особенно после яркого солнца на улице, и мне
пришлось сменить очки. Я увидела прикрепленные к конторке несколько
телефонных справочников всех департаментов. Я раскрыла справочник
абонентов департамента Воклтоз. Некий Морис Коб действительно проживает в
Вильневе-лез-Авиньон.
В глубине души я, видимо, на это не рассчитывала: сердце мое гулко
застучало. Не могу объяснить, что я почувствовала в этот момент. Это было
напечатано, это было нечто отрезвляюще холодное, реальное, гораздо более
реальное, чем телефонограмма, переданная из моей квартиры, чем труп,
запертый в багажнике машины. Любой человек - и не только в последние два
дня, но и за много месяцев до этого - мог раскрыть толстую телефонную
книгу и прочитать эту фамилию и этот адрес. Да, и я не в силах ничего
объяснить.
В книге значилось: "Морис Коб, инженер-строитель, вилла Сен-Жан, шоссе
Аббей".
И опять во мне зашевелилось какое-то воспоминание или Бог его знает
что, зашевелилось, пытаясь добраться до моего сознания. Вилла Сен-Жан.
Шоссе Аббей. Инженер-строитель. Вильнев-лез-Авиньон. Нет, ничто не
вызывало во мне никаких ассоциаций, это смутное воспоминание рассеялось, и
у меня вообще уже не было уверенности, что оно появлялось.
Я раскрыла еще один справочник, департамента Ионна. Там я прочла, что в
Жуаньи есть несколько бистро, но на автостраде N_6 - только одно: "Ветеран
дороги", ее владелец - Т.Поззон. Это, должно быть, то самое бистро, где я
останавливалась и где водитель грузовика похитил у меня фиалки. Я
запомнила номер телефона: 5-40 - пять сорок - и вышла на улицу.
Когда я вернулась к машине, солнце было уже высоко и тень прикрывала ее
только наполовину, но я даже не успела встревожиться по этому поводу.
Перед машиной стояли два жандарма в форме цвета хаки.
Я увидела их в последнюю минуту, когда уже чуть не наткнулась на них. Я
всегда хожу глядя в землю - из страха, что не замечу какого-нибудь слона и
споткнусь о него. До восемнадцати лет у меня не было очков с такими
хорошими стеклами, как сейчас, и я то и дело летала вверх тормашками, за
что меня и прозвали "камикадзе". И особенно часто я сталкивалась - о, этот
кошмар преследует меня до сих пор! - с какой-нибудь большой детской
коляской, оставленной у подъезда дома. Однажды потребовались три человека,
чтобы вытащить меня из-под нее.
И вот, подняв глаза и увидев - удар, от которого можно грохнуться в
обморок, - около "тендерберда" двоих жандармов, я чуть было не бросилась
наутек. Матушка сказала мне: "Да ты что! Не останавливайся, не гляди на
них, пройди мимо". Но я все же остановилась.
- Это ваша машина? Я сказала "да". Вернее, попыталась это сказать, но
не смогла издать ни звука. Оба жандарма были высокого роста, и тот,
который выглядел помоложе, как и я, носил темные очки. Он-то и заговорил
первым. Попросил меня предъявить документы. Я обошла машину, чтобы достать
их из ящичка для перчаток, а в это время жандармы, не говоря ни слова,
направилась к багажнику. Матушка сказала мне: "Ну что же ты стоишь как
чурбан, вот теперь нужно удирать, спасайся, беги скорей, делай же
что-нибудь". Я подошла к жандармам и протянула тому, что помоложе, конверт
с документами на машину. Он взял их, взглянул на технический паспорт и
сказал:
- Водительские права, пожалуйста.
Я вынула их из своей сумочки и дала ему. Он посмотрел их, снова
взглянул на технический паспорт и спросил:
- Что значит МРК?
- МРК?
С некоторым раздражением он усталым жестом сунул мне технический
паспорт под нос. В графе "Имя владельца" значилось: "Общество МРК", это я
прочла еще в Орли. Но я не знала, что означают эти буквы.
Сглотнув слюну, я сказала:
- Рекламное агентство.
- А поточнее? Я ответила наобум:
- "Международное рекламное агентство Каравея".
- Кто такой Каравей?
- Основатель агентства. Но теперь оно принадлежит мне. Вернее, я
управляю им, ясно?
Он пожал плечами и ответил:
- Мне ясно главным образом то, что прямо перед вашей машиной висит
знак, запрещающий стоянку. Вы давно в Кассисе?
- Я приехала вчера вечером.
- В следующий раз будьте внимательнее. Эта улица и без того достаточно
узкая, и если все будут следовать вашему примеру...
И тут уж он как пошел, как пошел... А я наконец-то смогла вздохнуть с
облегчением. Жандарм вернул мне документы, снял фуражку, чтобы вытереть
платком пот со лба, и, переглянувшись со своим напарником, сказал мне:
- Вы думаете, если вы красивая девушка и у вас такая огромная машина,
то вам все дозволено. Вот так-то...
И тут у меня на глазах чуть не случилось то, чего я боялась больше
всего на свете: второй жандарм, постарше, который за все это время так и
не произнес ни слова, а только с легкой усмешкой внимательно слушал и
машинально водил большим пальцем по замку багажника, вдруг нажал на
металлическую кнопку. И кнопка подалась под его рукой! Прошлой ночью я
возвращалась из Марселя как сомнамбула и забыла запереть багажник на ключ.
В Марселе я открывала его по просьбе Филиппа. И замок так и остался
незапертым.
На моих глазах большой палец жандарма надавил на кнопку, оторвался от
нее и снова надавил, уже сильнее. Я услышала, как щелкнул замок, и
поспешно прижала крышку багажника правой рукой. Вероятно, слишком
поспешно, потому что жандарм в темных очках вдруг в недоумении замолк. Он
посмотрел на багажник, потом на меня и, несмотря на темные стекла своих
очков, наверняка заметил, как я побелела. Он спросил меня:
- Вам нехорошо? Я кивнула. Я безнадежно пыталась что-нибудь сказать,
чтобы отвлечь его внимание от машины, на которую он снова посмотрел, но не
могла ничего придумать. Второй жандарм тоже смотрел на мою руку, словно
прилипшую к крышке багажника. Я убрала ее. После нескончаемого молчания
тот, что помоложе, наконец сказал, уже уходя:
- Ничего, держитесь. А в следующий раз ставьте машину на стоянку.
Он притронулся указательным пальцем к фуражке, и оба они, не
оборачиваясь, пошли по тротуару к пристани. Дрожащими руками я отыскала в
сумочке ключи. Заперла багажник. Затем, сев за руль, застыла на несколько
минут, уставившись неподвижным взглядом в пространство, и только потом
нашла в себе силы тронуться с места. Меня трясло. Я очень чувствительная
психопатка.
В номере гостиницы "Белла Виста" жужжал вентилятор, не принося ни капли
прохлады, в лучах солнца плясали пылинки. Я закрыла ставни, разделась и
легла на застланную постель, поставив телефон рядом с собой.
Я попросила телефонистку заказать мне два номера: 5-40 в Жуаньи и
домашний телефон одного художника из агентства, некоего Бернара Тора, с
которым я была дружна и который несколько раз сопровождал шефа в Женеву на
встречу с представителями фирмы Милкаби. Он должен знать, в какой
гостинице обычно останавливается Каравей. Я позвоню Аните, признаюсь, что
уехала на ее машине, и скажу, что мне нужны ее свидетельские показания,
чтобы вызволить меня из беды. Анита мне поможет.
Бистро в Жуаньи мне дали первым, так удачно, почти сразу же. Я
попросила к телефону хозяина. Он не сразу припомнил меня. Белый костюм,
светлые волосы, темные очки, американская машина - нет, это ему ни о чем
не говорит. Но когда я сказала, что какой-то шофер грузовика с
ослепительной улыбкой настоял, что он заплатит за меня, хозяин вспомнил
его:
- Высокий брюнет, что ездит на "сомюа"? Еще бы я его не знал! Это Жан,
Жан с "сомюа". Он проезжает здесь каждую неделю.
- Простите, Жан, а как дальше? Я не расслышала.
- "Сомюа - это марка грузовика, который он водит. А фамилии его я не
знаю. Он марселец, и его все называют Рекламной Улыбкой.
Как смешно, ведь и я прозвала его так же. Я рассмеялась. Я была
довольна. Наконец я нащупала какую-то нить, и мне уже казалось, что все
мои неприятности, как по волшебству, скоро рассеются.
- Вы говорите, он марселец? Вы не знаете, сейчас он в Марселе? Где бы я
могла найти его?
- Вы слишком много хотите от меня. Я знаю только, что в субботу он ехал
на Юг. Но где он сейчас, понятия не имею. Если хотите, я могу ему передать
что нужно, когда он будет возвращаться.
Я ответила, что тогда будет слишком поздно, мне необходимо разыскать
его немедленно. "Ах, вот как! - воскликнул хозяин, а потом так долго
молчал, что я даже подумала, не повесил ли он трубку. Но нет. Он вдруг
сказал мне:
- Подождите, мадемуазель, я кое-что придумал. Одну минутку.
Теперь я слышала в трубке гул голосов, стук посуды. Я пыталась
восстановить в памяти это бистро, в котором была два дня назад. Длинная
деревянная стойка, фотографии разбитых грузовиков, трехцветная афиша,
объявляющая о гулянье 14 июля. Я представила себе закусывающих шоферов,
красные круги на клеенке - следы от стаканов с вином. И сама внезапно
почувствовала сильный голод и жажду. Со вчерашнего дня я выпила только две
чашки кофе. В трубке раздался чей-то голос:
- Алло! Кто у телефона?
- Меня зовут Лонго, Даниель Лонго. Я сказала мсье, который со мной
разговаривал...
- Что вы хотите от Рекламной Улыбки? Мой новый собеседник тоже говорил
с южным акцентом, как-то присвистывая, и голос его звучал недовольно,
видно из-за того, что его оторвали от обеда. Я снова изложила все с самого
начала, беспрерывно повторяя "простите, мсье", "сами понимаете, мсье".
В ответ он сказал:
- Рекламная Улыбка - мой товарищ по работе. Поэтому я хочу знать, с кем
имею дело. Если вы в него втюрились, это одно, но если речь идет о чем-то
еще - в конце концов, откуда мне знать, что там у вас на уме, - то я не
хочу подводить друга. Вы понимаете меня? Вот станьте на мое место...
В общем, как завелся... Я думала, у меня будет нервный припадок. Но все
же, когда мне удалось вставить слово, я сумела сохранить все тот же
смиренный тон. Я сказала, что он угадал, я действительно хотела повидаться
с его другом, потому что он назначил мне свидание, но я не пришла, а
теперь, конечно же, сожалею об этом, - одним словом, да, он угадал. И тут
он выказал такую деликатность, от которой растаяли бы даже камни, а если
учесть, сколько стоит минута телефонного разговора, то проявил просто
истинное мастерство.
- Ладно, я не настаиваю. Коли это любовное дело, я молчу.
Уж во всяком случае, не я буду лишать приятеля удовольствия.
Но вы обязательно скажите ему, что я вас свел только потому, что вам
невтерпеж, а то он еще сочтет меня трепачом.
Вот зануда! В конце концов он все же сообщил, что его друга зовут Жан
Ле Гевен, что живет он в Марселе, в квартале Сент-Март, - точного адреса
он не знает, но я могу позвонить нанимателю Рекламной Улыбки: фирма
Гарбаджо, бульвар Дам, телефон Кольбер 09-10. У меня ушло бы слишком много
времени, чтобы записать все это правой рукой, и я попросила его повторить,
чтобы запомнить.
Прежде чем повесить трубку, он еще целую вечность бубнил:
- Да, заодно передайте ему, чтобы, когда поедет обратно, забрал четыре
тонны на улице Лувра. Скажите, что это я ему передал. Сардина. Он поймет.
Четыре тонны груза. На улице Лувра. Ну, валяйте, желаю удачи.
Телефонистка на коммутаторе гостиницы ответила мне, что Париж еще не
дали. Я попросила соединить меня с номером Кольбер 09-10, а также подать
мне обед в номер. Контору Гарбаджо мне дали сразу.
- Ле Гевена? - спросил женский голос. - Вам не повезло, дорогая, он уже
уехал! Подождите-ка, он должен был грузиться у причала. Позвоните Кольбер
22-18, может, еще застанете его. Но знаете, сегодня вечером он должен
забрать свежие овощи в Пон-Сент-Эспри. Так что едва ли он там задержится.
- Вы хотите сказать, что он едет в Париж? На своем грузовике?
- А вы полагаете, что он отправится туда поездом?
- Разве он работает четырнадцатого июля?
- Да вы что, мадам, судя по вашему парижскому выговору, не мне вам,
конечно, объяснять, но парижане едят каждый день. Даже четырнадцатого
июля!
Я попросила дать мне Кольбер 22-18. В тот момент, когда меня соединили,
я услышала стук в дверь. Прежде чем пойти открыть ее, я спросила в трубку,
нельзя ли мне поговорить с Жаном Ле Гевеном.
Мне просто ответили: "Пожалуйста", - и он сразу же подошел к телефону.
Я ожидала, что его долго будут искать, и от неожиданности даже онемела.
- Да? Алло? Алло! - кричал он в трубку.
- Это Жан Ле Гевен?
- Да, это я.
- Здравствуйте, я... мы с вами встретились в субботу, помните, в
Руаньи, после обеда? Белая машина, букетик фиалок?
- Да вы шутите...
- Нет, я серьезно. Помните?
Он рассмеялся. Я узнала его смех, перед моими глазами всплыло - очень
четко - его лицо. В дверь снова постучали. Он сказал:
- Вы знаете, а фиалки-то завяли, придется мне купить вам другой
букетик. Где вы сейчас?
- В Кассисе. Я вам звоню не из-за букетика - вернее, нет, именно из-за
него. Я... подождите минуточку, прошу вас. Вы можете подождать? Только не
вешайте трубку.
Он снова рассмеялся и сказал, что подождет. Я соскочила с кровати,
подошла к двери и спросила, кто там. Мужской голос ответил, что это
официант, принес обед. Поскольку я была в одних трусиках, я побежала в
ванную, схватила полотенце, обернулась им и опять подошла к двери.
Приоткрыв ее, я взяла поднос, сказала "спасибо, большое спасибо" и тут же
захлопнула дверь. Когда я снова взяла трубку, Рекламная Улыбка еще был у
телефона. Я сказала:
- Извините меня. Я в гостинице, у себя в номере. Ко мне постучались,
принесли обед.
- Что у вас вкусненького сегодня?
- Что принесли? Сейчас. - Я взглянула на поднос. - Жареную рыбу.
Кажется, барабульку.
- И все?
- Нет. Еще что-то вроде рататуя, салат, креветки. Я звонила в Жуаньи,
чтобы разыскать вас.
- Мне повезло. А зачем? Из-за фиалок?
- Нет. Не совсем.
Я не знала, как объяснить. Молчание затягивалось. Я спросила:
- Скажите, после того как мы с вами расстались, вы ведь ничего плохого
мне не сделали?
- Вам?
- Да. У меня были неприятности по дороге. Я решила, что это вы надо
мной подшутили, одним словом, что это вы. Я думала, вы меня разыграли.
- Нет, это не я. - Он говорил спокойно, но его тон стал капельку менее
дружелюбным, менее веселым. - А какие неприятности?
- Я не могу рассказать по телефону. Я бы хотела встретиться.
- Чтобы передать мне о своих неприятностях? Я не знала, что ответить.
Несколько секунд мы молчали, потом он вздохнул и сказал:
- Ваша барабулька остынет.
- Пусть.
- Слушайте, я уже погрузился - сейчас мне как раз оформят накладные - и
должен буду ехать. А ваше дело нельзя отложить на два-три дня? Сегодня
вечером мне надо быть в Пон-Сент-Эспри, обязательно.
- Я вас очень прошу.
- Через сколько времени вы можете приехать ко мне в Марсель?
- Ну, не знаю, через полчаса, минут через сорок пять.
- Ладно. Постараемся. Отсюда я еду на грузовую автостанцию в Сен-Лазар.
Спросите любого полицейского, каждый покажет. Я буду вас ждать до четверти
второго. Дольше не смогу.
- Я выезжаю.
- Грузовая автостанция в Сен-Лазаре. Я вам говорил тогда, в субботу,
что вы красивая?
- Нет. То есть да. Но не так прямолинейно.
- Надеюсь, ваши неприятности не слишком серьезны. Как вас зовут?
- Лонго. Дани Лонго.
- Имя у вас тоже красивое.
Дальше я все делала одновременно. Натягивала на себя костюм, жуя
листики салата, впихивая ноги в туфли, глотая минеральную из стакана. В
тот момент, когда я уже уходила, зазвонил телефон. Меня соединили с
Парижем. Я совершенно забыла, что вызывала своего друга художника.
- Это ты, Бернар? Говорит Дани.
- Послушай-ка, ну и задала ты мне ребус. Боже, где ты?
- На Юге. Сейчас я тебе все объясню.
- А почему ты в ту ночь вдруг бросила трубку?
- В ту ночь?
- Конечно, в ту ночь. Сначала разбудила, а потом...
- Когда это было?
- Да в пятницу. Боже мой! Или, можешь считать, в субботу.
Ведь было уже часа три ночи.
Он кричал на меня. Я уверяла его, что не звонила. Я села на кровать,
положив сумочку себе на колени. Кошмар начинался снова. Только что, пока я
разыскивала шофера грузовика, разговаривала с ним, даже когда упоминала о
своих неприятностях, у меня появилось такое чувство, будто всего, что
произошло за эти два дня, в действительности не было. Я забыла о трупе в
машине, о ружье, о телефонограмме в Орли - словом, обо всем. Я слышала
спокойный, доброжелательный голос, меня с интересом спрашивали, что мне
принесли на обед, я была в мире, где не было места ни убийству, ни страху.
А оказывается, все это есть. Даже Бернар Тор, мой давнишний, самый
верный мой друг, которого я посвящала во все свои дела, и тот вдруг
оказался втянутым в этот кошмар. Я перестала его понимать. Он тоже не
понимал меня. Мы несколько минут кричали друг на друга, прежде чем каждый
из нас сумел объяснить, что он хочет сказать. Бернар - что я ему звонила в
ночь с пятницы на субботу и то ли говорила издалека, то ли плохо работал
телефон, но уже тогда он ничего не мог понять из моих слов и у него
создалось впечатление, что я не в себе, тем более что я неожиданно бросила
трубку. Я в свою очередь с каким-то остервенением повторяла, что не
звонила ему ни днем, ни ночью, вообще не звонила. Потом я спросила:
- А ты уверен, что это была я?
- Что?! Конечно, ты. Правда, я плохо тебя слышал, в трубке что-то
чертовски трещало, но это могла быть только ты.
- Это была не я.
- Боже мой, в таком случае ты была пьяна! Скажи, что происходит? Где
ты?
- Я тебе говорю, это была не я!
- Даже то немногое, что ты мне сказала, не мог знать никто, кроме тебя,
не делай из меня...
- О чем я говорила?
- О Цюрихе! Короче, это была ты.
Я снова заплакала. Я плакала так же, как вчера вечером, когда вернулась
в свой номер: слезы текли из моих глаз сами по себе, независимо от моей
воли, словно мне не принадлежали. Это он, Бернар Тор, помог мне четыре
года назад - навел справки, одолжил денег на операцию и на клинику. А ведь
в то время он был для меня просто товарищем и я о нем вспоминала, лишь
когда видела его. Он один знал о моей поездке в Цюрих. Я колебалась почти
четыре месяца из какого-то фанфаронства, из глупости, лгала себе и тому,
кого люблю, в душе прекрасно сознавая, что у меня не хватит мужества
сохранить ребенка. В общем, все кончилось так ужасно, что хуже быть не
может. Думаю, что даже доктор, делавший мне операцию, презирал меня.
- Дани? Дани! Ты слышишь меня? Я ответила, что слышу.
- Ты плачешь? Я ответила, что плачу.
- Дани, где ты?
- Я тебе потом все объясню. Мне нужно знать, где останавливается
Каравей, когда бывает в Женеве?
- Ты же ночью уже спрашивала у меня номер их телефона. Ты до сих пор не
узнала его? Да скажи сначала...
- Я тебе повторяю, это звонила не я! Ты уверен, что я?
- Боже мой, это ужасно! Ведь ты сама должна знать! Все время я слышала
один и тот же ответ. Все время. Я сама должна знать, была ли у меня
забинтована рука, хотя она не была забинтована. Я сама должна знать,
ночевала ли я в гостинице, в которой никогда не бывала. Я сама должна
знать, звонила ли я, чтобы узнать номер телефона того, у кого я как раз в
тот момент находилась. И все говорили искренне. Значит, я спятила.
Проклятые слезы все лились из моих глаз.
- Бернар, в какой гостинице обычно останавливается Каравей?
- В "Бо Риваж". Дани, послушай...
- У тебя есть его телефон? Он на несколько секунд положил трубку, чтобы
взять свою записную книжку, потом продиктовал мне номер. Я раскрыла
сумочку и правой рукой нацарапала его на клочке бумаги.
- Дани, прошу тебя, только не бросай опять трубку.
- Мне необходимо повидаться с одним человеком, который сейчас уезжает,
Бернар, я не могу больше разговаривать.
- Боже мой, но что же все-таки произошло в ту ночь?
- А что тебе сказали по телефону?
- Кто? Ты? Какой-то бред, просто бред. Что тебе покалечили руку, что-то
про Вильнев-лез-Авиньон, а потом - погоди, погоди! - ты сказала: "Он в
ковре, Бернар, знаешь, он в ковре, я покончила с Цюрихом". Вот, кажется,
все, потом ты бросила трубку. Ах нет, ты еще сказала, что в цюрихской
истории виноват я, что я не должен был... - не знаю уж что... и все в том
же духе. Сущий бред!
- Но если я столько всего сказала, ведь ты же не мог не узнать мой
голос!
Я снова перешла на крик. Наверное, меня было слышно в другом конце
коридора. В душном полумраке комнаты я вся покрылась испариной и в то же
время меня знобило.
- Боже мой, неужели ты думаешь, я и сейчас узнаю твой голос? - Бернар
тоже начал кричать. - Похоже, ты свихнулась! Скажи хотя бы, что...
- Где тебя найти сегодня вечером? Он сказал, что будет у себя. Я
обещала ему позвонить и бросила трубку в тот момент, когда он снова
кричал: "Не клади трубку". Я вытерла лицо и глаза в ванной комнате. Я не
желала ни о чем думать. Хотела увидеть шофера грузовика. Сейчас я особенно
остро почувствовала необходимость этой встречи. Разговаривая по телефону с
Бернаром, я вдруг поняла, что во всех этих кознях, которые так искусно
строят против меня, есть по крайней мере один пробел, одна ошибка. И тут
ни при чем ни потусторонние силы, ни черт, ни дьявол. Ведь дьявол, с тех
пор как он существует, никогда не допускал ошибок.
Неподвижное море под солнцем. Перевал Жинест. В который раз я еду по
этой асфальтированной дороге среди холмов с выжженной травой? Я знаю ее с
незапамятных времен.
Я гнала что было мочи. На каждом повороте меня заносило, я в отчаянии
крутила руль, и острая боль от левой руки расходилась по всему телу. На
одном из прямых участков дороги я увидела, что от нее отходит еще одна,
ведущая в пустынные скалы и выгоревшую степь. Я притормозила. Указатель
гласил, что это дорога в военный лагерь Карпиан. Матушка сказала мне:
"Сверни туда, ты найдешь местечко, где сможешь избавиться от той мерзости,
что лежит у тебя в багажнике". Я заколебалась. Но я этого не сделала.
Я говорила себе: да, все, кто на автостраде N_6 думали, что узнают
меня, видели на рассвете женщину в белом костюме, в темных очках, верно,
такую же светловолосую, как я, примерно моего роста, но двойников не
бывает, и она, конечно, не была моей точной копией. Но внимание всех было
настолько приковано к белой машине, что они уже не замечали остального,
кроме того, что у той, которая выдавала себя за Дани Лонго, была
забинтована левая рука. Вот в этом-то и заключался промах. Повязка-это
хитро придумано, чтобы втереть всем очки, но она вынужденная, она не была
предусмотрена заранее, если уж после пришлось ломать мне руку в туалете
станции техобслуживания. Уже не та женщина должна была походить на меня, а
я - на нее. Вот почему меня и покалечили.
Я могла бы обратиться в полицию и все рассказать. Возможно, мне и
поверят. Свидетельство одних Каравеев, с которыми я хорошо знакома и
которых поэтому могут заподозрить в том, что они хотят выгородить меня,
предположим, вызовет у полицейских сомнение, но у меня есть еще один
свидетель, он все подтвердит. Последний человек, который посмотрел на меня
более или менее внимательно в Жуаньи, как раз перед тем как я приехала на
станцию техобслуживания, был Жан Ле Гевен. Он вспомнит, что у меня была
здоровая рука. И все поймут, что я говорю правду.
И еще я подумала: может, в этом заговоре жертва-не ты одна, и скорее
даже истинная жертва-не ты. Конечно, копировали именно тебя, но есть здесь
одно необъяснимое обстоятельство, которое связано с тобой только случайно:
это "тендерберд". Он принадлежит Каравеям. И самое главное-то, что труп
положили в машину Каравеев.
Ну, продумай все. Надо было в субботу на рассвете пустить по этому
шоссе точно такую же машину. Если б она была хоть чуть иной, владелец
станции техобслуживания не спутал бы. И жандарм на дороге в Шалон, если б
на ней был другой номер, заметил бы это. Похоже, что это один и тот же
"тендерберд". Его ночью вывели из гаража Каравеев и утром пригнали
обратно. Выходит, как ни крути, а втянуть в это грязное дело хотели именно
Каравеев.
Но почему тогда женщина выдавала себя не за Аниту, а за меня, ведь
меньше всего можно было предположить, что на Юг в этой машине поеду я?
Какой-то бред!
Я сказала себе: есть еще одна версия. Я должна остерегаться всех.
И в первую очередь самих Каравеев. Ведь для того, чтобы так хорошо
разыграть мою роль, чтобы знать, как я одеваюсь, что я левша, знать,
сколько мне лет, где я живу и еще много других подробностей, та, что
выдавала себя за Дани Лонго, должна быть близким мне человеком. А кому я
рассказывала о Цюрихе?
Все это знает Анита. Правда, она чуть ниже меня ростом, да и облик у
нее несколько иной, но она тоже блондинка и уж она-то хорошо меня знает.
Она могла бы подражать некоторым моим жестам, в этом я уверена, и даже
моей походке, которую пятнадцать или двадцать лет борьбы с близорукостью
сделали весьма своеобразной. Она также сумела бы точно передать мою манеру
говорить, вставить в разговор мои излюбленные словечки, которые у меня
наверняка имеются, и, хотя трудно подражать чужому голосу, могла бы,
пользуясь помехами на линии, создать по телефону впечатление, что это
говорит действительно Дани Лонго, немного странная, до предела
взвинченная. Кроме того, Анита знакома с Бернаром Тором, который служил
вместе с нами еще в том первом агентстве, где я работала с Анитой, и она
знает о наших отношениях.
До прошлого года он был для меня просто приятелем, который оказал мне
огромную услугу и с которым мы время от времени отправлялись поужинать, в
кино или посидеть где-нибудь и поболтать за рюмкой вина. И вот однажды
вечером я решила, что хватит мне разыгрывать из себя Грету Гарбо, когда мы
останавливаемся у дверей моего дома, словно то, в чем я ему отказываю, для
меня настолько уж ценно, что он из-за этого должен уходить от меня
обиженным и немного грустным. Я вернулась в его машину и поехала к нему
домой. Думаю, что в его жизни есть и другие женщины, но он о них не
говорит, так же как и о мужчинах, которые могли быть в моей жизни. Он
по-прежнему очень мил со мной, и в наших встречах изменилось только то,
что, поужинав, посмотрев кинокартину и поболтав за рюмкой вина, мы
завершаем вечер любовью, и это очень приятно.
Однажды в агентстве я стояла, склонившись над его столом, и смотрела,
как он подправляет макет рекламы. Сама того не заметив, я опустила руку
ему на плечо. Не отрываясь от работы, он положил левую руку на мою - его
любимый жест, - долго держал ее нежно, по-дружески, и мы словно вместе
унеслись куда-то далеко-далеко. И мне вдруг так захотелось его ласки, что
я подумала: с прошлым покончено навсегда, наконец-то я в самом деле
полюбила.
Я припоминаю, что это и еще много других глупостей я рассказала Аните
несколько месяцев назад, в субботу, в сочельник. Я встретила ее в отделе
игрушек в "Галери Лафайет", и мы зашли в бистро около площади Оперы выпить
по чашке кофе со сливками. Выслушав меня, она рассмеялась. Она стала
подтрунивать надо мной: "Бедная ты моя девственница, я побывала в постели
Бернара до тебя. Но ты подала мне хорошую идею: надо будет на днях
позвонить ему". Мне стало не по себе, но я тоже рассмеялась. Анита
добавила: "Можно вести любовь втроем, раз тебе не нравится, когда у каждой
свой партнер". Я видела по ее глазам, да и по смеху тоже, что она нарочно
растравляет старую рану и что для нее, во всяком случае, с прошлым не
будет покончено никогда и она навеки затаила обиду на меня. Потом, словно
защищаясь, она поднесла руку к лицу и жеманно, что всегда вызывало у меня
отвращение, спросила: "Ты снова будешь меня бить?" Я взяла свою сумочку,
пакеты с покупками и встала. Она изменилась в лице, схватила меня за руку
и, побледнев - это было видно даже под слоем косметики, - сказала: "Прошу
тебя, Дани, не уходи так демонстративно, при всех. Разве ты не понимаешь,
что это шутка?" Я подождала ее. Когда мы вышли на улицу, она, улыбаясь
светской улыбкой благовоспитанной дамы, чеканя каждое слово, злобным
голосом бросила мне: "Мерзкий ублюдок, ты одно только и умеешь - бросать
других на произвол судьбы, да? Ты здорово умеешь выходить сухой из воды,
не правда ли?" Я повернулась к ней спиной и ушла. Только в метро, когда
было уже слишком поздно, я снова подумала, что и на этот раз она, пожалуй,
права.
Вечером Анита позвонила мне. Мне кажется, она была пьяна и находилась
Бог весть в каком злачном месте. Она сказала: "Дани, дорогая Дани, это
дело прошлое, я знаю, ты не виновата, не будем больше ссориться, не думай,
что я уже не друг тебе", - и еще что-то в этом роде. Я, естественно,
залила слезами всю свою комнату, я смотрела на себя с отвращением, как на
растаявшую конфету. Анита дала мне слово, что скоро мы снова встретимся,
помиримся, не тая обид друг на друга, что она мне подарит на Рождество
огромный флакон наших любимых духов - мы употребляем одинаковые духи,
потому что, когда мне было двадцать лет, я брала ее духи, - что мы вместе
пойдем в "Олимпию" слушать Беко, а потом поужинаем в японском ресторане на
Монпарнасе, что то перемирие, объявленное в мае, или же Компьенское
перемирие, подписанное в вагоне в Ретонде, по сравнению с нашим будет
выглядеть просто жалким.
И все-таки самым жалким было то, что в течение последующих двух недель
каждый Божий вечер, кроме рождественского, когда, я знала, она непременно
будет со своей маленькой дочкой, я мчалась домой, отказываясь от всех
приглашений, боясь прозевать ее звонок. Но я так и не увидела ее до
пятницы 10 июля, короче - до того вечера, когда ее муж привез меня к ним
работать.
Кстати, почему он привез меня к себе? Чтобы на всю ночь отрезать меня
от мира и потом иметь возможность утверждать, будто я была не в квартале
Монморанси, а на автостраде N_6. Каждая деталь усиливала мои подозрения.
Меня заставили сидеть в доме одну с девяти часов вечера до двух ночи, за
это время они вдвоем могли сделать все, что им угодно. Анита ничего не
забыла, ничего не простила, как раз наоборот. Сейчас она мстит мне за ту
майскую ночь тем, что...
Бред!
Так чем же? Не могла же она застрелить человека специально для того,
чтобы пришить мне убийство! И еще признаться во всем мужу, чтобы он помог
ей отомстить мне за то, что когда-то, когда нам было по двадцать лет, она
провела ночь в моей комнате с двумя подвыпившими собутыльниками, для
которых она была просто жалкой игрушкой, а я, имея достаточно влияния на
нее, чтобы удержать ее от этого, убежала из дома куда глаза глядят.
И снова слезы вдруг набежали мне на глаза, они текли так безудержно,
что я не видела дороги. Я твердила себе: можешь плакать, плакать сколько
угодно, но ты виновата, это правда, ты оставила ее с ними одну, а она
выпила и бравировала - да, ты же знаешь, что она бравировала именно перед
тобой, - ты могла бы силой заставить ее уйти, образумить этих разнузданных
молодчиков, позвать, наконец, на помощь соседей, в общем, что угодно, а ты
вместо этого удрала, да еще считала, что ведешь себя как порядочная
девушка, как непорочный лучезарный ангел, оказавшийся среди свиней. Дани
Лонго, ты умеешь только лить слезы и кичиться своей чистой совестью, но ты
просто Иуда, пожираемый страхом. А ведь если ты считала себя ее подругой,
ты была за нее в ответе, разве не так? О да, ты заслуживаешь наказания,
самого сурового наказания...
"Остановись, - приказала мне Матушка, - остановись".
У самого Марселя я съехала на обочину и выключила мотор. Надо немного
прийти в себя. Часы на приборном щитке показывали половину второго. Чтобы
добраться до грузовой автостанции, мне, возможно, придется пересечь весь
город, а Жан Ле Гевен, конечно, уже уехал.
Ну разве можно себе представить, что Анита кого-то убила? Разве можно
представить, что она разыграла на шоссе всю эту чудовищную комедию!
Наверное, я и впрямь спятила.
Если рассуждать здраво - насколько вообще способны рассуждать такие
тупицы, как я, - то все мои доводы повисают в воздухе. Ну как можно
додуматься до того, что Каравеи убили кого-то и, чтобы отвести от себя
подозрения, сунули труп в свою же собственную машину? Кроме того, у
женщины, которая выдавала себя за меня, наверное, и в самом деле что-то
было с рукой, если оказалось необходимым покалечить меня, чтобы я на нее
походила. А у Аниты рука была здоровая. И потом - вот тут-то и кроется
основное опровержение - как можно было додуматься до того, чтобы уже в
пятницу вечером точно выбрать место, где она будет играть мою роль, в то
время как я сама еще даже не подозревала, что окажусь там на следующий
день.
С таким же успехом я могла бы обвинить Бернара Тора или еще одного
бывшего возлюбленного, но он уехал к себе на родину, на другой край света.
Или того, кого я люблю. В общем, кого-нибудь из троих мужчин Дани Лонго.
Или, в конце концов, того же Филиппа, моего злополучного четвертого
возлюбленного. Или соседку по лестничной площадке ("Она хочет выжить меня,
чтобы расширить свою квартиру"), или одну редакторшу из агентства ("Она
капельку менее близорука, чем я, но, наверное, жаждет быть единственной в
своем роде"), или же всех их вместе ("Им осточертела Дани Лонго, и они
объединились").
В самом деле, почему бы и нет?
Оставалось одно, последнее объяснение, единственное, в котором все было
логично, но над ним я не хотела даже задумываться - ни за что! - его я
начисто отметала. Мне потребовался весь остаток дня, чтобы все-таки прийти
к выводу, что оно верно.
До грузовой автостанции я добралась с опозданием на сорок минут, то и
дело спрашивая дорогу у всех прохожих, которых мне просто чудом удавалось
не задавить на пешеходных дорожках. Марсельцы - замечательный народ.
Во-первых, если вы пытаетесь переехать их, они выливают на вас не больше
брани, чем жители других городов, мало того, они не поленятся взглянуть на
ваш номер и, увидев, что он парижский, понимают, что с вас и требовать
нечего, и без злобы, без возмущения, просто для порядка покрутят пальцем у
виска, а если вы в эту минуту говорите: "Я запуталась, я ничего не могу
понять в вашем паршивом городе, где на каждом шагу висит "кирпич", и все
они словно ополчились против меня, а я ищу грузовую автостанцию в
Сен-Лазаре, если она только вообще существует", они начинают выражать вам
свое сочувствие, говорят, что вам не повезло, и целая дюжина марсельцев
окружает вас и каждый дает совет. Поверните направо, потом налево и, когда
доедете до площади, где Триумфальная арка, берегитесь троллейбусов, это
убийцы, вот сестра жены моего кузена засадила одного водителя в тюрьму, а
сама лежит в семейном склепе на кладбище в Кане, а оно так далеко, что и
цветов ей не принесешь.
Рекламная Улыбка, вопреки всем ожиданиям, был там. Он стоял в стороне
от бензоколонок, прислонясь к борту грузовика, видимо своего, спасаясь от
солнца в его тени, и разговаривал с каким-то мужчиной, который сидел на
корточках у колеса. На нем была вылинявшая голубая рубашка, расстегнутая
на груди, брюки, которые тоже, верно, были когда-то голубыми, и
потрясающая красная клетчатая кепка, высокая, с большим козырьком -
последний крик моды.
Грузовая автостанция была похожа на обыкновенную станцию
техобслуживания, только, пожалуй, побольше, и здесь стояло много
грузовиков. Я круто развернулась и резко затормозила на самом солнце,
рядом с Рекламной Улыбкой. Не поздоровавшись, даже не сделав
приветственного жеста, он спокойно сказал мне:
- Знаете, как мы сейчас поступим? Маленький Поль поедет вперед с
товаром, а мы нагоним его по дороге. И вы дадите мне повести вашу
красотку. Кроме шуток, мы опаздываем.
Маленький Поль, напарник Жана, оказался тем самым человеком, что
проверял давление в шинах. Когда он поднял голову, чтобы поприветствовать
меня, я его узнала. В Жуаньи они были вместе.
Я вышла из машины. На какое-то мгновение я заколебалась, боясь отойти
от нее из-за трупа в багажнике, потому что, когда я останавливалась около
него, мне казалось, будто я ощущаю запах, и, хотя мое замешательство было
очень коротким, оно стерло улыбку с лица Жана. Я подошла к нему и
несколько секунд неподвижно стояла рядом, потом он протянул руку и
погладил меня по щеке.
- Видно, у вас крупные неприятности, - сказал он. - Вы хоть успели
перекусить?
Я ответила "нет, нет", слегка покачав головой. Он провел рукой по моим
волосам. Ростом он был намного выше меня, нос у него был какой-то странной
формы, словно перебитый, как у боксера, глаза темные и внимательные, и я
сразу почувствовала, что в нем есть все то, чего мне так не хватает: сила,
спокойствие, душевное равновесие, и что он - об этом можно было догадаться
уже по тому, как он гладил меня по щеке, по улыбке, которая вновь
появилась на его лице, - хороший человек, хотя это глупое определение, но
я не знаю, как сказать иначе, одним словом, что он - человек. В
невообразимой красной клетчатой кепке.
Опустив руку мне на плечо, он сказал Маленькому Полю, что, значит, все
решено, до встречи, но, если до какого-то там моста мы его не нагоним,
пусть он ждет нас. Жан обнял меня за плечи, словно мы с ним старые друзья,
и, перейдя улицу, мы вошли в кафе, где кончали обедать шоферы.
Большинство из них знало Жана, и, проходя между столиками, он на ходу
пожимал руки, иногда останавливался, что-то отвечал то одному, то другому
на вопросы о фрахте, об оплате груза, об увеличении налогов, о всех этих
непонятных для меня вещах. Он все еще обнимал меня за плечи, и по взглядам
его собеседников - а я кивала головой, делая вид, что великолепно
разбираюсь в их делах, - я видела, что они считают меня его подружкой. И
кажется, мне это даже нравилось. Я сторонница рабства: моя мечта-стать
чьей-нибудь собственностью.
Мы сели друг против друга за столик у окна, которое выходило на улицу.
Из-за грузовика Жана виднелся хвост моего "тендерберда", и я могла
следить, не подойдет ли кто к багажнику. А впрочем, мне было наплевать на
это. Мне было хорошо. До чего же я хотела, чтобы мне было хорошо, чтобы
мне на все было наплевать и чтобы все оказалось дурным сном. Я сказала
Рекламной Улыбке, что мне нравится его кепка, она напоминает шапочки
французских лыжниц, я видела по телевизору у них нечто похожее. Он
рассмеялся, снял кепку и надел ее на мою голову. Я посмотрела на свое
отражение в стекле, идет ли она мне. Она была немного сдвинута на затылок,
но я не поправила ее - так по крайней мере я хоть показалась себе
забавной.
Вокруг нас все, кажется, ели одно и то же блюдо - мясной рулет, куски
которого Рекламная Улыбка назвал "безголовыми жаворонками". Он спросил,
люблю ли я мясной рулет, повернулся к стойке, за которой стояла толстая
женщина в черном платье, и, подняв палец, показал, что заказывает одну
порцию. Никто никогда не поймет, как светло стало у меня на душе в тот
момент. И тут он спросил:
- Что у вас с рукой? Об этом я и собиралась заговорить, я собиралась
сделать это первой. Я хотела перебить его. Но было уже поздно. И он
простодушно добавил:
- А тогда у вас уже было это?
- Но вы же видели меня! Разве тогда у меня была забинтована рука?
Скажите. Это как раз то, о чем я собиралась вас спросить.
Мой плаксивый тон и, наверное, напряжение, которое он увидел на моем
лице, сбили его с толку. Он явно силился понять смысл моих слов, долго
разглядывал мою руку в грязной повязке, лежавшую на столике, и в конце
концов, как и следовало ожидать, сказал:
- Послушайте, но вы-то сами должны это лучше знать.
Посетители кафе постепенно расходились. Рекламная Улыбка заказал
графинчик розового вина для меня и кофе для себя. Время от времени он
говорил мне: "Покушайте хоть немного, остынет". Я рассказала ему все с
самого начала. Что служу в одном рекламном агентстве, что шеф попросил
меня поработать у него дома, а на следующий день доверил мне свою машину и
мне взбрело в голову уехать на ней на четыре дня. Я перечислила всех, кого
я встретила по дороге: парочка в ресторане, продавщицы в Фонтенбло, он сам
в Жуаньи, старуха, которая утверждала, будто я забыла у нее свое пальто,
владелец станции техобслуживания, на которой мне покалечили руку, и два
его приятеля, жандарм на мотоцикле, хозяин гостиницы "Ренессанс". Я шаг за
шагом во всех подробностях рассказала об этих встречах. Я умолчала лишь о
трупе в багажнике и еще - это было ни к чему и как-то смущало меня - о
Филиппе и Филантери. Короче говоря, мой рассказ обрывался на Шалоне.
- А дальше?
- Дальше - ничего. Я поехала в Кассис, взяла номер в гостинице.
- Поешьте хоть немного.
- Я не голодна.
Он долго смотрел на меня. Я ковыряла вилкой рулет, но не взяла в рот ни
кусочка. Он закурил сигарету, третью или четвертую за это время, пока я
говорила. Стрелка часов уже приближалась к трем, но он ни разу не взглянул
на них. Да, Рекламная Улыбка - настоящий человек.
Я уже не помню, по какому поводу, но еще в начале нашего разговора он
сказал мне, что соображает туго и хорошо еще, что умеет читать и писать,
ведь у него даже нет свидетельства об окончании начальной школы, и что-то
еще в том же духе. Но когда он теперь заговорил, я поняла, что он
скромничал, потому что он сразу же уловил: я чего-то не договариваю.
- Одного я не понимаю. Ведь теперь уже все кончилось? Вас ведь оставили
в покое? Почему же вы так волнуетесь?
- Просто я бы хотела разобрат...
