Дональд Уэстлейк. Рассказы в переводе А.Шарова
страница №2
...альнем краюпустоши. Прошагав ярдов двести за пределами зоны, он чуть накло-нился
вперед, а еще через несколько шагов обхватил руками живот и сог-нулся
пополам вроде как от боли, но тем не менее продолжал идти своей дорогой. Он
спотыкался все чаще и чаще, однако ухитрялся не падать и добрался таким
манером до опушки леса, где, наконец, рухнул наземь и застыл без движения.
Благодушие Уордмэна вдруг куда-то улетучилось. В теории Сторож нравился
ему гораздо больше, чем в практическом приложении. Подойдя к столу, он
позвонил в лазарет и сказал:
— Пошлите людей с носилками в восточном направлении. Там на опушке
леса лежит Ревелл.
Услышав это имя, репортер встрепенулся.
— Ревелл? — переспросил он. — Так вот кто он. Тот самый поэт?
— Если можно величать его писанину поэзией, — ответил Уорд-мэн,
презрительно скривив губы. Ему доводилось читать так называемые
"стихотворения" Ревелла. Бред, сущий бред.
Репортер снова выглянул из окна.
— Я слышал, что он арестован, — задумчиво проговорил он.
Высунувшись из-за плеча репортера, Уордмэн увидел, что Ревеллу удалось
подняться на четвереньки, и он с великими мучениями ползком тащится к лесу.
Но санитары с носилками уже трусцой нагоняли его. Уор-дмэн наблюдал, как они
поднимают ослабевшее от боли тело, пристеги-вают его ремнями к носилкам и
несут обратно в зону.
Когда они скрылись из поля зрения, репортер спросил:
— Он поправится?
— Полежит пару суток в лазарете. Думаю, он потянул несколько мышц.
Репортер отвернулся от окна.
— Это было очень наглядно, — с опаской проговорил он.
— Кроме вас, такого не видел еще ни один посторонний, — сказал
Уордмэн и снова самодовольно ухмыльнулся. — Как это у вас зовется?
Сенсация?
— Да, — садясь, ответил репортер. — Сенсация.
Интервью возобновилось. За год, прошедший с тех пор, как Уорд-мэн
приступил к воплощению благотворительного проекта "Сторож", этих интервью
было уже несколько десятков. И вот теперь он в пятидеся-тый, наверное, раз
объяснял, что такое этот самый Сторож и в чем его ценность для общества.
Основной деталью Сторожа была крошечная черная коробочка — по сути
дела, радиоприемник, который хирургическим путем вживлялся в тело каждого
заключенного. Посреди зоны стоял передатчик, непрерывно посылавший сигналы
на эти приемники. Если заключенный не удалялся от передатчика более чем на
150 ярдов, все было в порядке. Но стоило ему покинуть пределы этого радиуса,
и черная коробочка под кожей начи-нала отправлять в нервную систему болевые
импульчы, которые усили-вались по мере удаления заключенного от передатчика
и в конце концов достигали такой мощи, что лишали человека способности
двигаться.
— Понимаете, заключенный не может спрятаться, — объяснил Уордмэн. --
Даже сумей Ревелл добраться до леса, мы все равно нашли бы его благодаря
воплям.
Использовать Сторожа предложил сам Уордмэн. В те времена он служил
заместителем начальника самой заурядной тюряги общегосудар-ственного
значения. Однако так называемые "сердобольные" подняли хай, и внедрение
новшества было отложено на несколько лет. Но теперь, наконец, проект
запущен, и Уордмэну обещано пять лет полной свободы действий, чтобы провести
испытания, руководить которыми он должен был самолично.
— Если моя уверенность в отменном результате оправдается, — сказал
Уордмэн, — то все государственные тюрьмы перейдут на такой режим охраны.
Сторож исключал всякую возможность побега, позволял легко по-давить
любой мятеж (достаточно было на минуту-другую отключить пе-редатчик) и
превращал работу часовых в легкое и приятное времяпреп-ровождение.
— По сути дела, у нас тут даже нет охранников как таковых, --
под-черкнул Уордмэн. — Здесь нужен только обслуживающий персонал:
сто-ловая, лазарет и так далее.
В новой тюрьме сидели не простые уголовники, а лишь государст-венные
преступники.
— Можно сказать, — с ухмылочкой объяснил Уордмэн, — что мы собрали
под своим крылышком всю непримиримую оппозицию.
— Иными словами, это политзаключенные, — вставил репортер.
— Нам не нравится это выражение, — ответил Уордмэн, и в его го-лос
закрались ледяные нотки. — Слишком уж по-коммунистически оно звучит.
Репортер извинился за оговорку и поспешил закончить интервью. Уордмэн
снова подобрел и проводил гостя до выхода.
— Видите, — сказал он. — Никаких вам стен или вышек с пулеме-тами.
Наконец-то у нас есть тюрьма, отвечающая требованиям времени.
Репортер еще раз поблагодарил тюремщика и зашагал к машине. Дождавшись
его отъезда, Уордмэн отправился в лазарет проведать Ревелла. Но тому уже
вкатили укол, и теперь поэт крепко спал.
Ревелл лежал на спине, пялился в потолок и повторял про себя: "Я не
думал, что будет так погано. Я не думал, что будет так погано". Он мы-сленно
взял здоровенную кисть и начертал черной краской на безупречно белом
потолке: "Я не думал, что будет так погано".
— Ревелл.
Поэт слегка повернул голову и увидел стоявшего возле койки Уорд-мэна.
Он смотрел на тюремщика так, словно не узнавал его.
— Мне сообщили, что вы проснулись, — сказал Уордмэн.
Ревелл молчал.
— Когда вы поступили сюда, я попытался дать вам понять, что бе-жать
бессмысленно, — напомнил ему тюремщик.
Ревелл разомкнул губы и сказал:
— Все в порядке, вам нет нужды терзаться. Вы исполняете свои
обязанности, а я — мой долг.
— Не терзаться?! — Уордмэн вытаращил глаза. — Мне-то с чего
терзаться?
Ревелл уставился в потолок. Слова, выведенные на нем всего ми-нуту
назад, уже исчезли. Как жаль, что нет бумаги и карандаша. Слова утекали,
будто вода из решета. Остановить их, поймать. Но для этого ну-жны карандаш и
бумага.
— Могу я получить бумагу и карандаш? — спросил Ревелл.
— Чтобы опять строчить непристойности? Разумеется, нет.
— Разумеется, нет, — эхом откликнулся Ревелл. Он закрыл глаза и
принялся следить за ускользающими словами. Человек недостаточно расторопен,
он не может и сочинять, и запоминать одновременно. Надо выбирать, и Ревелл
сделал свой выбор уже давно: он будет сочинять. Но слова убегали, потому что
у него нет бумаги, и распадались в пыль в огромном мире.
— Боль в коленках, боль в руках, — тихо пробормотал он. — Боль в
печенках и мозгах. То затихнет, то накатит.Может, хватит? Может, хватит?
— Боль проходит, — ободрил его Уордмэн. — Минуло трое суток. Она уже
давно должна была стихнуть.
— Она вернется, — ответил Ревелл и, открыв глаза, начертал эти слова
на потолке: "Она вернется".
— Не валяйте дурака, — буркнул тюремщик. — Не вернется, если вы не
ударитесь в бега еще раз.
Ревелл молчал. Легкая улыбка на лице Уордмэна сменилась хмурой миной.
— Нет, — сказал он.
Ревелл удивленно посмотрел на него и ответил:
— Да. Еще как да. Разве вы не поняли?
— Никто не бежит отсюда дважды.
— Я никогда не успокоюсь. Неужели вы не уразумели? Я никогда не
оставлю попыток бежать, никогда не перестану существовать, никогда не
разуверюсь, что я — тот, кем должен быть.Вы не могли не знать этого.
Уордмэн вытаращил глаза.
— Так вы готовы еще раз пройти через это?
— Еще много, много раз.
— Вы просто хорохоритесь, — Уордмэн сердито наставил на Рев-елла
палец. — Что ж, помирайте, коли есть охота. Вы хоть понимаете, что
подохнете, если мы не принесем вас обратно?
— Смерть — тоже бегство.
— Так вот чего вы хотите! Ну, ладно, можете отправляться. Я больше не
пошлю за вами, обещаю.
— Значит, вы проиграете, — сказал Ревелл и, наконец, взглянул на
тупую и злобную физиономию тюремщика. — Вы сами установили прави-ла. И,
даже играя по ним, все равно потерпите поражение. Вы утверждае-те, что ваша
черная коробка может остановить меня. Но это значило бы перестать быть самим
собой из-за какой-то черной коробки. По-моему, вы заблуждаетесь. Пока я
убегаю, вы будете терпеть поражение за пораже-нием, а если черная коробка
убьет меня, значит, вы проиграли окончате-льно.
— Та, по-вашему, это игра? — возопил Уордмэн, воздевая руки к
потолку.
— Конечно, — ответил Ревелл. — Что еще вы могли изобрести?
— Вы сошли с ума, — заявил Уордмэн и шагнул к двери. — Вас надо
отправить в дурдом.
— Это тоже было бы вашим поражением! — гаркнул Ревелл, но Уордмэн уже
хлопнул дверью и был таков.
Ревелл откинулся на подушку. Оставшись в одиночестве, он вновь предался
размышлениям о страхе. Он боялся черной коробочки, особен-но теперь, когда
знал, как она действует, боялся до такой степени, что сводило желудок. Но
был и другой страх, более отвлеченный и умозрите-льный, однако ничуть не
менее жгучий. Страх потерять себя. Он неумо-лимо толкал Ревелла на новый
побег, а значит, был еще острее.
— Но ведь я не думал, что будет так погано, — прошептал поэт и вновь
мысленно начертал эти слова на потолке, только теперь уже — красной кистью.
Уордмэну загодя сообщили, что Ревелл выходит из лазарета, и тю-ремщик
караулил поэта под дверью. Ревелл немного похудел, даже вро-де бы постарел.
Прикрыв ладонью глаза, он посмотрел на тюремщика, бросил: "Прощайте,
Уордмэн" и зашагал на восток.
Уордмэн не поверил.
— Вы блефуете, Ревелл! — гаркнул он.
Поэт молча шел вперед.
Уордмэн уже и не помнил, когда в последний раз был так зол. Бо-льше
всего ему хотелось броситься вдогонку за Ревеллом и придушить его голыми
руками. Но Уордмэн сжал кулаки и напомнил себе, что он — человек разумный,
здравомыслящий и милосердный. Как Сторож. Ведь Сторож требовал всего-навсего
послушания, и он, Уордмэн, хотел того же. Сторож карал лишь за бессмысленное
своеволие, и он, Уордмэн, то-же. Ревелл — антиобщественный элемент,
склонный к самоуничтоже-нию, и его следует проучить. Ради него самого и ради
блага общества.
— Чего вы хотите добиться? — заорал Уордмэн, прожигая взгля-дом
удаляющуюся спину Ревелла и жадно вслушиваясь в безмолвие по-эта. — Я не
стану посылать за вами! Сами приползете сюда на карачках!
Он смотрел вслед Ревеллу, пока тот не покинул пределы зоны. По-эт брел,
обхватив руками живот и подволакивая ноги, голова его безволь-но поникла.
Наконец Уордмэн скрипнул зубами, развернулся и отправил-ся в свой кабинет
составлять месячный отчет. Всего две попытки к бегст-ву. Раза два или три за
день он подходил к окну. Ревелл полз на четвере-ньках через пустошь,
направляясь к деревьям. Под вечер поэт скрылся из виду, но Уордмэн слышал
его вопли и лишь с большим трудом смог со-средоточиться на подготовке
отчета. В сумерках он снова вышел на ули-цу. Из леса доносились слабые, но
непрерывные крики Ревелла. Тюрем-щик застыл, обратившись в слух, сжимая и
разжимая кулаки. Он был ис-полнен угрюмой решимости не давать воли
состраданию. Ревелла надо проучить ради его же пользы.
Спустя несколько минут к Уордмэну приблизился один из врачей.
— Мистер Уордмэн, его необходимо вернуть.
Начальник тюрьмы кивнул.
— Знаю. Но я должен убедиться, что он усвоил урок.
— Господи, да вы только послушайте! — воскликнул врач.
Лицо Уордмэна омрачилось.
— Ну, ладно, несите его сюда.
Врач отвернулся, и в этот миг крики прекратились. Уордмэн и врач как по
команде встрепенулись и прислушались. Ни звука. Врач опроме-тью бросился к
лазарету.
Ревелл лежал и орал. Мысль была только одна — о боли и о том, что надо
кричать. Время от времени ему удавалось издать особенно гро-мкий вопль, и
тогда он выгадывал ничтожную долю секунды и отползал еще немного дальше от
тюрьмы, преодолевая несколько дюймов. За по-следний час Ревелл сумел
проползти два с лишним метра. Теперь его голову и правую руку можно было
видеть с проложенной через лес проселочной дороги.
На одном уровне сознания существовали только боль и вопли. Но на
каком-то другом Ревелла постоянно и неотступно преследовал окру-жающий мир:
он видел былинки перед глазами, неподвижный тихий лес, ветви в вышине. И
маленький грузовичок, который остановился рядом с ним на дороге.
У человека, вылезшего из кабины и присевшего возле Ревелла на корточки,
было морщинистое обветренное лицо. Судя по грубой одежде, он был фермером.
Человек тронул Ревелла за плечо и спросил:
— Вы ранены?
— Восток! — крикнул Ревелл. — Восток!
— А вас можно переносить?
— Да! — взвизгнул страдалец. — Восток!
— Отвезу-ка я вас к лекарю.
Когда фермер поднял Ревелла и уложил в кузов грузовика, боль не
усилилась. На таком расстоянии от передатчика ее величина уже не мог-ла
измениться.
Скрутив тряпицу, фермер запихнул ее в разинутый рот Ревелла и сказал:
— Сожмите зубами, тогда полегчает.
Ревеллу не полегчало. Но тряпица хотя бы приглушала его крики. И то
слава богу: собственные вопли пугали его.
Ревелл пребывал в сознании, когда фермер в сгущающихся сумер-ках внес
его в здание, внешне похожее на поместье колониальной поры, но приютившее
вполне современную больницу. Поэт видел склонивше-гося над ним врача,
чувствовал его руку у себя на лбу, слышал, как врач благодарит фермера. Они
наскоро обменялись несколькими словами, по-том фермер ушел, а врач снова
склонился над Ревеллом. Это был моло-дой человек в белом халате, с пухлыми
щеками и рыжей шевелюрой. Он казался сердитым и напуганным.
— Вы из тюрьмы, верно? — спросил врач.
Ревелл грыз свой кляп и орал, но сумел кивнуть. Точнее, судорож-но
дернуть головой. Казалось, кто-то взрезал его подмышки ледяным но-жом, шею
будто терли наждаком, суставы выворачивало. Так разделыва-ют крылышко
цыпленка за обедом. В желудок словно налили кислоты, а в тело понатыкали
иголок, да еще жгли его паяльной лампой, одновремен-но сдирая кожу,
вспарывая бритвой нервы и колотя молотками по мыш-цам. Чьи-то пальцы
выдавливали ему глаза. Но эту боль придумал гений, вложивший в ее создание
все свое умение. Разум продолжал работать, и Ревелл все сознавал. Ему никак
не удавалось лишиться чувств, впасть в забытье.
— Иные двуногие — те еще скоты, — рассудил врач. — Попытаюсь
извлечь из вас эту штуку. Не знаю, получится ли: нам не положено
разби-раться в механизме ее действия. Но попробую.
Он куда-то ушел и вскоре вернулся со шприцем.
— Это вас усыпит.
Ооооооооо!
— Его там нет. Мы обшарили весь лес.
Уордмэн злобно зыркнул на врача, хотя понимал, что ему придется принять
эту истину.
— Ладно, — сказал он. — Кто-то его увез. Там ждал сообщник, который
помог ему смыться.
— Никто не посмел бы, — возразил врач. — Любой пособник и сам угодит
сюда.
— И тем не менее, — ответил Уордмэн. — Я позвоню в полицию штата, --
добавил он и отправился в свой кабинет.
Спустя два часа полицейские перезвонили ему. Они опросили всех, кто
обычно ездил по лесной дороге, местных жителей, которые могли что-то видеть
или слышать. Один фермер подобрал раненого неподалеку от тюрьмы и отвез его
в Бунтаун, к доктору Эллину. Полиция была убеж-дена, что фермер сделал это
по неведению.
— Но не врач, — угрюмо буркнул Уордмэн. — Этот должен был сразу
смекнуть, что к чему.
— Да, сэр, я тоже так думаю.
— И он не сообщил о Ревелле.
— Нет, сэр.
— Вы уже забрали беглеца?
— Еще нет. Рапорт только что поступил.
— Я поеду с вами. Дождитесь меня.
Уордмэн отправился в карете "скорой помощи", которой предстоя-ло
доставить Ревелла обратно в тюрьму. К больнице тихонько подъехали две
патрульные машины, и полицейские ввалились прямо в операцион-ную, где доктор
Эллин мыл хирургические инструменты.
Врач невозмутимо оглядел пришельцев.
— Я подозревал, что вы нагрянете.
Уордмэн указал на стол посередине комнаты, на котором лежало
бесчувственное тело.
— Это Ревелл, — сказал он.
Эллин удивленно взглянул на своего подопечного.
— Ревелл? Тот самый поэт?
— А вы не знали? Зачем же тогда помогали ему?
Врач повнимательнее вгляделся в лицо тюремщика и спросил:
— Неужто сам Уордмэн?
— Да, это я.
— Тогда, надо полагать, это принадлежит вам, — сказал Эллин и
протянул тюремщику окровавленную черную коробочку.
Потолок упрямо оставался белым. Ревелл мысленно выводил на нем такие
словечки, от которых впору было покраснеть даже штукатурке, но ничего
подобного не происходило. Наконец он зажмурился и багровыми, похожими на
паучков буквами начертал на своих веках: "Забытье".
Он услышал, как кто-то входит в палату, но не сразу открыл глаза: не
было сил, весь их запас ушел на то, чтобы зажмуриться. Наконец он разомкнул
веки и увидел возле своей койки злого и угрюмого Уордмэна.
— Ну, как вы, Ревелл? — спросил тот.
— Я размышлял о забытьи, — сообщил поэт. — Сочинял об этом
стихотворение. — Он взглянул на чистый потолок.
— Помнится, вы просили карандаш и бумагу, — сказал Уордмэн. — Мы
решили дать их вам.
Ревелл посмотрел на него, но надежда в его душе вспыхнула лишь на миг.
Потом он все понял.
— А... — ответил он. — Вот оно что.
Уордмэн нахмурился.
— Что-нибудь не так?Я же говорю: вы получите карандаш и бумагу.
— Если пообещаю больше не уходить.
Руки Уордмэна стиснули спинку койки.
— Да что с вами? — сердито спросил он. — Вам не выбраться от-сюда.
Пора бы уже уразуметь.
— Вы хотите сказать, что я не сумею победить. Но я и не проиграю. Это
ваша игра, по вашим правилам, на вашем поле, с вашим снаряжени-ем. Если мне
удастся сести ее вничью, и то неплохо.
— Вы по-прежнему считаете это игрой! — взорвался Уордмэн. — Думаете,
все понарошку. Хотите полюбоваться своими деяниями? — Он отступил к двери,
махнул рукой, и в палату ввели доктора Эллина. — По-мните этого человека?
— Спросил Уордмэн.
— Помню, — ответил Ревелл.
— Он только что поступил к нам. Через час ему вживят Сторожа. Можете
гордиться, Ревелл.
— Простите меня, — сказал поэт врачу.
Тот улыбнулся и покачал головой.
— Не за что. Я надеялся, что открытое судебное разбирательство поможет
избавить мир от Сторожа и ему подобного хлама, — улыбка Эллина сделалась
грустной. — Но суд оказался не таким уж и открытым.
— Вы оба слеплены из одного теста, — заявил Уордмэн. — Вас волнуют
одни лишь чувства толпы. Виршеплет Ревелл долдонит об этом в своих так
называемых "стихах", а вы — в той дурацкой речи на суде.
— О, так вы сказали речь? — с улыбкой спросил Ревелл. — Жаль, что я
ее не слышал.
— Она не очень удалась, — ответил Эллин. — Я не знал, что суд
продлится всего один день, и мне не хватило времени подготовиться.
— Ладно, довольно! — гаркнул Уордмэн. — Еще успеете наговориться. У
вас будет на это не один год.
На пороге Эллин обернулся.
— Не уходите, пока я не оклемаюсь после операции, — попросил он
Ревелла.
— Собираетесь со мной? — спросил поэт.
— Естественно, — ответил врач.
Тюремщик сник.
Перевел с англ. А. Шаров (sharov@postman.ru)
Дональд Уэстлейк. Как аукнется...
© Дональд Уэстлейк
© Перевел с английского А. Шаров (sharov@postman.ru)
— Боюсь, это опять церковь, — сказала Кэри Мортон. — Грег,
переключи.
— Ничего, ничего, мне она нравится,-- из вежливости заверила ее Фей
Уайт, но Грег Мортон уже щелкнул рамкой проектора, и на миг появившийся на
стене белый прямоугольник сменился еще одним роскошным видом все той же
крошечной бетонной церквушки, аляповато выкрашенной в пастельные тона и
блестящей на ярком южном солнце, словно свадебный торт недельной давности.
— О, господи, что-то я переборщила с этими снимками, — сказала Кэри.
— Но церквушка такая красивая.
— Да, прелестные цвета, — согласилась Фей, кляня себя за эту
бесхребетную учтивость и понимая, что тут уж ничего не поделаешь. Десять лет
назад, в колледже, было точно так же: Кэри дерзила и плевать на всех хотела,
а Фей улыбалась и твердила свое "ничего, ничего, мне нравится". Прошли годы,
но все осталось по-прежнему.
— Этот народ такой примитивный, — заявила Кэри, пока Грег бился с
проектором, а все остальные таращились на белую стену. — Считаются
христианами, но то, что они творили в этом своем храме — сущие джунгли.
Так почему же вы этого не сфотографировали? — подумала Фей, потягивая
аперитив, приторный южноамериканский напиток, привезенный Мортонами из
Бразилии. Его пили все, Кроме Рида, мужа Фей; тот предпочел кружку пива.
Жаль, что я не такая уверенная в себе и не такая спокойная, как Рид, --
продолжала размышлять Фей. Жаль, что я не люблю своих друзей так, как он.
Щелк. Появилось изображение четверки робких улыбчивых ребятишек на фоне
ржавой, просевшей темно-зеленой американской машины.
— Как это по-детски, — с безмятежной улыбкой заметила Кэри.
— Так они и есть дети, — ответила Фей, глядя на маленькие беззащитные
мордашки и острые коричневые коленки.
— Нет, я имею в виду их всех, — Кэри рассмеялась. — Очень милые
люди, но уж такие легковерные.
— Прирожденные жертвы агитаторов, — подал голос Грег.
Изображение на стене задрожало, и Фей нахмурилась, глядя на детишек.
Что там? Отсохшая рука? А у этого... Неужели?
— Погодите! — вскричала Фей, но проектор уже щелкнул, и на экране
появился мужчина, безмятежно бредущий по проселочной дороге с большим
глиняным кувшином на плече. Дорога была сухая и пыльная, по обе стороны
лежала выжженная солнцем бурая земля.
— О, да это Хулио! — радостно объявила Кэри.
— Что там? Один из этих... — Фей посмотрела сквозь луч проектора на
Кэри, милую, белокурую и совсем недавно ставшую матерью. — Один из этих
детишек — слепой, да?
Но в этот миг Рид спросил:
— Агитаторы, Грег? Неужто они есть и там?
— Да уж как водится, — ответил Грег. — Когда в стране обустраивается
большая американская компания, она привозит с собой процветание, рабочие
места, товары народного потребления, образование, медицинское обслуживание.
И местные тотчас начинают думать, будто все это принадлежит им.
— Хулио вел у нас хозяйство, — сказала Кэри, улыбаясь Фей. — Ты не
поверишь, до чего приятно жить в стране, где легко найти прислугу. А какое
вино он делал. Таскал его нам целыми кувшинами. Не виноградное, а из
каких-то цветов, кажется. Не понимаю, как ему удавалось что-то выращивать.
Вы только взгляните на эту почву. В моем огородике помидоры были не больше
желудей.
— Очень бедные почвы, — пояснил Грег. — Но политиканы, разумеется,
болтают про загрязнение окружающей среды.
— Здесь — та же история, — отозвался Рид, — Раздувают из мухи
слона.
— Вот именно, — согласился Грег. — Все мы люди, а человеку
свойственно ошибаться. Можно подумать, мы нарочно. Неужто мы варвары?
Фей повернулась и воззрилась на Грега.
— Я читала про какую-то долину в Бразилии, — сказала она. — Там
теперь столько промышленных предприятий, что никакой растительности не
осталось. И дети рождаются уродами, и...
Грег кивнул и недовольно скривил губы.
— Мертвая долина. Да, я ее знаю. Поверьте, политиканы нам уже плешь
проели из-за нее, хотя там не наши компании, а международные — европейские,
южноамериканские. Спору нет, они там и впрямь хватили через край, и,
конечно, их надо как-то сдерживать. Но нам, американцам, нужно уразуметь
одну вещь: скоро мы будем плестись в хвосте у всего мира.
Щелк. Хулио с кувшином исчез с экрана, и его место заняла очень-очень
беременная Кэри в мешковатой белой блузе и мешковатых розовых штанах. Она
стояла перед белым типовым коттеджем и сияла улыбкой. На заднем плане
виднелись высокие железные трубы, посылавшие в небо струи черного дыма, как
на детском рисунке.
— Я не снимала розовых вещей, — сказала Кэри. — Чтобы родилась
девочка.
— Твоя Вики — прямо куколка, — сообщила ей Фей.
— Кабы не эти правительственные предписания, — сказал Риду Грег, --
наша компания перебралась бы в Бразилию еще двадцать лет назад. Конечно, я
тоже защитник окружающей среды. В конце концов, все мы дышим одним воздухом.
Но надо взвешивать "за" и "против". Этим южным странам просто необходимы
наши заводы, и они охотно пускают нас к себе.
— Долго вы там пробыли? — спросила Фей.
— Полгода, — Кэри мечтательно улыбнулась, глядя на себя беременную и
вспоминая о чем-то. — Я так раздалась, что думала, у меня будет тройня.
— А эти там, они плодятся как кролики, — подал голос Грег. — Но по
ним не видно. Я о женщинах. Идет по дороге, и не скажешь, что на сносях.
Потом присядет на корточки, и нате вам.
— Ну, не так все просто, — со смехом поправила его Кэри.
— Думаю, работа с роженицами у них далека от наших стандартов, --
сказала Фей.
— И в этом — одна из причин нашего возвращения, — объяснил Грег. --
И, конечно, мы хотели, чтобы Вики родилась в Штатах.
Щелк.
— А это — озеро нашей компании, — сообщила Кэри.
Люди на берегу представляли собой весьма разношерстное общество.
— Американцы — они и в купальниках американцы, — сказала Фей.
— Помнишь то лето, когда мы жили на озере Монекуа? — спросила Кэри.
— Правда, похоже?
— Да, только там не было вулканов.
— Может, на следующий год опять туда выберемся? — предложила Кэри.
— Там теперь нельзя купаться. Оно то ли зацвело, то ли заросло.
— О, какая жалость, — с лучезарной улыбкой ответила Кэри. — Зато
можно плавать в океане.
— А это опять Хулио? — спросил Рид, глядя на экран. — И дети все
его?
— Я же говорил, они — что твои кролики, — сказал Грег. --
Разумеется, нам пришлось пустить местных на наше озеро. Мы же демократы.
Один из малышей на слайде полз к воде.
— А где его ноги? — поинтересовалась Фей.
Щелк.
— Что? — переспросил Грег.
— Ничего, ничего, — Фей нахмурилась, глядя на белую стену.
— Слайды кончились, дорогая, — сообщил Грег. — Сейчас без семи минут
восемь, — добавил он, взглянув на свои часы — порождение новейших
технологий. — Ты просила сказать.
— Да. Боже мой! — воскликнула Кэри и поднялась. — Обед через пять
минут. А потом, если захотим, посмотрим остальные.
— Может быть, на сегодня хватит? — ответил Грег.
— Хочешь, помогу? — вызвалась Фей.
— Не надо, — сказала Кэри. — Сиди себе.
Но куда там. Оставив Грега и Рида обсуждать предписания и ограничения,
женщины отправились на кухню, где мерцали маленькие красные лампочки,
оповещая о приближении трапезы. Кэри заглянула в окошко духовки.
— Боже мой, как же хорошо вернуться к современным приспособлениям.
— А в Бразилии у вас их не было?
— Микроволновок? Ты шутишь? — Кэри сняла крышку с кастрюли, и в
воздух поднялся клуб пара, благоухающего овощами. — Там — только печь да
крошечный итальянский холодильник, в котором и льда-то не сделаешь. Когда к
нам приходили сослуживцы, они приносили лед с собой. Честное слово.
— Сослуживцы?
— Ну, а кто еще? Если бы ты знала, как мы скучали по тебе и Риду.
— Мы рады вашему возвращению, — сказала Фей и чмокнула Кэри в гладкую
пухлую щеку.
Фей и впрямь нечего было делать на кухне, да и Кэри тоже. Машины
прекрасно справлялись и без них. Фей пошла в ванную подправить грим, а на
обратном пути, заглянув в детскую, заметила какое-то движение и
остановилась.
Когда они заходили сюда, чтобы взглянуть на Вики, та спала. Теперь Фей
решила полюбоваться ребенком еще раз и тихонько ступила в полумрак детской.
Вики была белокурой, как и ее мать, с широко поставленными глазами и
приплюснутым носиком. Глазки были закрыты, но она сучила ручонками и
ножками, как и положено младенцу, познающему свое тельце.
Вероятно, Вики почувствовала присутствие Фей; она резко разомкнула веки
и сосредоточенно уставилась в потолок. У нее были прекрасные зеленые глаза,
чуть темнее малахита. Мгновение спустя пухлые губки ребенка приоткрылись и
одарили Фей пузыристой улыбкой.
Это игра света, решила Фей. Вцепившись в край колыбели, она не сводила
глаз со смеющейся Вики и думала: а нам-то казалось, что мы в безопасности.
Все, что нам угрожает, мы увозим прочь, подальше, туда, где пострадать могут
только люди, на которых нам наплевать. А сами сидим тут и думаем, что мы в
безопасности. Ан-нет. Скоро настигнет и нас.
— Прошу к столу, Фей, — послышался голос Кэри с порога.
Нельзя дать ей понять, что я знаю, подумала Фей, оборачиваясь. Но,
вероятно, выдала себя, и Кэри все поняла по ее глазам.
— Так ты заметила? — спросила она с легкой судорожной улыбкой.
— Кэри...
— Ничего, ничего, это пустяки, — Кэри взяла Фей под руку и повела из
детской. — В нашей фирме есть врач, знаток этой болезни. Он говорит, надо
сделать маленькую операцию, когда Вики чуть подрастет. Даже следа не
останется.
— Врач компании? Значит, это не первый такой случай?
— Все дети здоровы и веселы, — с довольной улыбкой ответила Кэри. --
Идем обедать. — Она подалась к Фей, улыбка сделалась заговорщицкой. --
Только никому ни слова, ладно? Мы все исправим.
Фей знала, что никогда не расскажет об этом ни одной живой душе. Но и
не забудет увиденного до конца своих дней. Не забудет эти темно-зеленые
детские глазки, этот приплюснутый носик, этот раздвоенный язычок...
перевел с англ. А. Шаров (sharov@postman.ru)
