Рекс Стаут. Семейное дело
страница №6
...е поднялся всвою комнату, а высказал намерение отправиться голосовать и стал надевать
пальто, которое предусмотрительно захватил с собой, спускаясь на обед.
Ничего из ряда вон выходящего. Выборы всегда считались одним из немногих
внеслужебных дед, способных выманить Вулфа на улицу при любой погоде.
Но в четверть седьмого он все еще не вернулся, хотя со времени его
ухода прошло уже целых четыре часа. Я терялся в догадках. Мне
представлялось, что он в больнице, или в морге, или же в самолете на пути в
Черногорию. Сожалея о том, что не слушал в шесть часов по радио последние
новости, я уже собирался начать поиски, когда у входа позвонили. Я вышел в
коридор и увидел на крыльце Вулфа. Он никогда не носит с собой ключей.
Распахну? дверь, я впустил его.
— Захотелось попутно еще кое-чем заняться, — заявил он, расстегивая
пальто.
— Большое движение на улицах? — спросил я учтиво.
— Да, как обычно, — ответил он.
Вешая его пальто, я решил не ждать с ультиматумом до завтра, а
предъявить его сразу же после ужина, когда Фриц принесет нам кофе в кабинет.
Вулф направился в кухню, я же — наверх, в свою комнату, где, стоя у окна,
размышлял над текстом ультиматума.
Эта наша вечерняя трапеза заметно выделялась из всех, которые мне
пришлось пережить до тех пор, — она доставила мне наименьшее удовольствие.
Как мне представлялось, этот ужин мог быть последним. Тем не менее я в
обычной манере держал нож и вилку, жевал и глотал пищу, выслушивал
пространные рассуждения Вулфа о том, какое выражение было на лицах людей,
стоявших в очереди к кабинам для голосования. К тему времени, когда мы
перешли из столовой в кабинет и Фриц сервировал кофе, я все еще не придумал,
с чего начать ультиматум, но данное обстоятельство меня не особенно смущало.
По собственному опыту я знал, что лучше положиться на импровизацию и
предоставить событиям развиваться произвольно.
В моей чашке еще оставалось немного кофе, когда у входной двери
позвонили. Я вышел в коридор и заметил на ступеньках крыльца настоящее
столпотворение. Подойдя поближе и разглядев лица непрошеных гостей, я
вернулся в кабинет и доложил:
— Четверо из шестерых. Вилар, Джадд, Хан и Айго. Нет Акермана и
Эркарта.
— Никто предварительно не позвонил?
— Никто.
— Пусть войдут.
Пока я их впускал и они раздевались в коридоре, я все старался угадать,
с чем они пожаловали. По всем признакам они явились не просто предъявить
ультиматум, ибо в кабинете Джадд сразу же занял красное кожаное кресло, а
остальные расположились в желтых. И Джадд, не теряя времени, начал:
— По вашему внешнему виду не скажешь, что вы провели некоторое время в
тюрьме.
— Мне приходилось сидеть и в более скверных тюрьмах, — заметил Вулф.
— В Алжире.
— Неужели? Мне посчастливилось избежать тюремной камеры... Пока...
Двое из нас рвались к вам еще утром, но мне хотелось сперва собрать побольше
фактов, но не удалось. Их явно недостаточно. Быть может, вы в состоянии
восполнить пробелы. Насколько я понял, вы и Гудвин категорически
отказываетесь сотрудничать с полицией и окружным прокурором, как и ваши
люди, которых вы наняли; нас расспрашивали о какой-то записке, якобы
переданной кем-то из нас за ужином Бассетту. Потом произошло еще одно
убийство, и полиция стала интересоваться: где мы находились утром в субботу,
когда застрелили эту женщину. Вы отказались идти к окружному прокурору и,
по-видимому, действительно не ходили; в конце концов вас забрали. Мы хотим
знать, что происходит?
— Мне тоже хотелось бы это знать.
— Черт побери! — взорвался Айго. — Вы должны нам все рассказать.
— Сделаю с удовольствием. — Вулф обвел глазами присутствующих. — Я
рад вашему приходу, джентльмены. Мистер Акерман и мистер Эркарт, вероятно,
не желают ничего знать, и мне трудно их за это упрекнуть. Что касается
записки, то Люси Дакос была, несомненно, в курсе, но она мертва. Очевидно, о
записке знала также Мария Гарру, служанка, — она охотно подслушивает, — и
обо всем сообщила полиции. Потому-то вас и потревожили, и это весьма
прискорбно. Но я не сожалею о том, что разыскал вас и втянул в это дело, так
как один из вас дал мне информацию, которая может оказаться полезной. Нет,
неверно. Двое из вас сообщили мне кое-что, достойное внимания. Мистер Айго
сказал мистеру Гудвину об одержимости мистера Бассетта — выражение мистера
Айго, а мистер Хан в разговоре со мной заявил, что главная одержимость
мистера Бассетта касалась его жены.
Когда я услышал эти слова, мне вдруг все стало ясно. Понимание
взаимозависимостей наступило внезапно, как озарение, как вспышка молнии. Не
предположение или подозрение, а именно четкое понимание всех фактов в их
взаимосвязи.
Читатель, несомненно, уже давно догадался, в чем дело, и его, вероятно,
удивляет, что мне потребовалось столько времени, чтобы разгадать шараду.
Однако это еще не доказывает, что вы, читатель, сообразительнее меня. У вас
все перед глазами в концентрированном виде, я же непосредственно участвовал
в событиях, растянутых во времени. Возможно, я где-то преждевременно и
оговорился, и намекнул, но я вовсе не собираюсь возвращаться назад и вносить
в текст поправки, а пытаюсь четко излагать факты, не прибегая к недостойным
уловкам.
Постараюсь воспроизвести остальную часть разговора, но за точность не
ручаюсь. Я сидел на своем месте, как обычно, и слушал, о чем говорили, но
одновременно мне нужно было принять решение, которое не могло ждать, пока
они уйдут. Вулф отказался поделиться своими "знаниями даже со мной, но
почему, черт возьми? В чем причина? С ответом на этот вопрос можно
подождать, а вот решение не терпело отлагательства. Вопрос заключался в том,
следовало ли дать понять Вулфу, что мне теперь известна разгадка? Но, как я
обнаружил, опять повторялась старая история, случавшаяся уже тысячу раз: я
только делал вид, что ищу решения, в действительности его уже приняло мое
подсознание. Другого названия для этого процесса у меня нет. Итак, я не
стану просвещать Вулфа. Если ему вздумалось затеять подобную игру — ну что
ж, я не возражаю. Во всякой игре участвуют по меньшей мере двое, и еще
посмотрим, кто первым из нас допустит промах.
Между тем беседа продолжалась, но я уже отказался от своих
первоначальных намерений. И хотя я обещал познакомить читателя с
заключительной частью разговора Вулфа с нашими гостями, мне придется
все-таки смошенничать. Если бы кто-то из них сказал что-нибудь существенное,
способное изменить сложившуюся у меня общую картину преступления или
добавить к ней дополнительные штрихи, то я бы непременно доложил, но этого
не произошло. Вулф попытался подбить Хана и Айго вновь заговорить о миссис
Бассетт, но безуспешно. По всей видимости, они решили, что лучше ее оставить
в покое. Ведь они пришли, горя желанием выяснить причины, побудившие Вулфа
втянуть их в эту кашу, и, кроме того, им хотелось — особенно Джадду и
Вилару — побольше узнать о Пьере Дакосе, нашедшем свою смерть в доме Вулфа,
когда никого, кроме нас, здесь не было, и, конечно, расспросить поподробнее
о Люсиль Дакос. В один из моментов мне показалось, что Вулф сейчас встанет и
уйдет, но он все-таки удержался, остался сидеть и позволил им излить душу.
Затем он высказал свое сожаление по поводу причиненных полицией неудобств,
заверил в ценности представленной ими информации и выразил надежду, что они,
быть может, присовокупят что-нибудь еще, полезное для дела. Но они не
присовокупили. Теперь, поняв все до конца, я мог это утверждать со всей
ответственностью.
Было почти десять часов вечера, когда я, выпустив посетителей, вернулся
в кабинет. По дороге я принял еще одно решение. К себе в спальню Вулф
отправится не раньше чем через час, а если он со мной заговорит, я едва ли
смогу контролировать свой голос и выражение лица. Поэтому, не садясь за
стол, я заметил:
— Поспешив, я, наверное, успею на последний тайм хоккейного матча,
если, конечно, я вам не нужен.
Вулф не возражал и взял в руки книгу. Я вышел в коридор и надел пальто.
На улице вовсю гулял ветер, будто выискивал, кого бы отхлестать по щекам.
Подняв воротник пальто, я зашагал к ближайшему магазинчику на углу Восьмой
авеню. Внутри я вошел в телефонную будку и набрал известный мне номер.
— Алло?
— С вами говорит президент Национальной лиги по реформированию тюрем.
Не смогли бы вы уделить мне полчаса, чтобы побеседовать о наших целях и
задачах? — А вы побрились и вымылись?
— Никак нет. Я — главное вещественное доказательство истинного
положения в" наших местах заключения.
— Хорошо. Приходите сейчас, но воспользуйтесь служебным входом.
В это время ночью на поиски такси может потребоваться одна минуту или
целый час. Но мне повезло. Не успел я выйти из магазинчика, как увидел
проезжающее мимо свободное такси.
Мне также повезло, что Лили оказалась дома и одна. Она сидела за
роялем; вероятно, разбирала прелюдию Шопена. Это не просто предположение. Я
могу судить по выражению ее глаз, по тону голоса, который приобретает
певучие интонации, вибрирует, но сама Лили этого не замечает. Она предложила
мне пройти в небольшую, но очень уютную рабочую комнату и вскоре пришла с
подносом, на котором стояли бутылка шампанского и два бокала.
— Я поставила его в холодильник, когда ты позвонил, — сказала она. --
Оно должно быть теперь в самый раз... Было очень скверно?
— Не совсем. Я сидел на койке, закрыв глаза, и воображал, что нахожусь
перед камином на твоей загородной вилле, а ты хлопочешь в кухне, поджаривая
бифштекс. А бокал для Мими? — спросил я, откупоривая бутылку.
— Она ушла в кино. Насколько плохи ваши дела?
— Если бы я знал. Мы выйдем, полагаю, из передряги живыми, но не
спрашивай о наших шансах.
Удалив пробку, я разлил шампанское по бокалам. Потом открыл дверь,
ведущую на веранду, и выставил бутылку на холод.
— За здоровье всех нас, — проговорила Лили. Мы чокнулись и выпили.
— Говоря о шансах. Если цветочные магазины были бы открыты, я бы
принес тебе тысячу роз. В свое время я поставил тысячу против одного, что
Дореми никогда не пожалеет о том, что назвала тебе Бенджамина Айго. Теперь я
уверен в своем проигрыше и должен перед тобой извиниться.
— Почему же она пожалеет?
— Расскажу как-нибудь, возможно, уже скоро. Я позвонил и попросил
разрешения прийти к тебе по трем причинам. Во-первых, мне нравится смотреть
на тебя. Во-вторых, я хотел принести свои извинения. И в-третьих, я подумал,
что ты, быть может, согласишься ответить на один или два вопроса о Дореми.
— Она сердится, когда ее так называют.
— Хорошо, о Доре Бассетт.
— На какие вопросы? Будет она опять сожалеть, если я на них отвечу?
— Все возможно. А дело вот в чем. Убили ее мужа, а также твоего
любимого официанта и его дочь. Не исключено, что если ты сообщишь мне точные
слова Доры Бассетт, когда она спрашивала обо мне, то это поможет разоблачить
преступника. Именно этот вопрос я и хотел задать. Так как же она выразилась,
какие слова употребила?
— Я уже говорила тебе, разве не так?
— Первый раз ее интересовало, виделась ли ты со мной после смерти ее
мужа. Второй раз она спросила: нашел ли я того, кто положил бомбу в карман
пальто Пьера.
— Именно.
— Ты можешь вспомнить в точности ее слова?
— Конечно, не смогу. Я не ходячий магнитофон, как ты.
— Она упоминала Ниро Вулфа?
— Думаю, что упоминала, но наверняка сказать не могу.
— Называла ли она кого-нибудь еще? Сола Пензера, Фреда Даркина или
Орри Кэтера?
— Нет, не называла. Спрашивала только о тебе. Послушай, Эскамильо. Мне
все это не по душе, и ты хорошо это знаешь. Как-то я говорила: мне не
нравится думать о тебе как о частном детективе, но в одинаковой степени мне
не понравилось бы думать о тебе как о биржевом маклере, или университетском
профессоре, или водителе грузовика, или киноактере. Я хочу, чтобы для меня
ты оставался просто Арчи Гудвином, и ты прекрасно это знаешь.
Лили осушила бокал с шампанским до дна. Я поставил свой бокал,
наклонился, снял с ее ноги домашнюю туфельку из голубого шелка с золотыми
полосками, налил в нее около двух унций вина, поднес к губам и выпил.
— Вот так я люблю тебя, — заявил я. — С сегодняшнего дня,
направляясь к тебе, буду оставлять свою лицензию детектива дома, если,
конечно, ее сохраню. В настоящее время наши лицензии временно аннулированы.
Глава 14
Ложась в постель и засыпая ночью во вторник, я понимал: утром
необходимо что-то предпринять, но ничего не мог придумать. Однако в одном я
был совершенно уверен: когда Вулф спустится из оранжереи в одиннадцать часов
или сядет обедать в полдень, в доме меня уже не будет. Открыв глаза утром в
среду, я уже точно себе представлял, где мне нужно быть и чем заниматься в
одиннадцать часов. Очень удобно иметь в голове своего председателя
правления, который принимает решения, пока ты спишь. В одиннадцать часов мне
надлежало искать в комнате покойной Люси Дакос одну вещь, которая должна
существовать. Иначе дело затянулось бы на недели и даже месяцы.
Я бы с удовольствием отправился туда сразу же после завтрака, но счел
нецелесообразным иметь дело с "белым передником" до того, как она накормит
дедушку Дакоса, подвезет его в инвалидной коляске к окну и по крайней мере
выполнит хоть часть своих повседневных домашних обязанностей. Поэтому,
только разделавшись со второй чашкой кофе, я сказал Фрицу, что в половине
одиннадцатого уйду из дома по личным делам, и попросил передать Вулфу, чтобы
не ждал меня к обеду. Фриц поинтересовался, нужно ли ему отвечать на
телефонные звонки, и я кивнул утвердительно, напомнив о все еще
сохранившемся за нами праве на свободу слова.
Кабинет вот уже несколько дней пребывал в заброшенном состоянии, и
требовалось навести в нем порядок. На креслах лежал слой пыли. В корзинах
для бумаг скопился всякий хлам. Вода в цветочной вазе на письменном столе
Вулфа издавала неприятный запах.
Было много и других дел. Таким образом, уйти в половине одиннадцатого
мне не удалось. Часы показывали без двадцати одиннадцать, когда я, достав из
ящика с наличностью десять двадцатидолларовых купюр и записав в конторской
книге: "6.11. А.Г., 200", закрыл дверцу сейфа и обвел глазами помещение,
стараясь определить, не пропустил ли или не забыл ли я чего-нибудь. В этот
момент у входа позвонили.
Разумеется, и "Газетт" и "Тайме" неоднократно публиковали ее
фотографии, но уверяю вас: я все равно узнал бы, кто эта молодая особа,
настолько своевременным и совершенно естественным было появление миссис
Харви Бассетт. Поэтому, увидев незнакомую женщину на ступенях крыльца, я ни
секунды не сомневался, что это именно она. Вчера я преодолел пешком две
мили, желая расспросить Лили Роуэн о ней, а тут она сама пришла без всякого
приглашения.
— Доброе утро, — приветствовал я, открывая дверь.
— Я — Дора Бассетт, а вы — Арчи Гудвин, — проговорила она,
переступив порог, и, не задерживаясь, проследовала по коридору.
Вероятно, по мнению читателя, я должен был бы радоваться встрече с ней,
но в действительности я вовсе не испытывал подобного чувства. В течение вот
уже двенадцати часов я знал, что разговор с ней неизбежен, но при этом я
рассчитывал сам определить место и время беседы. Вулф находился наверху, в
оранжерее, и спустится в обычное время. Сейчас же стрелки показывали без
двенадцати минут одиннадцать. Если бы я следовал неписаным внутренним
правилам, я бы или поднялся к Вулфу, или же позвонил ему из кухни. Однако в
этом доме уже более недели игнорировались всякие правила. Войдя в кабинет и
направляясь к своему письменному столу, я даже не удостоил ее взглядом --
Дора Бассетт стояла в нерешительности посреди комнаты, — а усевшись, нажал
на кнопку вызова домашнего телефона.
Ответ прозвучал быстрее обычного.
— Да?
— Это я. Пришла миссис Харви Г. Бассетт, без приглашения, но, быть
может, вы ее пригласили?
— Вовсе нет, — ответил Вулф. — Спущусь немедленно, — добавил он
после некоторой паузы.
Теперь я внимательно посмотрел на нее. Итак, передо мной была Дореми
собственной персоной. Невысокого роста, но и не очень маленькая, с узким
личиком, которое, несомненно, выглядело бы привлекательным, если бы не
густой макияж. Вероятно, первый после смерти мужа. Распахнутая норковая, иди
соболья, или котиковая шубка — я уже был не в состоянии различать меха --
открывала взорам черное платье из натурального или искусственного шелка.
— Скоро придет, — сказал я, поднимаясь. — Вы сможете поговорить с
нами обоими. Позвольте ваше манто.
— Но я хотела бы поговорить лично с вами, — попыталась она
улыбнуться. — Мне многое известно о вас из ваших книги от Лили Роуэн.
— Тогда вы должны были сперва узнать расписание мистера Вулфа, он
появляется в кабинете ровно в одиннадцать часов утра... А пока вы можете
раздеться.
Дора Бассетт с сомнением посмотрела на меня, но потом все-таки
уступила. Когда я, положив шубку на кушетку, вернулся к своему столу, она
уже сидела в красном кожаном кресле.
— А вы выше ростом, чем я себе представляла. И более... более...
суровый с виду. Лили считает вас элегантным.
Это была явная ложь. Лили никогда не считала меня элегантным. Не
пыталась ли Дора столь незамысловатым способом подольститься ко мне? У меня
не было времени придумать подходящий ответ: лифт остановился внизу, и было
нужно успеть до появления Вулфа придать своему лицу надлежащее выражение. Я
не хотел позволить ему до поры до времени догадаться, что я полностью в
курсе дела.
Устроившись в кресле за своим письменным столом, Вулф повернулся к
гостье. Поскольку он молчал, то начала Дора.
— Я пришла поговорить с Арчи Гудвином, — заявила она громче и
настойчивее, чем прежде.
— Это мой кабинет, миссис Бассет, — спокойно напомнил Вулф.
— Мы можем пойти в другую комнату.
У меня не было ни малейшего представления о его планах. Возможно, Вулф
хотел лишь взглянуть на нее, услышать ее голос, собираясь затем оставить нас
и удалиться в кухню. Не знаю. Потому-то я вмешался, и если мои слова
показались ему ироническими — тем лучше.
— Я работаю у мистера Вулфа, миссис Бассетт, и непременно сообщу ему
потом все, что вы мне расскажете. Поэтому не стесняйтесь.
Дора Бассетт внимательно и серьезно посмотрела на меня своими большими
карими глазами — слишком большими для маленького личика. Ее макияж не
включал искусственные ресницы.
— Я хотела только спросить о моем муже, — проговорила она. — Судя по
"публикациям в газетах и по телевизионным передачам, полиция как будто
полагает, что его... убийство и смерть того официанта как-то между собой
связаны. А потом погибла дочь официанта; ведь сам официант был убит здесь...
В вашем доме, — добавила она, взглянув на Вулфа.
— Да, здесь, — подтвердил Вулф. — Что вы хотели спросить о вашем
муже?
— Ну... Я только... — начала она и откашлялась. — Прошло пять дней,
почти целая неделя, а полиция ничего мне не говорит. Возможно, подумалось
мне, вы что-нибудь знаете и расскажете. Полиция, по-видимому, полагает, что
вам многое известно, раз вас арестовали из-за вашего упорного молчания. Быть
может, вы сообщите мне... — Дора нервно взмахнула рукой. — Скажите, что
вам известно о всей этой истории.
— Тогда вы напрасно потрудились прийти, мадам. Я предпочел провести
два дня и две ночи в тюрьме, но не открываться полиции. Скажу только одно:
убийства вашего мужа, официанта и той женщины действительно связаны между
собой. Разумеется, я мог бы наговорить вам кучу лжи, но сомневаюсь, чтобы
это принесло какую-то пользу. С другой стороны, вам, я уверен, есть что
рассказать мне. Возможно, вас успокоит, если я пообещаю не передавать вашу
информацию полиции и вообще ни одной живой душе. Беру на себя такое
обязательство и мое слово твердо.
Дора не отрываясь смотрела прямо в глаза Вулфу. Она приоткрыла рот,
словно собираясь что-то сказать, но потом снова крепко сжала губы.
— Не могли бы мы перейти в другую комнату? — спросила она, взглянув
на меня.
Иногда нет необходимости принимать решение — даже с помощью
подсознания, — оно напрашивается само собой, лежит, так сказать, на
поверхности.
— Проще простого, — ответил я, вставая. — Пойдемте наверх, в мою
комнату. Можете оставить вашу шубку здесь.
Я пользуюсь лифтом не чаще одного раза в месяц, и никогда — в
одиночку. Сопровождая Дору Бассетт в коридор, я сожалел, что рядом с дверью
кабинета нет зеркала и я не могу видеть лица Вулфа. В последние дни я
потратил немало времени, стараясь отгадать ход его мыслей, а, теперь ему
придется поломать голову над причинами моих поступков. Пока мы поднимались,
шли по коридору и устраивались в моей комнате, я, вместо того чтобы
планировать свои дальнейшие шаги, все время думал о том, с каким, должно
быть, удивлением Вулф наблюдал за нашим уходом.
Однако проблему планирования Дора Бассетт решила на свой лад. Когда я,
закрыв дверь, приблизился к ней, она сначала положила мне ладони на руки,
потом обняла за шею, тесно прижавшись лицом к груди. Плечи у нее задрожали,
словно в лихорадке. Относительно дальнейших действий женщины, занявшей такую
позицию, трудно строить какие-либо реальные предположения. Возможно, она
стремится побудить вас снять с нее оставшуюся одежду или, быть может,
стараясь удержаться на ногах, хватается за ближайший устойчивый предмет. Но
как бы там ни было, нелепо в подобной ситуации стоять, положив руки по швам.
Поэтому я тоже уверенно, по-мужски, обхватил ее и стал успокаивающе
поглаживать по спине. Через минуту я несколько раз легонько хлопнул по
круглой попке, как бы задавая вопрос. Она, как бы отвечая на него, сильнее
стиснула мою шею.
Но вот ее плечи перестали дрожать, и я заметил:
— Вы могли бы проделать это и внизу. Вулф просто встал бы и покинул
кабинет. А я принес бы вам чего-нибудь из кухни. Здесь наверху нет никаких
напитков, только вода.
Она оторвала лицо от моей груди ровно настолько, чтобы произнести:
— Я не хочу вина. Мне нужно было лишь немного успокоиться. Я хотела,
чтобы вы меня обняли.
— Вы ошибаетесь. Вам просто хотелось почувствовать себя в сильных
руках, не важно в чьих, хотя я лично никогда не отказываюсь помочь
нуждающемуся. Давайте присядем.
Дора ослабила хватку. Похлопав ее еще раз по спине, я взял за нежные
кисти рук, бережно развел ее ладони, лежавшие сзади на моей шее. Отпустив
меня, она выпрямилась, откинула рукой упавшую на глаза прядь волос и
поправила сбившуюся набок меховую шапочку. В комнате были два кресла: одно
мягкое — возле торшера, а другое поменьше, с прямой спинкой, — около
небольшого письменного стола. Усадив Дору в кресло помягче, я принес для
себя второе кресло поменьше.
Она пришла, как я понял, строя всевозможные догадки, и, насколько это
зависит от меня, уйдет с тем же. Конечно, я бы охотно выудил из нее
известные ей факты; ее объятия и дрожание плеч свидетельствовали в мою
пользу. Однако тогда бы она по характеру моих вопросов сообразила, что мне в
действительности известно, а это было бы нежелательно — пока. Поэтому,
усаживаясь, я сказал:
— Мне жаль, миссис Бассетт, но это все, что я в состоянии предложить
вам, — только пару крепких мужских рук. Если вы рассчитывали получить от
меня информацию, которую мы скрыли от полиции, то вы ошиблись. Мы не
разговариваем с полицией по одной простой причине — нам нечего сказать.
Если вы знакомы с некоторыми из моих сочинений, то должны знать, что Вулф --
эксцентричный, единственный в своем роде индивид. Мне, признаться, хотелось
бы побольше узнать о вас. По словам мисс Роуэн, вы не любите читать. Что вас
привлекло или позабавило в моих книгах?
Судя по выражению ее больших карих глаз, трудно было поверить, что она
совсем недавно горячо меня обнимала. Изменился и тон ее голоса, когда она
спросила:
— А что еще мисс Роуэн сообщила обо мне?
— Честно говоря, совсем немного. Лишь упомянула, что встречалась с
вами и вы расспрашивали обо мне — Я спрашивала, зная о вашей дружбе с Лили.
Кроме того, ваша фотография была опубликована в газете.
— Ну, разумеется. Между прочим, вашу фотографию тоже поместили. Так
что же все-таки вас привлекло в моих книгах?
— Я вовсе их не читала, я солгала, потому что знала о ваших с ней
отношениях, — ответила Дора, вставая — Сожалею, что побеспокоила вас. Я
думала... — Она тряхнула головой. — Не помню, о чем думала. Мне не
хотелось бы... Моя шубка там, где он сидит.
Поднявшись, я пообещал вынести шубку и отворить дверь. Наш лифт тоже
единственный в своем роде. Он больше возмущается при спуске, чем при
подъеме. Внизу она подождала своей шубки. Вулфа в кабинете не оказалось.
Вероятно, был в кухне. Я оставил на его столе записку:
"Н.В.
Отправился проводить миссис Б. домой. К ужину, вероятно, не вернусь.
А.Г." Положив записку на видное место и придавив ее пресс-папье, я
вышел, помог миссис Бассетт одеться, натянул свое пальто и отомкнул дверь.
Ее "роллс-ройс" стоял у крыльца; пока она сходила по ступенькам, из машины
выскочил шофер и услужливо распахнул перед ней заднюю дверцу. "Роллс-ройс"
плавно тронулся с места и покатил по улице, а я дошел до Девятой авеню и
направился далее, к Центру.
В двенадцать часов десять минут пополудни я нажал на кнопку в подъезде
дома 318 на Западной Пятьдесят четвертой улице. В течение трех минут никакой
реакции, и я с сомнением покачал головой. Жильцы, возможно, уже съехали;
прошло четыре дня после убийства дочери. Старик мог оказаться в больнице или
вернуться во Францию. Но вот послышался хорошо знакомый голос:
— Кто эта-а тама?
— Арчи Гудвин от Ниро Вулфа. Не намерен лишний раз обременять мистера
Дакоса, к тому же, как вам известно, я не говорю по-французски. Мне хотелось
бы подняться к вам, если вы выкроите для меня несколько минут.
— Зачем? Я ничего не знаю.
— Очень может быть, но Ниро Вулф и я были бы вам чрезвычайно
благодарны. Вы ведь ву пле.
— Но вы не говорите по-французски.
— Знаю, но эти два слова понимают даже ослы вроде меня. Ну, так как?
— Хорошо... для Ниро Вулфа...
Послышался щелчок, я толкнул дверь и очутился в вестибюле. Поднявшись
на лифте, я убедился, что в дверях квартиры меня уже ждала служанка в белом
переднике и со знакомой наколкой в волосах. Она как будто сделалась ниже
ростом и меланхоличнее, складка на двойном подбородке выделялась еще резче.
Судя по занятой ею позиции и выражению лица, она не собиралась приглашать
меня в апартаменты. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как попытаться
вывести ее из равновесия, в надежде, что это даст нужный эффект.
— Вы не возражаете, если я буду называть вас просто Марией?
— Это мое имя, — кивнула она. Я не стану воссоздавать здесь ее акцент
— предоставляю читателю самому напрячь свое воображение.
— Ну что ж, Мария, вы, вероятно, предпочитаете откровенный разговор.
Поэтому я скажу следующее: в тот вечер вы подслушали мой разговор с мисс
Дакос и потом рассказали полиции о записке и об остальных вещах. Или же вам
при тех же обстоятельствах стало известно содержание беседы Ниро Вулфа с
мистером Дакосом. Я вовсе не утверждаю, что вы с умыслом подслушивали, но
тем не менее вы прекрасно осведомлены. Не знаю, слышали ли вы, как мисс
Дакос сказала мне о вашей нелюбви к ней.
— Специально я не прислушиваюсь к чужим разговорам.
— Я этого не говорил. Но вам было известно, что мисс Дакос вас не
любит. Женщина всегда чувствует, когда другая женщина ее терпеть не может.
— Она мертва, но ей не повредит, если я скажу, что действительно не
любила ее. Не то чтоб я ненавидела ее — для ненависти у меня не было
причин. Но вы ведь пришли не за тем, чтобы напомнить мне о моей нелюбви к
мисс Дакос.
— Вы правы. А у вас в доме довольно тепло, — заметил я, снимая
пальто. — Я пришел, так как, по моему мнению, в квартире должна находиться
улика, которая поможет поймать человека, убившего Пьера. Записка... или
что-то другое. В комнате Пьера я уже искал, правда, безуспешно. Не
исключено, однако, что нужная улика в другом месте, например, в комнате мисс
Дакос... с ее ведома. Возможно, она все еще там. За этим я и пришел --
попытаться все-таки отыскать.
Никакой видимой реакции. Она только сказала:
— Полиция уже осматривала ее комнату.
— Конечно, как положено, но они, по-видимому, не проявили чрезмерной
настойчивости. Во всяком случае, полиция ничего не обнаружила, и мне
хотелось бы еще раз попытать счастья. Ниро Вулф мог бы прийти и лично
попросить разрешения у мистера Дакоса, но не хотел лишний раз беспокоить
старого человека. Вы можете все время находиться со мной и следить за тем,
чтобы я вел себя прилично.
— Нет! — энергично затрясла Мария головой. — Нет! Есть тысячи
способов сказать "нет", и я наблюдал воочию многие из них. Порой вы узнаете
скорее по глазам, чем по тону голоса, какого сорта это "нет". Маленькие,
темные, почти черные глаза Марии, посаженные слишком близко друг к другу,
часто мигали. Я был готов поставить десять против одного, что не смогу
уговорить ее, но шансы были равны, что мне удастся ее подкупить.
— Послушайте, Мария, — начал я. — Как вам известно, неизвестный нам
пока человек дал Пьеру сто долларов за какую-то записку.
— Сто долларов? Мне ничего об этом не известно.
— Можете мне поверить на слово... Мы предполагаем, что Пьер снял копию
с записки, а Люси обнаружила ее и сделала еще одну копию для себя.
Вынув из кармана пачку денег, взятых мною из кассы наличности, я
отсчитал пять двадцатидолларовых купюр, а остальные вернул на прежнее место.
— Хорошо, — проговорил я. — Даю вам сто долларов, если вы позволите
мне отыскать сделанную Люсиль копию или обнаружить в ее комнате еще
что-нибудь полезное. На это может потребоваться пять минут или пять часов.
Вот... возьмите.
Глаза Марии выражали согласие, но руки оставались неподвижными.
Аккуратно сложив банкноты, я положил их в левый карман белого передника и
заметил:
— Если вам не хочется присутствовать при осмотре, вы можете меня
обыскать перед тем, как выпустить из квартиры.
— Только ее комнату, — заявила Мария.
— Договорились, — кивнул я.
И она отступила в сторону, пропуская меня в квартиру. Затем Мария
провела меня в комнату Люси. Я подошел к креслу у окна и положил пальто.
— Я не останусь, — сказала Мария. — Много работы. Я уже говорила,
что мне известно о вас и Ниро Вулфе от Пьера. Желаете чашку кофе?
Поблагодарив, я отказался, и она ушла. Раз речь шла о клочке бумаги, то
удобнее всего спрятать его в книгах, но Люси видела, как я обыскивал комнату
ее отца, рылся в книгах, и, вероятнее всего, подобрала другой тайник. У
правой стены стоял письменный стол. Я подошел и попробовал верхний ящик. Он
был заперт, но ключ торчал в замке, оставленный, видимо, стражем порядка. В
ящике — несколько сортов почтовой бумаги и конверты, квитанции оплаченных
счетов, карандаши и ручки, пачка любительских снимков, перетянутая резинкой.
Пяти минут хватило с лихвой. Второй ящик был набит письмами в конвертах
разных размеров, форм и цветов, адресованными мисс Люси Дакос. Подобные
письма всегда представляют проблему. Если вы не станете читать, то никогда
не отделаетесь от ощущения, что, возможно, упустили важную деталь, а если
прочитаете их, то в конце концов окажется, что в них ничего для вас
интересного. Я как раз вынимал одно из писем из конверта, когда где-то в
глубине квартиры прозвучал звонок — не телефонный, а во входную дверь. Я
скорчил недовольную гримасу. Вряд ли это была полиция, ведь со времени
убийства прошло четыре дня, но полностью такая возможность не исключалась.
Насторожившись, я услышал далекий голос Марии, но слов не разобрал.
— Там внизу мужчина, — сказала Мария, появляясь в дверях. — Говорит,
его зовут Сол Пензер и сюда его послал Ниро Вулф. Хочет подняться.
— Вы сообщили ему, что я здесь?
— Да.
— Вы назвали мое имя?
— Да.
— Ниро Вулф прислал его помочь мне, — Заявил я, доставая деньги из
кармана и приближаясь к Марии. — Иногда он так поступает, не предупреждая
заранее. — Карман передника был пуст, и я, сложив двадцатидолларовую
бумажку, сунул на освободившееся место. — Сол Пензер хороший человек, Ниро
Вулф ему во всем доверяет. С его помощью мы управимся быстрее.
— Мне это не нравится.
— Нам тоже не доставляет большого удовольствия, Мария, но мы хотим
разоблачить человека, который убил Пьера.
Она повернулась и ушла. Сперва я было последовал за ней, но потом
передумал и вернулся к письменному столу, прислушиваясь к шуму лифта. Но
услышал я его, только когда он остановился на этом этаже. Вновь выдвинув
ящик стола, я вынимал письмо из конверта, когда раздались шаги и знакомый
голос спросил:
— Ну что, Арчи, повезло?
Как всегда действуя в своей излюбленной манере, Сол намеревался застать
меня врасплох.
— Не торопи, — ответил я. — Только еще начал. Я выглянул в коридор
— ни души — и плотно притворил дверь. Сол снял пальто и положил его на
кресло рядом с моим.
— Так вот где был Вулф вчера после обеда, — сказал я. — Встречался с
тобой. Я постараюсь не путаться у тебя под ногами, но и не собираюсь
уступать тебе пальму первенства.
Мы стояли лицом к лицу и смотрели друг другу в глаза.
— Значит, ты все-таки догадался, — заметил Сол.
— Да, черт возьми, ты прав, я в самом деле докопался до истины и
теперь действую самостоятельно, на свой страх и риск.
Сол, покачивая головой, рассмеялся. Беззвучно, не разжимая губ, только
одними глазами.
— Смейся сколько угодно, пока не лопнешь, но не мешай мне. У меня мало
времени... спешу.
Я подошел к столу и достал из ящика письмо. Руки у меня дрожали. Сзади
Сол проговорил:
— Арчи, на моей памяти, ты еще никогда так кардинально не ошибался. Я
полагал, что ты давно разгадал ход мыслей Вулфа и потешаешься втайне над
ним. Разве ТЫ В САмом деле не знал, что Вулф опасался за тебя? Боялся, что
ты непременно убьешь негодяя? Вулф был убежден — ты обязательно его
прикончишь.
Письмо выпало у меня из рук, и, мне кажется, я от изумления разинул рот
и вытаращил глаза.
— Какая чепуха! — с трудом произнес я.
— Это правда. Вулф сказал, что ты расправишься с ним без пистолета или
дубинки, а голыми руками — сломаешь ему шею или сбросишь откуда-нибудь. Я
даже не пытался спорить с ним, настолько он был убежден в правильности своих
предположений на твой счет.
— Мне казалось, что он меня достаточно хорошо изучил. А ты находишь
это смешным?
— Конечно, все это забавно. Он, безусловно, хорошо изучил тебя, а ты
— его. Все дело в том, что Вулф сам бы убил негодяя. У меня тоже руки
чешутся, как и у тебя.
— А ты знал правду? — спросил я.
— Нет, до прихода Вулфа не знал. А ведь должен был бы. Множество
признаков указывали на него: нежелание Пьера раскрыться перед тобой,
раздевалка в ресторане "Рустерман", расспросы Доры Бассетт о тебе, известное
нам отношение его к женщинам, предложение работать задаром, желание самому
заняться Люси Дакос. Мне следовало раньше сообразить... Вероятно, постепенно
глупею, — постучал Сол себя по голове.
— И я пребывал в неведении до вчерашнего вечера. Что-нибудь удалось
узнать?
— Пока ничего существенного. Принялся искать лишь накануне, в половине
шестого вечера. Я подозреваю, каким образом он познакомился с Дорой Бассетт.
Как ты знаешь, он часто выполняет отдельные задания для детективного
агентства Дила Баскома, а тот примерно год назад что-то делал по просьбе
Бассетта для компании "Нэтэлек". В полдень я решил попробовать здесь, но
вижу, что ты опередил меня.
— Не намного, только приступил. О'кей. Я пришел по собственной
инициативе, а ты — по поручению Вулфа. Кто из нас теперь главный?
— Велико искушение! — ухмыльнулся Сол. — Ох, как велико! Но я не
Оскар Уайльд и в состоянии соблазн преодолеть. Где ты хочешь, чтоб я начал?
Я в свою очередь усмехнулся. Сол не часто подчеркивает, что ему
известно о таких людях, как Оскар Уайльд, о которых я не имею ни малейшего
представления.
— Можешь допытаться поискать в письменном столе, я только успел
просмотреть верхний ящик, — ответил я. — Здесь Масса книг, и я займусь
ими.
Глава 15
Два часа спустя, когда пришла Мария, мы уже обследовали обширную
территорию — по крайней мере Сол успел — и ничего не обнаружили. Сол
тщательно проверил письменный стол, кресла, стенной шкаф, постель, пол,
туалетный столик, картины на стенах и стопку журналов. Чтобы быстро
перетряхнуть книги, мне понадобилось полчаса. Затем я уселся поудобнее в
кресло и стал переворачивать страницу за страницей, стараясь не пропустить
ни одной. Когда Сол еще раз осматривал хранившиеся в стенном шкафу туфли,
обращая особое внимание на стельки, вошла Мария с нагруженным подносом и
поставила его на стол.
— Я ходила за пивом, — объяснила она. — У нас в доме только
минеральная вода. Надеюсь, вам понравится паштет из рубленой свинины.
Монсеньор Дакос приготовляет его сам. Его инвалидная коляска не проходит в
кухню, и я приношу ему мясо и все, что требуется, в коридор.
— Большое вам спасибо, — сказал я, приближаясь к столу. --
Признаться, я голоден. Еще раз спасибо.
Моя рука потянулась к карману, но Мария жестом остановила меня.
— Нет, — заявила она твердо. — Сейчас вы — наши гости.
С этими словами она вышла.
На подносе было большое блюдо с дюжиной ломтиков чего-то мясного,
длинный узкий батон белого хлеба и пиво. Несомненно, Пьер говорил ей о
пристрастии Ниро Вулфа к пиву, а мы пришли от него, следовательно, она
отправилась за пивом. Нужно не забыть рассказать об этом Вулфу. Мы
пододвинули стол к кровати; я сел на постель, а Сол — в кресло. Хлебного
ножа не было. Ведь хлеб положено не резать, а отламывать по кусочку. Так
называемый паштет оказался обыкновенным зельцем, и я надеюсь, что эти строки
не попадут на глаза Фрицу, так как вынужден признать: зельц дедушки Дакоса
был гораздо вкуснее. Мы оба согласились, что это был лучший зельц из всех,
которые нам доводилось когда-либо пробовать. И хлеб вполне соответствовал
его качеству. Как я заявил Солу, меня радует, что мы по крайней мере хоть
что-то получили за те шесть двадцатидолларовых бумажек, которые я вручил
Марии.
Через полчаса дело выглядело так, будто все наши приобретения только
этим ленчем и ограничатся. Мы внимательно посмотрели друг другу в глаза.
— Я кое-что упустил, — заявил Сол. — Недостаточно тщательно
обследовал книжные обложки. А ты?
Я согласился с Солом, и мы вновь принялись за книги; он брал с верхней,
а я со средней полки. И уже в третьей книге — сочинения Бетти Фридан
"Загадки женской природы" — я обнаружил искомое. Внутренняя часть задней
обложки на первый взгляд ничем не выделялась, однако в середине имелась едва
заметная выпуклость, и из-под наклеенного верхнего листка виднелась узкая
полоска — в одну шестьдесят четвертую долю дюйма, — полоска бумаги
несколько иного цвета. Достав свой перочинный ножик, я открыл маленькое
лезвие. Сол поставил свою книгу на полку и присоединился ко мне.
— Будь осторожен, — сказал он, но я даже не взглянул на него.
Все это свидетельствовало о том состоянии, в котором мы находились.
Обычно мы никогда не говорим друг другу очевидные вещи.
Потребовалось не меньше пяти минут, чтобы убедиться — верхний листок
накрепко приклеен по всей поверхности, кроме середины, где существовало едва
заметное четырехугольное вздутие. Теперь предстояла тонкая операция. Нужно
было подобраться под край того предмета, который скрывался под выпуклостью.
На это ушло еще пять минут, но, как только прием удался, дальнейшее все
пошло как по маслу. Разрезав бумагу по периметру четырехугольника, я извлек
из тайника склеенные вместе листки обыкновенной и папиросной бумаги. Эта
записка и сейчас, когда я пишу эти строки, лежит передо мной. Однажды я
сфотографировал ее, чтобы воспроизвести на страницах своей книги.
Исполненная чернилами, запись выглядела следующим образом:
"ОРРИ КЭТЕР 127Е — 94".
Я передал листок Солу. Он взглянул и, возвращая, заметил:
— Писала Люси Дакос.
— Вне всякого сомнения. Именно такую записку Пьер обнаружил на
подносе, и Орри дал ему за нее сто долларов. Это случилось через четыре дня
после памятного ужина. Значит, Пьер держал этот клочок бумаги у себя дома в
течение всего этого времени. Я еще неделю назад высказал предположение, что
Люси нашла записку и скопировала ее, что она попытается кого-то
шантажировать и что в итоге ее пристукнут.
Спрятав записку в бумажник, я встал и спросил:
— У тебя есть какая-нибудь программа дальнейших действий? Я не
собираюсь докладывать Вулфу лично. Сделаю это из ближайшей телефонной будки.
— Могу я присутствовать при разговоре?
— Конечно. Почему бы и нет?
Осмотревшись в комнате и убедившись, что все было в полном порядке,
кроме стола, который все еще стоял возле кровати, мы водворили его на
прежнее место. Сол взял наши пальто и книгу, а я — поднос. Марию мы застали
в кухне, которая занимала вчетверо меньше пространства, чем кухня в доме
Вулфа. Заверив Марию, что хлеб и зельц были превосходными и спасли нас от
голодной смерти, я затем сказал, что наши надежды не оправдались и мы ничего
не обнаружили, а с собой мы берем только одну вещь — книгу, которую хотим
дополнительно исследовать; возможно, она подскажет нам какую-нибудь идею.
Мария отказалась взять у меня деньги за книгу. Мисс Дакос, дескать, нет в
живых, а им эти книги не нужны. Отклонила она и мое предложение проверить
наши карманы и проводила нас к выходу. В общем и целом мои расходы себя
оправдали.
На улице я заявил Солу:
— Перед этим я говорил о ближайшей телефонной будке. Но там вдвоем нам
будет слишком тесно. Как ты смотришь, если мы отправимся на твою квартиру?
Сол охотно согласился и добавил, что его автомашина на стоянке близ
Десятой авеню, и мы устремились туда. Сол так же, как и я, не любит
разговаривать за рулем, но готов слушать. Я рассказал ему о непрошеной
посетительнице сегодня утром, и Сол выразил сожаление, что его с нами не
было, так как ему было бы интересно взглянуть на Дору Бассетт.
Оставив автомашину в гараже на Тридцать девятой улице, мы два квартала
прошли пешком. Сол живет на верхнем этаже реконструированного дома на
Тридцать восьмой улице, между Лексингтон-авеню и Третьей авеню. Просторную
гостиную освещают два торшера и две настольные лампы. Одну стену занимают
окна, другую — полки, заставленные книгами. В двух других стенах — двери.
Одна ведет в ванную комнату, а другая выходит в коридор. На стенах висят
картины, повсюду на полках самые разнообразные предметы: от образцов
минералов до бивней моржа. В дальнем углу — рояль. Телефон — на письменном
столе, между окон. Сол был единственным частным детективом в Нью-Йорке,
который запрашивал и всегда получал двадцать долларов в час, и эти деньги
соответствовали его достижениям.
Я уселся за стол и начал набирать номер, а он отправился в спальню, где
установлен параллельный аппарат. Было четверть пятого. Значит, Вулф вернулся
из оранжереи. Снять трубку мог Фриц или сам Вулф, в зависимости от того, чем
он в данный момент занимался.
— Да? — прозвучал голос Вулфа.
— Это я. Должен сделать подробный доклад. Нахожусь на квартире у Сола.
Миссис Бассетт я домой не провожал. Четверть первого я начал обследовать
комнату Люси Дакос. В половине первого появился Сол и предложил свою помощь.
Мария Гарру накормила нас изумительным зельцем, за который я заплатил ей сто
двадцать долларов. Упоминаю лишь затем, чтобы вас не терзала мысль — поел
ли я? В половине четвертого мы нашли листок, который Люси спрятала в обложке
книги. На нем она записала имя и адрес Орри. Я понял, что это Орри, накануне
вечером, когда вы в присутствии Хана и Айго упомянули об одержимости
Бассетта своей женой. Как сказал Сол, вы думали... нет, были убеждены, что я
убью Орри. Чепуха! Вы, возможно, и в самом деле гений, но тем не менее вы
спятили. Однажды я заглянул в сборник известных изречений. Так вот кто-то
изрек, что все гении немного сумасшедшие...
— Это сказал Сенека...
— Очевидно, предметом вашей мании являюсь я. Когда-нибудь мы поговорим
обстоятельно на эту тему. А сейчас у нас проблема. Обнаруженная нами записка
в книге Бетти Фридан "Загадки женской природы", которая сейчас у меня,
расставила все точки над "I", и Солу нет нужды продолжать суетиться. Как я
уже сказал, мы в его квартире. Фред ожидает ваших распоряжений, он пока не
будет ничего предпринимать. Мы собираемся пригласить Орри сюда, но нам
необходимо еще решить, как с ним поступить. У меня есть одна идея, но мы
втроем сперва ее обсудим. Вы во всем этом не участвуете. По вашим словам,
эмоции относительно Никсона и Уотергейта повлияли на ваши умственные
способности. Эти эмоции, бесспорно, сказались... если иметь в виду ваши
подозрения относительно моих намерений. Вот и все, но готов выслушать, если
у вас есть что сказать.
Не отвечая, Вулф положил трубку.
Подойдя к роялю и растопырив пятерню, я ударил по клавишам; этот жест,
по мнению Лили, является признаком принятого жесткого решения. Повернувшись,
я увидел стоявшего рядом Сола. Он не произнес ни слова, лишь вопросительно
поднял брови.
— Я только выполняю распоряжение Вулфа. Он ведь просил нас не
придерживаться слепо его указаний.
— Странно сформулированное предложение.
— У меня странное ощущение.
— И у меня. Позвонишь Фреду или лучше это сделать мне? — спросил Сол.
Раз Фреда, сказал я Солу, нужно пригласить на квартиру к нему, звонить,
на мой взгляд, должен он. Сол подошел к письменному столу и набрал номер.
Долго ждать не пришлось. Фред, по всей видимости, все время крутился возле
телефона. Очень на него похоже. Он, пожалуй, сильнее любого из нас ненавидит
незавершенные дела.
— Фред уже в дороге, — объявил Сол, кладя трубку. — Через полчаса
или даже раньше будет здесь. Молоко или виски?
— Спасибо, пока — ничего. Ты слышал, как я сказал Вулфу, что у меня
есть идея, но мне необходимо еще хорошенько поразмыслить, прежде чем
посвящать вас. Проблема очень и очень непростая. Или, быть может, у тебя уже
готов подходящий сценарий?
— Нет даже чернового наброска. Мне тоже нужно крепко подумать.
Наступили сумерки; Сол включил освещение и задернул на окнах гардины. Я
уселся в кресле у стола, на котором мы обычно играли в покер. В голове у
меня царил настоящий хаос, какого мне еще не приходилось переживать. Стоило
подойти к проблеме с одних позиций, как тотчас всплывали другие аспекты,
опрокидывающие прежние соображения. Например, взять хотя бы ту же Джилл,
стюардессу одной воздушной компании, на которой Орри женился несколько лет
назад, когда решил остепениться и прекратить доказывать делом, что Казанова
против него — по выражению Сола — просто младенец. Джилл все еще имела на
него большое влияние. Поскольку ей предстояло пережить сильное потрясение,
как бы бережно мы ни подошли к делу, то почему бы не использовать в наших
целях ее? Или Дору Бассетт. Не известно, какие чувства она испытывала к Орри
сейчас, но не трудно узнать и попытаться действовать через нее. Перед моим
мысленным взором маячили еще два-три возможных подхода к проблеме. Но я не
мог уйти от главного вопроса: сможем ли мы — четверо — спасти при этом
свою шкуру? Только когда позвонили у входа и Сол отправился открывать Фреду,
мне стало ясно, что я напрасно трачу время на второстепенные подробности. С
какого бы боку мы ни подошли, нам предстояло добиться конкретного
результата, а значит, следовало в первую очередь найти наиболее быстрый и
верный путь к этой цели.
Сол — неизменно гостеприимный хозяин — пододвинул кресла к кофейному
столику, на котором расставил напитки: виски для меня и Фреда и коньяк для
себя. Фред расположился на кушетке, мы с Солом заняли кресла.
— По телефону я сказал, — начал Сол, обращаясь к Фреду, — что
предстоит небольшая сходка. В действительности — это военный совет. Объясни
ему, Арчи.
— Объясни ему сам. Ты ведь узнал правду прежде меня.
— Только после того, как мистер Вулф рассказал мне. Но не будем
считаться... Фред, всех трех убил Орри Кэтер.
— Знаю, — кивнул Фред.
— Что?! — вытаращил глаза Сол.
— Невероятно! — уставился и я на Фреда. — Как ты беспардонно врешь!
— Я вовсе не соврал. Арчи. Я догадался, когда он попросил мистера
Вулфа поручить Люси Дакос именно ему, а не Солу. С какой стати? Разве он не
знал, что мистер Вулф никогда на такое не пойдет? Откровенная глупость. И
еще. Ему, разумеется, было известно о той мужской комнате в ресторане
"Рустерман". Но главное — его просьба относительно Люси Дакос. Чистый
идиотизм. Но тогда я посчитал, что ошибаюсь, ведь мистер Вулф даже не
намекнул.
— Я сдаюсь, — сказал Сол. — И ухожу вместе с Алисой в Зазеркалье.
Сперва Арчи выполняет распоряжения, игнорируя указания, а теперь ты, заявляя
о догадке, признаешь, что был убежден в своей ошибке.
— Я тоже сдаюсь! — воскликнул я. — Все вы, оказывается, узнали
прежде меня. Значит, я утратил свою квалификацию и никуда не гожусь. Теперь
говорите вы, а я буду слушать.
— Правильно оценить факты тебе мешало одно важное обстоятельство, --
пояснил Сол. — Ты знал, что Орри стремился занять твое место у мистера
Вулфа, ...
