Сан-Антонио. Провал операции "Z"
страница №3
...есует, давно ли "мой" труп лежит надне океана. Судя по толстому слою водорослей и кораллов,
послуживших ему саркофагом, давно. Но чтобы дать более точный
ответ, необходим специалист. Я так думаю, речь может идти о
сведении счетов между контрабандистами. Тихий океан набит ими.
Галапагосские острова кишат всякими торгашами и бандитами,
промышляющими в Южной Америке.
Но стоит ли делиться новостью с Окакисом? Вот в чем вопрос,
как сказал бы Шекспир, цитируя самого себя.
Так я терзаю себя догадками и сомнениями, пока мы с триумфом
не появляемся на парадной площадке перед дворцом. Свежий улов и
шампанское, как писал когда-то чревоугодник Пьер Гурманн. Он бы
так вкратце и изложил нынешнюю ситуацию. То есть мы, значит,
приносим свежий улов, а господа и дамы уже вкушают шампанское в
душистой тени окакисовского рая. Клянусь, этот грек сумел
воссоздать Олимп!
Между тем на гидроплане прибыли новые гости. Окакис как раз
заканчивает церемонию представления. Я имею честь
непосредственно пожать пять Сальвадору Маразмелло, бывшему
диктатору с Берега Берцовой Кости; королеве Педоке из крошечного
государства Бью-бегги, утонувшего в Атлантическом океане после
землетрясения; толстухе, чей зоб не удается закрыть даже
двадцатью двумя рядами огромных жемчужных бус, и, наконец,
пожимаю двумя руками одновременно протянутые пятерни господ
Берри и Носси из банковского дома "Жесткая валюта".
Я уже собираюсь отчалить, но не тут-то было, поскольку Окакис
подводит меня к еще одному столу.
— А вот два ваших соотечественника, мой дорогой друг, --
любезно произносит владелец танкерного флота. — Профессор В.
Кюветт из Центра научной обработки околонаучных разработок
наукообразных исследований и его верный помощник Верзиль.
Я приветствую профессора, поскольку его имя мне знакомо. По-
моему, именно он открыл и придумал много интересного, а главное,
полезного, например, дырокол для сыра, трубку с двумя чашечками
для табака, дезодорант для слонов, жевательную резинку с
никотином, позволяющую некурящим вдоволь отравиться, кофейную
чашку для левшей, штопор обратного действия, карниз для
вертикальных занавесок и машинку для чистки артишоков. Это
принесло ему неслыханную славу. Кроме того, профессор получил
награды и звания, в том числе розетку для включения в сеть
ордена Почетного легиона, а ныне носит новую награду — Детей
Марии (его мать была Марией). Кюветт маленького роста, лысый,
сильно смахивает цветом лица на кабачок цуккини.
Отдав должное профессору, я поворачиваюсь к его верному
соратнику, и тут, мужики, на меня наваливается столбняк! Человек
крупной наружности, весь из себя в белом костюме, стоящий передо
мной, — вылитая копия Берюрье. Двойник! Одно лицо! То ли они оба
от одного пэра, то ли от одного мэра! Наманикюренный, побритый,
причесанный, набриолиненный, напудренный, воспитанный, с
манерами и прочее, но — Берю! Отпад! Потрясающее сходство!
На помощнике ученого большие очки-велосипед с затемненными
стеклами и дужкой шириной с бампер автомобиля. На массивную
голову напялена легкая шляпа желтоватого цвета, украшенная
лиловой лентой. Белая шелковая рубашка с безукоризненными
манжетами придает ему очень важный вид.
Рука расслабленная, мягкая, что очень отличается от лап
костолома Берюрье — того, настоящего.
Мы выказываем обоюдную радость от знакомства. Голос также не
похож на рык моего Берю — глотка скорее работает в высокой
тональности, во всяком случае, не в харкающем баритоне моего
сослуживца.
Для проформы обмениваемся несколькими фразами.
— Мы прибыли в Гуаякиль сегодня утром, — объясняет мне
двойник Толстяка. — Там мы сели на гидроплан, принадлежащий
господину Окакису, который доставил нас сюда за рекордно
короткое время. Я полагал, эпоха гидропланов закончилась, но мне
представился случай по достоинству оценить полезность их
применения в районах архипелагов.
Если минуту назад у меня и кипел котелок по поводу сходства
}rncn малого с моим Берюрье, то теперь все сомнения улетучились.
Зная способности Толстяка, могу с уверенностью утверждать, что
он в жизни не сформулирует такую фразу.
И действительно, какого, собственно, черта Берю попрется на
Галапагосы? Он сейчас крутится где-нибудь в Конторе, составляя
отчет, так как должен уехать в отпуск после моего возвращения.
Я откланиваюсь, поскольку до сих пор пребываю в лягушачьей
коже, и иду нацепить что-нибудь цивильное.
Разодевшись как рекламная картинка, быстренько сматываюсь из
номера, не оставив адреса, пока ненасытная Глория не накинула на
меня аркан. Мне тоже необходимо, хоть я и в роли жениха,
глотнуть немного воздуха свободы. Широко открыв ноздри и
рассчитывая на свой прирожденный нюх, иду на поиски Антигоны
Окакис, дабы убедиться в благосклонности ее возможных намерений
по отношению ко мне, а заодно и слегка пофлиртовать, показывая
настойчивую искренность собственных.
Гости куч куются по ранжиру, в зависимости от важности
положения. Королевы с королевами треплются о шмотках "от Картье"
, короли между собой — о футболе, а финансисты с калькуляторами
в руках про свое — купить-продать. Омон Бам-Там I учит мамашу
Меланию из Брабанса чистить кожуру банана ногами, в то время как
баночный князь Франц-Иосиф Хольстен (светлый) объясняет сырному
королю, как осветлять сусло и сколько нужно добавлять солода в
хмель, чтобы не вылететь в трубу. Барон Самуил де Леви-Тель-авош
разъясняет господам из "Жесткой валюты" причины падения курса
туалетных бумаг на нью-йоркской бирже. Тут же рядом господин
Педе из Разъединенных Наций пытается ухаживать за
церемониймейстером Окакиса.
Как вы помните, судовладелец горячо рекомендовал гостям
делать все, что им заблагорассудится. Так, например, мне, Сан-
Антонио, чемпиону по разгадкам тайн всех категорий, первым делом
заблагорассудилось вытащить на свет божий труп, лежавший на дне
океана. Вы можете подумать, что это сущая безделица, согласен,
но зато она внесла некоторое разнообразие в бессодержательное
времяпрепровождение, не так ли?
Так, прохаживаясь, принюхиваясь и приглядываясь, из передней
в гостиную, затем из сада на теннисный корт, я в конце концов
прихожу к мнению, что тусовка смахивает на прием в доме для
престарелых. Дряхлость собравшихся выбивает меня из колеи. Я
очень люблю стариков, но в небольших дозах. Приятно смотреть на
жизнерадостного румяного дедушку в хорошем состоянии и на ходу,
но толпа еле передвигающихся развалин ввергает меня в уныние,
заставляя опасаться эпидемии.
Двойник Берюрье, толстомордый Верзиль, листает технический
журнал, изданный на языке чао-чао.
— Вы читаете на чао-чао? — удивляюсь я.
— Бегло, — отвечает мне спокойно помощник профессора. — Нас
всего шесть человек во Франции, свободно владеющих этим языком.
Чем больше я на него смотрю, тем больше поражаюсь сходству с
моим Толстяком.
— Вы случайно не родственник одного моего хорошего друга по
имени Александр- Бенуа Берюрье? — решаюсь я.
Он напрягает гладкое лицо.
— Не имею чести знать такого!
Поскольку полиглот, похоже, уже сыт моими вопросами, я
продолжаю свой путь в поисках красавицы Антигоны. Даже странно,
что она так въелась мне в душу. В принципе, можно было бы
ограничиться и Глорией — у меня к ней жалоб и рекламаций нет.
Просто я, видно, попал под секундное очарование Окакисовой
дочки, когда наши взгляды встретились.
Не знаю, случалось ли вам ощущать внезапное высвобождение
вашего эмоционального потенциала? А? Хотя понимаю — вы так же
романтичны, как трактат по статическому электричеству. Не надо
кукожить ваши несвежие рожи! Ответьте мне честно! Ах, вы
обиделись? Почему это я назвал вас несвежими рожами?
Не будьте буками! Если вы немного поджаритесь на солнце и
нацепите противогаз, то будете выглядеть весьма презентабельно.
Но если вы считаете этот вопрос нескромным посягательством на
вашу личную жизнь, то — пожалуйста, можете не отвечать! Я вас
спросил так, из вежливости. Есть люди, способные обижаться по
пустякам... Думаю, проституция не была бы так распространена, если
бы мужчины не желали во что бы то ни стало излить душу.
Большинство господ запрыгивает на девочек не для физических
упражнений, а прежде всего потому, что хотят выложить кому-
нибудь, желательно понятливому и благодарному слушателю, все,
что у них накопилось на душе. А на душе бывает всякое: например,
хочется кому-нибудь рассказать, как вы соблазнили служанку или
как провели отпуск в Дании, о любовных связях вашего шефа, об
осложнениях после гриппа у младшего сына или о семейных распрях
в результате завещания, оставленного вашим дедушкой. И
проститутка в такой ситуации идеальный слушатель, поскольку мы
ей платим. В жизни, дорогие мои, по-настоящему получают
удовольствие только от того, за что платят. Все остальное
приносит лишь проблемы. Будь то женщина, машина или голоса
избирателей — если вы их не покупаете, они принесут вам
множество хлопот.
Кто ищет, особенно упорно, тот, как вы знаете, всегда найдет.
"Дайте мне точку опоры, и я переверну весь мир", как сказал один
известный всем ученый муж. Рычаг, слава богу, у меня есть,
снабженный шарикоподшипниками и универсальным пробойником.
Остается лишь найти точку опоры — в данном случае очень
притягательную и изумительно красивую мисс Окакис (Антигона для
друзей и господина Софокла). И я нахожу ее (точку опоры) на
теннисном корте. Скажу вам сразу без преамбулы, поскольку забыл
все преамбулы на своем ночном столике: мисс Антигона в короткой
белой юбочке способна поднять курс валют на бирже.
Такие бедра, как у нее, можно увидеть лишь в гранд-варьете
типа "Лидо", и то не оптом по дюжине в пакете, можете мне
поверить! Кожа цвета охры, зажигательная, аппетитная,
шелковистая, с легким светлым пушком. До безумия прелестное лицо
с красивыми, идеально посаженными глазами цвета чего-то
коричневого с золотистым, зубы ослепительной белизны, будто на
рекламе "Колгейт" , руки бронзовые, как я не знаю что (похоже, у
меня авария со сравнениями — повторяюсь или просто не нахожу).
Вас очаровывают, ловят, хватают, забирают. Так что вас
пробирает.
Когда я подхожу к корту, она делает великолепный эйс своему
противнику. Человек, играющий против нее, большого роста, худой,
с мешками под глазами, носом больше похожим на маленький хобот,
чахлой растительностью на подбородке, напоминающей кисточку для
акварели, и залихватскими тараканьими усами. Этого типа я уже
где-то видел, но в костюме теннисмена не могу узнать. Хотя
понятно, что речь идет о какой-то знаменитости! И тут меня
осеняет: да это же Экватор Сали, художник! Помните? Тот, что
нарисовал огромных улиток, ползущих на фоне газовых факелов при
неоновом свете, и велосипеды с колесами из розовых гирлянд!
— Партию-реванш, мэтр? — предлагает Антигона.
— К великому сожалению, я сдаюсь. Вы слишком сильный соперник
для меня, — галантно отвечает запыхавшийся Экватор.
Тот единственный, кто никогда не упускает возможность
onj`g`r| товар лицом, это ваш дорогой и любимый Сан-Антонио! Вы
не знали? Словом, я рискую.
— Если вы не очень требовательны в выборе партнера,
мадемуазель, то я к вашим услугам.
Красавица награждает меня таким проникающим взглядом, который
не способны остановить даже мелкие ячейки сетки-рабицы. Я быстро
понимаю, что мое предложение ей понравилось.
— Охотно.
И вот на арену выхожу я. Вовремя я сообразил надеть шорты и
майку "Лакост". Художник, без которого улитка так и осталась бы
просто улиткой, с двусмысленной улыбкой на физиономии отдает мне
свою ракетку.
— Мальчик мой, — говорит он с неопределенным акцентом,
который ему пришлось шлифовать долгие годы, — я вам желаю массу
удовольствий!
— Благодарю, папаша, — отвечаю я хамским тоном.
Он выпучивает глаза, от чего отвисают подглазные мешки.
Обычно толпы народа кидаются к его ногам. Дамы бросают под его
башмаки лифчики вперемешку с розовыми лепестками, чтобы
облегчить его передвижения по бренной земле, а мужчины покрывают
лестью с головы до ног, одновременно бешено завидуя. Он
отвешивает мне черный взгляд. Честное слово, если бы у живописца
под рукой была палитра, он на века запечатлел бы мое невежество
и зазнайство, по-своему пригвоздив к позорному столбу. Экватор
Сали изобразил бы меня в образе злого и коварного монстра с
подпорками или растекающейся задницы на фоне горящих жирафов, уж
поверьте! Его репутация желчного и мстительного старика известна
всем!
Смех наблюдающей за сценой Антигоны указывает мне, что я ей
доставил удовольствие.
Мы начинаем с небольшой разминки. Я быстро замечаю, что моя
спортивная форма осталась в раздевалке. Как, черт возьми, вы
сможете отражать мячи, посланные такой красоткой, когда только и
делаете, что рассматриваете ее лицо и ноги? Она до того хороша,
до неврастении — так и хочется сыграть ей серенаду на ракетке,
как на мандолине. Но, с другой стороны, мне очень хочется
показать ей, на что способен. А способен я на многое, в
частности заставить восхищаться толпу! Разве не так? Было время,
когда на турнире "Ролан-Гарро" меня называли Сан-А-Сатана. Очень
образно, правда?
Мы начинаем партию. Вначале я выгляжу неуклюже и смешно.
Экватор по ту сторону решетки прыскает со смеху и издевается,
как Мефистофель. Если он и дальше будет продолжать в том же
духе, то закончит день с ракеткой вокруг шеи, так что сможет
потом запечатлеть себя на очередном автопортрете. Первая подача
за моей партнершей, вторая тоже. Причем легко! Но в третьей я
вынимаю свои способности из кармана, и девушка не может
противостоять.
Я выигрываю третью подачу, затем четвертую, пятую и в конце
концов выигрываю сет. Первый, кто прекращает свои радостные
вопли и хмыканья, тот самый художник, с хоботом и усами. Усы
поникли и потеряли тараканий задор. Ему надо бы их накрахмалить,
чтобы приподнять свой имидж.
Мы начинаем второй сет. Моя подача. Я подбираю два мяча и
бью. Вышло коряво: мяч угодил в сетку. Я изготавливаюсь послать
второй мяч, но вдруг останавливаю движение руки — молниеносный
рефлекс! Будущее принадлежит тем, кто быстро реагирует.
Представьте себе, в тот момент, когда я хотел подкинуть мяч,
чтобы сделать подачу, меня удивила одна вещь — вес мяча. Я
жестом приношу извинения Антигоне и взвешиваю мяч на руке.
Qnlmemhi нет — он весит на несколько граммов больше, да и сделан
будто бы из другого материала.
— Что у вас произошло? — спрашивает малышка, приближаясь ко
мне.
Я показываю ей мячик.
— Попробуйте взвесьте, он не похож на другие!
Она соглашается.
— Он, наверное, просто намок?
— Не думаю. И упругость отличается.
— Да, правда, — отвечает мисс Окакис.
И, чтобы испытать отскок мяча, она с силой бросает его в
корт.
0-ля-ля, что творится, мадам! Война на Тихом океане, новая
версия, улучшенная и модернизированная — римейк! Страшный взрыв!
Огненная вспышка! Осколки в разные стороны! Столб дыма! Мы
оглушены. Потрясены ударной волной! Мы парализованы! Мы в крови!
В крови и, возможно, в клочья!
Нет! Целы! Прижаты друг к другу. Антигона побелела. Сюрприз
так сюрприз (на всех языках звучит одинаково)! Вот уж чего не
ждали и даже не успели испугаться. Этот фальшивый мячик оказался
маленькой изящной гранатой.
— Вы ранены, моя девочка? — спрашиваю я у Антигоны.
Она смотрит на меня своими огромными красивыми глазами и,
похоже, не понимает моего вопроса. Вы ведь знаете — в душе я
родился капитаном океанского корабля. Женщины и дети в первую
очередь! Все, что касается посадки на шлюпки и организации
спасательных работ на тонущем корабле, тут я впереди всех, мое
слово — закон!
Поскольку она не в состоянии вымолвить ни слова, я сам
провожу инвентаризацию, как у себя в Конторе к концу года. У нее
порез на руке, еще один — на щиколотке и ссадина на лбу. Я
рассматриваю юбку и майку: нет ни дырок, ни пятен крови — все
о'кей! Помазать зеленкой — и все пройдет. Короче, пронесло! На
то же самое я надеюсь и в отношении малого по имени Сан-Антонио.
Краткая инспекция моей атлетической фигуры. Один осколок угодил
мне в бедро, другой — в мякоть левой руки. Если бы малышка имела
неосторожность бросить мяч у наших ног, то мы бы сейчас были
похожи на решето. Я рисковал перед смертью увидеть свое
сокровенное в теннисной сетке. Ах, какая была бы невосполнимая
потеря для дам с нежным сердцем и склонностью к легким
головокружением.
Представляете себе, что бы могло получиться, если бы у меня
не было божественного дара, а вернее, волшебного рефлекса, и я
вместо того, чтобы взвесить мяч на руке и почувствовать
некоторый излишек веса, треснул бы по нему ракеткой. Моя
собственная судьба была в моих руках — все было как бы на весах
истории, и стукни я по мячу, единственный сын моей матушки
Фелиции был бы вычеркнут из этой истории навсегда. Представляете
себе, а?
Взрыв привлек к теннисному корту людей, и они бегут сюда со
всех сторон. Нужно видеть этот забег, как на Олимпийских играх
для паралитиков, среди которых коронованные, титулованные, с
гербами, состояниями, наградами и прочими почестями высокочтимые
особы. Японский посланник пересекает финишную ленточку первым --
папаша Нету Метро Киото обладает истинно самурайскими
качествами. Он визжит, как крыса, чей хвост попал в шестеренки
кофейной мельницы:
— Мисс Окакис! Мисс Окакис!
И его превосходительство спешит заключить в свои руки малышку
Антигону, которая и так уже находится в объятиях, но в моих. Я
xkeo`~ по плечу старого ловеласа.
— Возьмите себя в руки, господин посланник, — говорю я ему
интимно, — это не транслируется по телевидению.
Вице-королева Тении, Алоха Келебатуза, разнервничалась и
кидается рыдать: можно быть вице-королевой, но при этом
оставаться женщиной. Дива Ла Кавале испускает такое си-бемоль,
что срываются несколько чугунных гербов, прикрепленных к
решетке. Теннисный корт становится похож на фондовую биржу.
Столпившийся народ выкрикивает всякие слова и жестикулирует. От
нас требуют объяснений, я их даю. Прибежавшая вместе со всеми
Глория наконец осознает всю глубину случившегося. Видя меня в
крови, она взмахивает руками, как крыльями, и обещает, что
сейчас грохнется в обморок. Поскольку никто не придает ее словам
никакого значения, она откладывает исполнение обещания на более
поздние сроки. Слуги стремятся побыстрее обеспечить доставку
перевязочных материалов. Приходит личный врач Окакиса. Он
осматривает наши раны, дезинфицирует, перевязывает, наклеивает
пластырь. Мы становимся похожими на карикатуру.
— Дамы и господа, — взываю я ко всем сразу, забывая на
минуточку, что их всех необходимо называть по ранжиру в
зависимости от положения с прибавлением величеств,
превосходительств, преосвященств и прочих званий и титулов. --
Дамы и господа! Вполне возможно, на корте остались еще
начиненные взрывчаткой мячи, поэтому мы вам будем очень
признательны, если вы покинете площадку, соблюдая порядок и
осторожность.
Это классика! Давай побегаем наперегонки — кто кого! К черту
трон, когда жизнь в опасности! Императоры и прочие величества,
подхватив сандалии и прижав локти к бокам, легкой рысцой
покидают место происшествия. Через несколько секунд мы остаемся
на корте вчетвером: Окакис, Антигона, доктор и я. Лекарь — очень
достойный человек, во всяком случае, так держится. Шутка ли
сказать, в какую ситуацию бедолага попал: он привык давать
аспирин с витаминами от головной боли и накладывать пластырь на
царапины, а тут этакая заваруха. Но с его повышенной зарплатой
приходится выкручиваться.
— Это покушение! — изрекает он, поскольку, кроме дипломов,
обладает еще даром дедуктивного мышления в очень продвинутом
состоянии.
— Без всякого сомнения, — отвечаю я. Антигона склоняет свою
прекрасную головку со следами страха на лице.
— Я еще не до конца осознала, — признается она.
— Рассмотрим ситуацию, — рассуждаю я вслух. — Все мячи на
корт были поданы с момента начала вашей игры. Но если бы я
поднял мяч где-нибудь в углу, так ведь нет — он лежал прямо у
моих ног. Из этого можно заключить, что его положила сюда рука
преступника.
Милая Антигона округляет глаза.
— Но никто же не входил на корт во время нашего первого сета!
— Значит, мяч подкатили сюда из-под ограждения.
Иду обследовать сетчатое ограждение вокруг корта. Иду
медленно, внимательно разглядывая нижнюю часть сетки, и вдруг
мои волосы становятся по стойке "смирно", как ученики при
появлении инспектора. На газоне я вижу распростертого беднягу
Экватора Сали. Он держался около ограждения рядом с местом, куда
Антигона бросила мяч, и получил основную порцию. Рубашка вся в
крови. Одна щека сильно изуродована.
— Доктор! — зову я. — Здесь серьезный случай для вас!
Показываю ему на лежащего художника, и доктор, похоже,
чрезвычайно рад представившейся возможности продемонстрировать
qbne искусство. Подхватив саквояж, он со всех ног бежит на
помощь пострадавшему. Несчастный судовладелец стоит с грустным
лицом. Его пышное новоселье превращается в ужасное бедствие. К
несчастью, многочисленные репортеры, прослышав о покушении,
бегут, как на халяву, стройными рядами, на ходу готовя свои фото-
и кинокамеры.
— Господа, господа, прошу вас! — умоляет их Окакис.
Но эффект примерно тот же, как если просить влюбленного быка,
положившего глаз на свою буренку, сходить в ближайший секс-шоп и
купить себе надувную куклу. Затворы уже защелкали! Клик! Клак! И
еще клак! И еще! А теперь сделай мне его под другим углом!
Камеры стрекочут — словом, хит сезона!
Пока ребята из прессы заняты своей работой, я делаю свою, то
есть продолжаю обход ограждения корта.
Тот, кто уверял, что комиссар Сан-Антонио не лучший флик в
Европе, заслуживает тысячу оплеух и плевок в придачу, чтобы
залепить синяки. Гениальный Сан-А вновь все предвидел точно!
Кто-то ножницами прорезал небольшое отверстие в сетке прямо
на уровне земли. И я понимаю, почему выбрали именно это место:
здесь прямо у ограждения растет огромный, густой куст — не
помню названия, но из его цветов делают зонтики, а из листьев --
лодки. Кто-то притаился здесь и в нужный момент, когда все
обращают внимание только на летающий туда-сюда мячик, закатил
взрывное устройство на корт. И я практически уверен, что мячик с
начинкой предназначался мне. При этой мысли я немного столбенею.
Не пугаюсь, нет, поскольку не родился еще тот парень, который
способен излечить мою икоту, крикнув за спиной "у!". Но если
нацелились на меня, значит, кто-то знает о моей истинной
профессии и подозревает, что я приехал неспроста. А раз
подозревает, значит, здесь, на острове Кокпинок, замышляются не
очень хорошие вещи.
Обыскиваю куст, поднимаю листья. Так и есть, сломанные ветки
доказывают недавнее присутствие здесь какого-то человека.
Принюхиваюсь. Мне кажется, я вам рассказывал, что у меня
обоняние развито так же сильно, как и интеллект. И мои
чувствительные ноздри улавливают странный запах. Но это не запах
цветов на кусте — не могу пока еще вспомнить, как называется,
подождите, может, вспомню! — куст этот источает довольно
тяжелый, немного одуряющий аромат, похожий на ликер Карабинье-
Дофенбах. Здесь же явно чувствуется запах женщины. Кроме того,
осматривая отверстие в сетке внимательнее, я нахожу несколько
шелковых нитей, зацепившихся за обрезанные концы проволоки.
Осторожно снимаю их и кладу в спичечный коробок.
— Вы нашли что-то интересное? — спрашивает подошедший Окакис.
— Может быть, — отвечаю я, не моргнув глазом. — Как дела у
художника?
— Ему очень плохо. Я сейчас же отправлю его самолетом в
больницу Кито.
— Будете сообщать властям?
— Естественно. Отправлю телеграмму в полицию Сан-Кристобаля.
Мой друг, я безутешен, — говорит он грустным голосом. — Кто-то
стремится устроить грандиозный скандал в моем доме, чтобы
обесчестить меня в глазах всего мира.
Мне тоже так кажется. Фактически скандал уже состоялся.
— Необходимо обнаружить преступника, — говорит Окакис.
Естественно, я понимаю, что последняя фраза брошена не в
абстрактную пустоту, а направлена точно по моему адресу.
Я смотрю на него, он смотрит на меня. Затем мы оба вдруг
синхронно улыбаемся, несмотря на всю серьезность положения.
— Не могли бы мы пойти поговорить с глазу на глаз где-нибудь
b спокойном месте? — намекаю я.
— Я как раз хотел вам предложить, — тут же отзывается
судовладелец.
Стараясь не показывать, что мне больно, поскольку у меня рана
на ноге, я иду за ним.
К нам примыкает Антигона. Она хромает, но все же румянец
вновь появился на ее красивом лице. Шикарная девочка! Настоящая
элита! Парень, который однажды поведет ее к мэру, чтобы
совершить брачную запись, получит право не только на сотню
танкеров в качестве приданого, но и сладкую жизнь в придачу.
— Ну как, ничего? — спрашиваю я.
— Думаю, да.
Глава 7
В исключительных случаях, не сомневайтесь, я умею быть и
серьезным.
Поэтому Сан-Антонио, сидящий в настоящий момент в кабинете
Окакиса, совсем не похож на того, к которому вы привыкли. Я
нацепил важную, даже торжественную физиономию, разработанную
префектурой полиции специально для подобных случаев: напряженный
лоб с двумя красивыми поперечными складками, рот герметично
закрыт, нос заострился и принял форму орлиного, в глазах
интеллигентная холодность, выверенные движения, спина прямая.
— Вы из французской полиции, так ведь? — спрашивает с места в
карьер судовладелец.
— Вам Глория Виктис сказала?
— Нет, но я в курсе, что среди приглашенных должен
присутствовать инкогнито французский полицейский.
Я хмурю брови, и таким образом на лбу появляется еще одна
поперечная складка, также предусмотренная инструкциями. Она
выдается обычно вместе с дипломом об окончании академии. Но если
честно, эта третья складка возникает не от напряжения, а от
удивления.
— Откуда вы знаете, господин Окакис?
— Дорогой мой, допустим, это мой маленький секрет.
Совершенно ясно, что нет смысла настаивать. Если бы мы были
во Франции, я нашел бы средства эффективного извлечения
информации, но получается так, что события происходят не под
моей крышей.
Поэтому мне ничего другого не остается, как отступить.
— Мы на острове, — продолжает Окакис. — С момента покушения
никто отсюда уехать не мог...
— То есть вы хотите сказать, преступник скрывается среди нас,
и вы просите меня его найти?
— Совершенно верно.
Он поднимается, насколько позволяет ему низкий рост.
— Предлагаю вам десять тысяч долларов, если сможете
обнаружить преступника сегодня же.
Клянусь, если и дальше так пойдет, то я за время романтичного
путешествия сколочу себе состояние. Десять тысяч зеленых — это
около пяти миллионов старыми франками! А? По возвращении я смог
бы сделать матушке царский подарок, например норковое манто. Он
понижает голос и быстро говорит:
— Поймите, такие вопросы нужно решать очень быстро. Полиция
Сан-Кристобаля лишь запутает дело. Я хотел бы, когда они
прибудут, просто передать им преступника. — Он щелкает пальцами.
— Вот и все!
Ну вылитый Наполеон! Какие аппетиты! Найти агрессора уже
сегодня! Даже мой шеф, которого я нахожу весьма деспотичным, и
rn не осмелился бы ставить мне такие задачи.
— Хорошо, господин Окакис, постараюсь сделать все возможное.
x x x
Я выхожу из кабинета Окакиса с котелком, кипящим как
фритюрница. Решаю, что первым делом мне необходимо плеснуть в
себя двойное виски со льдом.
Направляюсь по дорожке к летнему бару, с выдумкой высеченному
внутри скалы, что-то вроде грота с террасой и балконом,
выходящими на море.
Время уже почти два, и как бы сам собой возникает вопрос, не
пора ли за стол, поскольку чувствую — брюхо подвело.
Пока мне организуют выпивку, я вытаскиваю из кармана коробок
спичек и изучаю шелковые нитки, собранные мной на решетке
огрождения корта. Числом их всего пять. Отрываю кусочек пластыря
со своей повязки и располагаю нити на липкой ленте. И мне даже
удается восстановить образец материала, откуда они оторваны.
Бармен наблюдает за моими манипуляциями, раскрыв глаза размером
с готическое окно. Он, похоже, думает про себя: ну и чудными же
играми занимаются гости судовладельцев.
Допив виски, я ощущаю, как прежний оптимизм вливается мне
прямо в тыкву, полную идей, и в этот радостный миг слышу, что
чудный, райский звон колокольчика зовет к обеду.
x x x
Пока что мы еще ни разу не встречались с хозяйкой дома, и я
умираю от желания увидеть ее, поскольку, судя по фотографиям,
она в порядке, и весьма. Вторую супругу Окакиса зовут Экзема. Он
познакомился с ней, когда она была простой шлюхой на бульваре в
Афинах. Сраженный ее красотой, он решил уподобиться Пигмалиону и
сделать из нее одну из самых ярких женщин высшего света.
И вот мы наконец встречаемся за обеденным столом. Она, как
истинная хозяйка, приглашает всех в шикарную столовую. Но какая
женщина! Мечта! Представьте себе Джину Лолобриджиду, но
красивее. Светлые волосы и завораживающий взгляд, как у
египетской статуэтки. У нее античный нос, потрясающий рот и
бюст, по сравнению с которым верхний этаж Софи Лорен выглядит
просто как два крутых яйца на блюдечке.
Хозяин дома вновь представляет гостей друг другу. Окакис
обладает удивительным хладнокровием. Глядя, как он старается
перед кинокамерами, не подумаешь, что он в дерьмовом положении.
Против каждого прибора стоит карточка с именем гостя. Я
оказываюсь между своей псевдоневестой и Антигоной — словом,
согласитесь, мне можно позавидовать.
Вы, естественно, понимаете, о чем болтают за столом? Тема
одна — покушение. Каждый высказывает свое мнение. Одни полагают,
что тут замешан какой-то сумасшедший, другие везде видят руку
Москвы. Ваш покорный слуга Сан-Антонио во время всей этой ничего
не значащей болтовни превращается в лягушку, широко раскинув
ноги и упираясь коленями сразу в двух своих соседок. Можете
поверить, дело трудное — намного труднее, чем играть на рояле.
Во время еды все выглядит пристойно. Блюда отменного
качества, и Окакис владеет такими винными погребами, каких я еще
нигде не встречал на своем жизненном пути. Когда дело доходит до
сыра, вдруг раздается зычный голос, перекрывающий все остальные
звуки. Голос подзывает официанта:
— Эй, приятель! А ну-ка плесни мне еще глоток твоего
классного "Сен-Эмильона", а то что-то в глотке пересохло!
Все поворачивают головы в сторону невежи. Но вы, наверное,
уже и сами догадались, поскольку все-таки немножко умнее, чем
хотите казаться, что голос принадлежит господину Верзилю,
помощнику профессора В. Кюветта. Тот, на кого сейчас обращено
всеобщее внимание, уже прилично нализался. И на этот раз ошибка
исключена: толстяк Берю не может долго хранить свое инкогнито.
Просто на столе слишком много красного вина, и его картонный
имидж разлетается в клочья. Это он, мой Берю! Настоящий,
подлинный!
Вижу, как несчастный профессор безуспешно пытается подать ему
знак со своего места, но куда там! Его Величество Александр-
Бенуа положил на всех с прибором. Он в своей стихии!
Заметив наконец, что все внимание сосредоточено на нем,
Толстяк обводит всех шаловливым взором и заявляет:
— Прошу прощения, короли и королевы, но если не оттягиваться
на отдыхе, то где же тогда еще расслабляться, кроме как в
сортире?
Слуга наливает ему бокал, и Толстяк оказывается при деле, по
крайней мере, никого и ничего не видит и не слышит. Он
замолкает, от удовольствия закрывает глаза и причмокивает.
— Берю, — шепчу я, — Берю...
— Что вы сказали? — спрашивает Глория.
— Ничего особенного, — отвечаю я. — "Берю" означает страшный
драчун и грубиян.
Сокращенно от Берюрье — это знаменитый французский персонаж,
пачкающий свой галстук яичным желтком. Обычно он небрит, носит
дырявые носки и очень неграмотно выражает свои мысли, если они у
него, конечно, есть. У нас даже появился глагол "берюкать",
относящийся к
первому спряжению. Например, о ребенке говорят, что он
"наберюкал", если шалун вылил себе суп на штаны или наделал в
кровать.
Закончив урок французской словесности, я вновь поворачиваюсь
к Толстяку. Тот отвешивает мне такой взгляд, что лучше бы не
видеть. Теперь я понимаю, о каком таком французском полицейском,
находящемся в составе экспедиции, говорил мне Окакис. Так это,
значит, Берюрье! Дорогой мой помощник, ну и намучился же он,
оттачивая свои манеры, прежде чем взяться за такую роль!
Держался он недолго, прямо скажем, но иллюзия была полная,
поскольку даже я не смог признать в Верзиле моего дорогого
Толстяка. Я вспоминаю, что же ему пришлось с собой сделать для
перевоплощения. Значит, так: он наконец тщательно побрил рожу.
Кроме того, надел очки — точно. Но было еще что-то... А, понял:
Толстяк пришпандорил парик. Поскольку у него негусто на крышке
котелка, то ему устроили по случаю приличный паричок в стиле
Майоля. Рафинированная элегантность костюма удачно
укомплектовала его светскость. Но я чуть не упустил еще одну
очень важную деталь: у Берю нет больше здоровой бородавки на
щеке. Куда же он ее дел — не напильником же спилил?
Толстяк сидит между бабушкой господина Педе и одной из жен
Омона Бам-Тама I, красавицей-негритянкой, запакованной в красный
шелк.
У Берю вообще всегда была сильная склонность к черненьким.
Кстати сказать, все белью мужчины имеют тайную страсть к
негритянкам. Запрыгнуть на негроидную кошечку — мечта всех
настоящих котов! Удивляюсь я на расистов! Вместо того чтобы
оседлать какую-нибудь мисс Какао, они считают ее низшей расой.
Почему, спрашивается? Вернее, я хочу спросить у тех болванов,
кто, не попробовав, корчит из себя что-то высшее?
В чем они выше, собственно? Сами же из кожи вон лезут, чтобы
g`cnper| дочерна! Кое-кто даже покупает себе электрические
солярии, чтобы подставить туловище цвета сметаны под горячий
ультрафиолет, когда солнце в течение нескольких месяцев вообще
не показывается на их северном небосклоне. Они намазывают себя
мазями для загара и кладут всякий грим, только бы не походить на
мертвецов. Ах вы бледнотелые страшилища! Значит, по-вашему, чем
чернее товарищ, тем он хуже?
Желтых, кстати сказать, они терпят, поскольку никто так не
похож на азиата, как белый, мучающийся запором, особенно если у
него желтуха. Но как чуть потемней, так они воротят морду.
Дурачье, больше нечего сказать! Они хотят стереть черных с лица
земли с помощью огнеметов, чтобы наша несчастная планета
приобрела цвет трупной белизны!
Господа расисты, похоже, не знают, что теперь белые в
меньшинстве. А может, и догадываются об этом, потому и
нервничают все сильнее. Будущее принадлежит убанги, китайцам и,
быть может, даже пигмеям. Из пигмея может получиться классный
пехотинец. Представляете, бросается из засады на пулемет с
бамбуковым копьем наперевес. Такой воин пройдет везде! Он может
спрятаться за кустиком спаржи в вашем огороде, а потом выскочить
у вас из-за спины, стреляя и радостно крича: "С первым апреля!"
Некоторое время в секторе Берю тишина, поскольку Толстяк
занялся сыром. Его выступление как бы само собой забылось. Но
тут приносят банановое суфле. Вот уж шикарнейший десерт! Похоже
на застывший атомный гриб.
А вкусный! Окакисовский повар, ирландец по фамилии О'Ливер,
уже по-тихому передал мне рецепт, который я сейчас вам продиктую
забесплатно. Порция из расчета на четырех человек: взять
банановую диету, выбросить диету, но оставить бананы. Очистить
кожуру и варить в мятном ликере. Одновременно нашинковать фрукт
и смешать с кайенским перцем, раскидистой клюквой и романом о
морских путешествиях Клода Фаррера (если вам удастся раздобыть
первое прижизненное издание, суфле получится вкуснее). Варить до
умопомрачения. Полученную жидкость процедить через мелкое сито,
чтобы отсеять восклицательные знаки и фальшивые образы. Все
перемешать и положить под гидравлический пресс большой мощности.
Перед подачей на стол облить бензином и поджечь. Если ваша плита
не взорвется, вы станете обладателем великолепнейшего десерта,
за что ваши гости вам только спасибо скажут. Ясно? Отлично!
Тогда я продолжу.
Только мы принимаемся за сказочное суфле, как Толстяк
окликает судовладельца:
— Скажите-ка, господин Окакис, не могли бы вы прописать
вашему бармену, чтобы он мне плеснул шампанского в плошку? А то
налил мне, как котенку, а теперь я ему делаю всякие знаки, а
этот попугай и рылом не ведет!
Тут встревает профессор В. Кюветт и кричит писклявым,
плаксивым, срывающимся голосом:
— Дорогой Верзиль, мне кажется, что вам, наоборот, уже вполне
достаточно пить. Вы же сами знаете, что не переносите спиртного!
Он вне себя, этот ученый муж из Центра научной отработки
околонаучных разработок.
Лоб Берю становится пунцовым.
— Что за козел! — взрывается мой товарищ. — Нашелся тут
профессор кислых щей!
Я не переношу алкоголь?! Ну ты даешь, дедуля! У тебя серое
вещество тоже на отдыхе, что ли? Сам ты не переносишь алкоголь!
Я же вижу, как ты отставил свой наперсток!
Сильно сказанные слова встречает мертвая тишина. И вдруг от
звонкого смеха начинает звенеть посуда. Королева Мелания из
Ap`a`mq`! Ей вторят Тед Рванини и герр Бипланн. И пошло, как
волна! Народ умирает со смеху. Нет ничего более заразительного!
Те, кто не понимает французского, смеются за компанию. Настоящая
эпидемия ржачки!
Толстяк доволен на все сто. Похоже, совсем раскрепостился.
Он поворачивается к сидящей рядом бабушке Педе и тихо
спрашивает:
— Э, бабуля, вы не против, если я расстегну свой пояс?
Старушка, не очень понимая, о чем идет речь, мотает головой в
знак согласия. Тогда Берю встает и обращается к обществу:
— Извините, если я попрошу у вас прощения, короли и королевы,
но я не выношу быть стиснутым.
Он расстегивает пиджак, рубашку, и нашим глазам предстает
надетый на его брюхо эластичный пояс шириной сантиметров
восемьдесят.
— Представляю вашему вниманию агрегат, выполненный из резины,
который надевают на брюшную мозоль, — объявляет Толстяк.
--Согласен, он придает вам грацию бабочки, но для жратвы лучше
все-таки снять. С самого начала нашего общения за столом у меня
желудок, будто его в тиски зажали. Если я и дальше буду держать
свой котел для рагу в напряжении, то не смогу дойти до конца
суфле.
И он действительно начинает расстегивать крючки своего
корсета. По мере уменьшения сдерживающего эффекта пояса
всеобщему вниманию все больше представляется волосатое с рубцами
брюхо Берю. С каждым расстегнутым крючком ему приходится все
сильнее давить на живот, чтобы освободить следующий. Наконец
последний крючок не выдерживает и с силой отрывается, попадая в
монокль генерала фон Дряхлера. Звон разбитого стекла! Раскрытые
от ужаса глаза генерала делают его похожим на сову, которую
ослепили в полной темноте прожектором. Берю приносит извинения.
— Если хотите знать мое мнение, генерал, то примерно то же
самое случилось с вашими войсками во время последней мировой
заварушки. Натюрлих, как говорят у вас, в вашем бункере с
кондиционированным воздухом вы этого всего не видели.
Берю срывает пояс, вешает на спинку стула и, усаживаясь,
заявляет:
— Уф, наконец-то я как у себя дома!
Глава 8
Думаю, вы не забыли, что на Толстяка я всегда влияю самым
положительным образом. Поэтому, стремясь загладить ситуацию,
отвешиваю ему красноречивый взгляд.
Это моя манера выражать свои чувства. Он хоть и в дугу, но
схватывает моментально и заканчивает выступление. Слава богу,
заканчивается и обед, и величества гурьбой вываливают в гостиную
8-бис, что побольше. Надо сказать, котировки моих акций на
местной бирже с определенного момента стремительно пошли вверх.
Не только мои, так сказать, ухаживания за малышкой Антигоной
принесли свои сочные плоды, но я еще заметил, что мне дает
проходной балл красавица Экзема, ее мачеха. Надо признать, я с
превеликим удовольствием констатирую сей факт. Каждый раз, когда
поворачиваю тыкву в ее сторону, я вижу горящие, уставившиеся на
меня глаза. И этот взгляд — долгий, как болеро Равеля, — говорит
о нескрываемом интересе, который я, похоже, разбудил в ее
чувственных центрах.
Когда мы всей компанией заваливаемся в гостиную, моя
физиономия вытягивается. Первое, что я вижу, — огромный розовый
рояль. Нет большего предателя, чем этот инструмент, когда
onakhgnqrh бродит оперная певица. Сами знаете, в большой
компании всегда найдется идиот, который попросит диву порадовать
собравшихся мощью своих голосовых связок. Это как на пирушке у
ваших друзей, пригласивших вас к себе после поездки на Канары.
Обязательно найдется болван, который начнет просить показать ему
слайды, снятые во время отпуска. И вот вы глотаете остывший чай
вприкуску с видами пляжей и отелей Тенерифе. В такие моменты мне
хочется реветь, как раненому зверю. А ведь нужно еще выслушивать
комментарии хозяина дома, выдрючивающегося, как гид-историк. Он
стоит и радостно выуживает из памяти:
— Ах, смотри, Жермена, как ты выходишь из кабинки! А помнишь
рожу того малого на пляже? Да, собственно, мы его сейчас увидим.
Вот он, крупным планом, вот ведь рожа, правда?
И вы, естественно, обязаны повторять, ах как замечательно,
как феерично, восклицать, что можете теперь спокойно умереть,
поскольку на свете увидели все.
Понятное дело, пока нам сервируют кофе, находится такой
придурок. Спятивший от старости и избытка холестерина генерал
фон Дряхлер делает перед Ла Кавале церемонный ревматический
реверанс и умоляющим, трясущимся от избытка эмоций голосом
изрекает:
— Надеюсь, наша великая певица исполнит нам что-нибудь!
Я б тебя с превеликим удовольствием в стенку замуровал,
авиаконструктор несчастный! А что, я не прав? Все разрешено,
ради бога, пожалуйста, я не против, но только зачем прописывать
касторку всем сразу? Нужно завести гостиные с надписью "для
непоющих"! Существуют же вагоны "для некурящих"! Сначала я
надеюсь, что дива начнет артачиться, мол, после такой плотной
еды не сможет запустить свое божественное контральто на полные
обороты. По крайней мере, хочу надеяться, поскольку видел, как
мадам уписывала за столом — в нее влез целый контейнер!
Я подхожу к Антигоне и шепчу на ухо:
— Самый что ни на есть подходящий момент для вокальных
развлечений, нечего сказать. Но ее сейчас уговорят, можно не
сомневаться!
Так в действительности и происходит! Несколько почитателей
высокого искусства нажимают на мадам, вопя и хлопая, и умоляют
испустить парочку завораживающих ля-диез. Они уверяют, что и без
своего контральто она остается гениальной, да к тому же здесь
все свои. Голосистая синьора сопротивляется уже менее выражение,
говоря, что нет аккомпаниатора, но безвыходных ситуаций, как
известно, не бывает. Королева-мамаша Мелания вызывается
подыграть на инструменте, поскольку -де она четырнадцать раз
брала вторые призы из трех главных на конкурсах консерватории
Шукумума начиная с 1902 года! Словом, куда уж лучше?
Солистка решает ошарашить нас арией "Сожми меня в объятиях".
Чтобы стекла не полопались от ударной волны, огромные, со стену,
окна открывают. Где возьмешь новые стекла на острове, придется
заказывать!
Пока Ла Кавале пробует силу своих легких, что смахивает по
напряжению децибелов на родильное отделение, я незаметно меняю
дислокацию, скользя по паркету ценнейших пород дерева в
направлении Берю. Толстяк развалился на канапе в тихом углу, а
его глаза уже стекленеют и веки смыкаются, как всякий раз, когда
он выкатывается из-за стола.
— Эй, толстая морда! — зову я его интимным шепотом.
Он поднимает одно веко, но только одно, размышляя, продолжить
ли комедию, но в конце концов решается открыть и второй глаз. На
лице печать задумчивости, как у роденовского "Мыслителя".
Я отхожу, чтобы не привлекать внимания. Почему-то меня
nub`r{b`er ощущение, будто я под стеклом микроскопа! Мне
кажется, мои малейшие передвижения и жесты находятся под чьим-то
пристальным наблюдением... В этом доме присутствует я не знаю что,
но что-то угрожающее, даже похоронное, если хотите, от чего меня
пробирает холодок. Вначале я думал, что чувствую себя не в своей
тарелке в обществе людей высшего света... Но мной владеет не
робость — меня вообще трудно заставить испытывать комплексы, --
скорее какая-то непонятная тревога. Сосет под ложечкой — и все!
Естественно, после покушения на корте над домом в принципе
висит опасность, но не сама опасность меня смущает, а ее
непонятная природа. Мне случалось смотреть опасности в лицо (вы
об этом знаете, поскольку платили за приобретение моих книг), но
я никогда не испытывал такого глубокого, можно сказать
физиологического, беспокойства. Сейчас со мной происходит
примерно то же, что и с животными за несколько часов до начала
землетрясения. Улавливаете? Если нет, то вы совсем отупели или
нарочно делаете вид, ибо с некоторых пор я начал прекрасно
выражать свои мысли, так или нет? Может быть, это проклятое
ощущение вызвано тем, что мы находимся на маленьком острове
посреди океана? В принципе, такое возможно.
— Вы пробовали фиговый ликер? Я оборачиваюсь. Передо мной
стоит Экзема Окакис, задавшая вопрос из-за моей спины. Но
поскольку я повернулся, то она оказалась передо мной, ясно?
Какой блеск! Какое излучение! От нее исходит жар,
изумительный запах, что в свою очередь провоцирует непреодолимое
желание. Ее улыбка очаровывает.
— Фиговый ликер, — бормочу я, пытаясь совладать с ее чарами,
— э-э... нет пока.
— Тогда пойдемте, я вас угощу.
Она подводит меня к бару с напитками.
— Вас сильно беспокоят ваши раны?
— Уже почти все прошло. Я встречаюсь глазами с Глорией. Меня
не удивит, если она устроит сцену ревности.
— Мне сказали, вы очень отважный человек, господин Сан-
Антонио, — говорит Экзема, глядя мне в глаза.
— Очень мило со стороны тех людей, кто вам это сказал, мадам
Окакис.
Грациозно, как индийская танцовщица, она наполняет рюмку
ликером. Мы с ней лицом к лицу, и между нами устанавливается
электрический контакт.
Вы меня знаете... Не были бы мы сейчас в большой гостиной при
скоплении королей, я б завалил ее прямо на ковер без всяких
церемоний. Она так хороша, что может взорваться ваш термометр,
но все — ни слова больше!
— Мне нужно с вами поговорить, — мило шепчет чаровница, — и
срочно!
Надо же, какое совпадение: аналогичное пожелание ваш покорный
слуга только что высказал Берю.
— Слушаю вас, — произношу я, вежливо улыбаясь.
— Но не здесь. Приходите лучше в мои апартаменты.
— Когда?
— В четыре часа начнутся соревнования в стрельбе по голубям.
Приходите в это время. Я живу на втором этаже, дверь в глубине
направо по коридору.
Мне остается лишь хлопать глазами.
— Непременно приду.
Я, должно быть, страшно покраснел, как красный перец,
настолько остро мозг пронзила похотливая мысль.
Ла Кавале продолжает терзать свои голосовые связки и чужие
уши. На подносах звенят хрустальные бокалы.
Я опустошаю свой.
— Благодарю, мадам, за знакомство с таким великолепным
напитком.
Ее взгляд отвечает мне: "Если ты настоящий любитель, мальчик
мой, то я могу познакомить тебя с вещами более великолепными".
Скосив глаза в ту сторону, где только что был Берю, я с
удовольствием констатирую исчезновение Его Величества Берю-
Верзиля Первого, короля обжор.
В свою очередь тоже решаю слинять. Хоть бы малышка Глория не
начала за мной слежку. Похоже, вторая половина дня будет очень
напряженной, поэтому мне нужна полная свобода действий.
Используя момент, когда все награждают певицу овациями и
истошными криками "браво", после того как она разрядила легкие
последним оглушительным фа-диез, я перехожу в разряд
отсутствующих.
x x x
Спускаюсь в порт по дорожке, уложенной плитами розового
мрамора. Она лавирует, как сказал бы Лависс (не знаете такого?
Это мой знакомый историк, любимый Академией!), между диковинными
холериями серповидными, микроцефалумами однояйцевыми из
семейства апокалипсисовых, лепрозормумами разметельчатыми и
циститусами душистыми. Ах, как же прекрасно пахнут экзотические
растения! Держа нос по ветру и одновременно принюхиваясь, я про
себя делаю краткое резюме предыдущих глав. Опыт научил меня не
пренебрегать такой важнейшей деталью, как ежеквартальная
инвентаризация. Если вам не хочется слушать, пойдите на балкон
выкурить сигарету, я к вам сейчас подойду.
Значит, я, Сан-Антонио, получил наконец полный отпуск, поехал
на Лазурный берег и там познакомился с немного трехнутой
миллиардершей. Мадемуазель чуть было не похитили прямо у меня из-
под носа, но благодаря быстроте моих реакций дело было улажено.
Обалдев от знакомства со мной и будучи в восхищении опять же
от моей персоны (ее понять можно), цыпочка берет меня с собой в
круиз с коронованными особами и тузами всех мастей.
На борту яхты Окакиса группа гангстеров вновь предпринимает
попытку свистнуть малышку Глорию. Опять же благодаря смелости и
решительности прекрасного Сан-Антонио (у меня превосходные
степени всегда под рукой — в карман лазить не надо) она вновь
выходит сухой из воды (в переносном смысле).
Вы пока еще слушаете? Не устали? Если дамы натрудили себе
мозги и получили мигрень, пусть присядут на колени к мужчинам --
меня это не шокирует. С вашего позволения, я продолжу...
Мы благополучно прибываем на остров, и после торжественного
приема с шампанским и все такое прочее я нахожу труп на дне
моря, завернутый в сетку-рабицу. Возвратившись во дворец
господина судовладельца, обнаруживаю д...
