Богумил Райнов. Тайфуны с ласковыми именами
страница №7
...ставьте себе, что вы идете по улице и на вашуочаровательную головку откуда-то падает цветочный горшок. Как вы считаете,
случайность это или судьба?
- Цветочный горшок, - коротко отвечает немка.
- Ну конечно, но все же какая-то сила привела его в движение.
- Земное притяжение, - уточняет дама.
- А вот мысль о фатуме вам не приходила?
- Видите ли, господин, если вам на голову свалится цветочный горшок и
если вы при этом уцелеете, лучше всего подумать не о фатуме, а о том, как
бы вызвать по телефону "скорую помощь". Ну, а если не уцелеете... Что ж, в
этом случае вы можете быть уверены: проблема фатума вас больше никогда не
будет беспокоить.
Справившись таким образом с трудным философским вопросом, Флора берет
только что налитый бокал "дюбоне" - Феличе ни секунды не заставил себя
ждать - и отпивает большой глоток. Полагаю, что вопреки проискам
зловредной судьбы Бенато сделал бы то же самое, если бы не ухитрился
опрокинуть свое вино. Правда, пострадал костюм не дамы, а его собственный.
Вездесущий соотечественник Бенато подоспел как раз вовремя, чтобы прикрыть
залитую скатерть двумя салфетками и подать новую порцию "дюбоне".
Опасаясь, что случившееся может повториться, я и Флора следим за развитием
событий с известным напряжением, да и сам Бенато, как видно, не свободен
от подобных опасений, потому что предпочитает одним духом опорожнить свой
бокал.
Пока мой партнер в ожидании салата из крабов обсуждает с нами одну из
своих любимейших тем, а именно непрекращающиеся зверские убийства, что,
конечно же, дело рук мафии, немка слегка наклоняется ко мне и шепчет
безучастным тоном:
- Сегодня утром убит этот, как его, Пенеф.
- Как?
- Так же, как Гораноф: ножом в спину.
- Но вы, как я вижу, не слушаете меня? - бормочет с легким укором
Бенато. - А я говорю о том, что в наше время преступность приобретает
действительно угрожающие масштабы...
Наконец на столе появляются крабы, а затем и телятина по-итальянски, с
зеленью и овощами, кофе и по наперстку коньяку, чтоб лучше усваивалась
пища. Таким образом, если не принимать во внимание несколько разбитых
бокалов и опрокинутые приборы, обед проходил вполне нормально не только
для Бенато, но даже для Флоры, которая, несмотря на преждевременную гибель
знакомого соседа, явно не утратила аппетита.
- Давайте выпьем еще по чашечке кофе, - предлагаю я в надежде услышать
то, что и слышу:
- Прекрасная идея, но лично мне пора. Не хотелось бы расставаться с
такой приятной компанией, но у меня неотложная встреча.
Бенато не только расстаться с нами трудно, он уже говорит с трудом, так
его разбирает послеобеденная сонливость, и встреча с собственной постелью
для него и в самом деле неотложна.
Мне остается только смириться с этим, и, заказав еще один кофе, я
обращаюсь к Флоре:
- Когда это обнаружилось?
- В одиннадцатом часу. Возвращается домой Виолета, идет на кухню и
натыкается в прихожей на труп. В спине торчит нож. Его убили, вероятно, за
несколько минут до ее прихода. Когда Виолета ушла из дому, чтобы съездить
на Остринг, в кондитерскую, был десятый час.
- Между десятью и одиннадцатью - исправно действуют, - заключаю я.
- Пускай над этим ломает голову полиция, мой мальчик. Для нас важнее
другое - кто следующий?
- Уместный вопрос. Я рад, что ты над этим призадумалась.
- Чему тут радоваться?
- Скорее поймешь, что тебе полезно сотрудничать со мной.
- Если ты не станешь водить меня за нос, - вставляет Флора.
- Об этом можешь не беспокоиться. Лучше подумай о другом: у тебя
опасные соперники, дорогая.
- Я это и без тебя знаю. Надеюсь, они не только мои соперники, но и
твои.
- Меня не интересуют...
Фраза остается незаконченной, потому что моя собеседница знаком
предупреждает меня о приближении кельнера. А когда Феличе удаляется,
разговор принимает иное направление:
- Ну как, встреча состоится?
- Я затем и пришла, чтобы тебя осчастливить. Ее ирония не предвещает
ничего хорошего.
- Где и когда?
- Ровно в шесть. Внизу, у лифта.
- У какого лифта? Что у кафедрального собора? - невинно спрашиваю я.
- Да. У лифта Эмпайр Стейтс билдинг не так удобно.
До шести еще далеко. И так как Флоре захотелось остаться в центре и
сделать кое-какие покупки на главной улице, я еду к Острингу с намерением
узнать подробности убийства от своей сожительницы - милая Розмари всегда
все знает.
Оказывается, ее нет дома. После памятной ночи, которую я провел у
Флоры, в наших отношениях с квартиранткой стал ощущаться легкий холодок.
Совсем легкий и едва заметный, но все же холодок.
- У меня создалось впечатление, что вы слишком усердно, я бы сказала,
чересчур самоотверженно кинулись в атаку на эту немку, - заметила было
Розмари, когда я пришел домой на следующее утро.
- Если мне память не изменяет, вы сами поставили передо мной задачу, -
попытался я оправдываться.
- Да, но не в этом, не в сексуальном смысле, как вы это поняли.
- В сексуальном смысле... Стоит ли преувеличивать...
- Вы не подумайте, я не ревную, просто я боюсь за вас, - сказала
Розмари, - отклонения от нормального вкуса начинаются с пустяков - скажем,
человека потянет на вульгарную бабищу или что-нибудь в этом роде. А потом
незаметно дело доходит и до грубых извращений.
- Стоит ли преувеличивать? - примирительно повторяю я. - Все делается
только ради вас.
- Ну и какой же результат? Я имею в виду не то, что вас так занимает, а
то, что интересует меня.
- Если вы полагаете, что такую крепость, как Флора, можно взять за одну
ночь...
- И сколько же вам понадобится, чтобы полностью овладеть этой
цитаделью? Тысяча и одна ночь? Или чуть больше?
- Ваша ирония становится безвкусной, милая. Отрицать не стану, это
доставляет мне некоторое удовольствие. Но возможно, вы все-таки ревнуете.
- И не надейтесь. Мне абсолютно безразлично. И если мне было немножко
обидно, то только потому, что за всю ночь вы не вспомнили обо мне и о том,
что меня заботит.
- Не знаю, как вас убедить, но я ни о чем другом и не думал.
- Только фактами, милый. Одними только фактами, и ничем иным.
- Факты пока что таковы: Флора действительно интересуется брильянтами и
находится здесь именно из-за них.
- Об этом нетрудно догадаться.
- И за Флорой, точно так же, как и за вами, стоит другой.
- Я подозревала.
- И этот другой - немецкий торговец Макс Бруннер.
- Чем же он торгует?
- Не брильянтами. Но, как вам известно, брильянтами интересуются не
только ювелиры. Иначе ювелирам было бы некому их сбывать.
- Как вы вовремя мне это сказали. А какие у нее отношения с Пенефом?
- Вы можете быть вполне спокойны. Она обозвала его кретином.
- Это еще ни о чем не говорит. Кретины для того и существуют, чтобы
быть орудием в руках умных.
- Убежден, что на него она уже не рассчитывает. Не знаю, почему именно,
но не рассчитывает.
- А как она относится ко мне?
- Просто боготворит вас.
Мы продолжали разговор в том же духе еще какое-то время. Однако, чтобы
не показаться совсем неблагодарной, Розмари все же признала, что мои
сведения небесполезны, и выразила надежду, что в ближайшее время я выясню
еще кое-какие детали и окончательно овладею этой крепостью - конечно, не
карабкаясь на ее стены в буквальном смысле слова. В общем, все кончилось
довольно мирно, однако в наших отношениях стал чувствоваться какой-то
холодок. Едва ощутимый холодок - чтобы мы не закипели в пылу страстей.
Поднявшись в спальню, я окидываю взглядом соседнюю виллу. Полиция,
наверно, уже закончила свою работу. После двух убийств подряд в одном и
том же месте люди приобретают определенные трудовые навыки, и все делается
быстрее. В саду ни души, и холл с незашторенными окнами пустынный и немой.
Немой - и все же говорит мне кое-что: значит, Розмари не пошла успокаивать
то немощное существо. А может, уже раньше исполнила свою задачу.
Мне больше нечего делать в этой пустой вилле, разве что ждать, пока
кто-нибудь пожалует и по мою душу. Я выхожу и иду по аллее в сторону леса,
просто чтобы немного размяться и попробовать взглянуть на ситуацию со
стороны. Лес, этот тихий и прохладный колонный зал, неторопливо заключает
меня в свои объятья; за его колоннадами, там, вдали, просматривается
изумрудно-зеленое поле, за ним - голубая цепь гор, а еще дальше -
заснеженные громады альпийских вершин, над которыми синеет небо.
Я сворачиваю на тропинку, чтобы посидеть на первой попавшейся скамье,
но скамья, оказывается, занята. На одном ее краю сидит пригорюнившись
худенькая девушка в темном ученическом платье с белым воротничком. На
коленях у девушки лежит плюшевый медвежонок. Заметив мое приближение,
девушка вздрагивает, но я спешу ее успокоить:
- Не бойтесь... Я ваш сосед, хозяин Розмари.
- Мне кажется, я вас уже видела, - кивает девушка, которой, как я уже
имел случай заметить, наверняка под тридцать.
- Вы мне позволите присесть на минутку?
- Почему нет? Скамейка не моя.
- Мне бы не хотелось вам досаждать...
- Что вы! Не станете же вы говорить об этом ужасном убийстве...
- Не беспокойтесь, - заверяю я ее, хотя мне не терпится заговорить с
нею именно об убийстве.
- Тут все норовят меня успокаивать и все толкуют о вещах, которые меня
расстраивают еще больше, будто мало мне того, что эта страшная картина до
сих пор у меня перед глазами - труп... и эта кровь... Даже когда я закрою
глаза...
- Не стоит закрывать глаза, - советую я ей. - Если вы хотите отделаться
от какого-то кошмара, вы должны не закрывать глаза, а открывать их как
можно шире, смотреть на окружающие вас предметы: на красивые деревья, на
луг, на горы и небо... вслушиваться в говор простых вещей...
- Мне кажется, что простые вещи я в состоянии понять, - соглашается
Виолета, прижимая к себе медвежонка, словно тот готов заплакать. -
Единственное, чего я не понимаю, так это людей... И может быть, поэтому я
всегда их боюсь, даже если они любезны и дружелюбны...
- Люди бывают разные, - внушаю я ей. - И дружелюбие - это еще не все.
Важно знать, что за этим дружелюбием кроется: сочувствие или расчет.
- В сущности, что всем этим людям от меня нужно? - неожиданно
спрашивает молодая женщина, словно мои банальные поучения задели скрытую
рану. - И ваша квартирантка, и та рослая немка, которая сегодня утром
угощала меня чаем с тортом в кафе... я господин Кениг. Вы слышали о
таком?..
- Знакомое имя... - отвечаю неуверенно.
- Оно знакомо всему свету, потому что здесь каждый пятый - Кениг, но я
имею в виду того господина, который вчера пришел ко мне и спросил, не
продам ли я виллу, он, дескать, интересуется вполне серьезно, абсолютно
серьезно, и не склонен верить, что я не собираюсь ее продавать, раз у меня
есть где жить, я у него спрашиваю, о чем он толкует, а он все свое - ведь
я где-то жила до сих пор, видя такое нахальство, я даю ему понять, что его
вовсе не касается, где я жила, уперся как бык, конечно, не касается,
просто я подумал, что вы продадите если не виллу, то хотя бы свое то,
другое жилище, настаивает, чтобы я рассказала, где оно находится,
открывается ли из него вид на озеро, я спрашиваю, о каком озере идет речь,
а он говорит, мне лучше знать, и в конце концов, хоть это и грубо
получилось, мне пришлось захлопнуть дверь у него перед носом...
Она рассказывает эту маленькую повесть, которой вполне подошло бы
название "Незваный гость", как бы скороговоркой, слегка задыхаясь, словно
ощутив потребность излить накопившуюся горечь, и я отлично ее понимаю - не
очень приятно, оказавшись в отчем доме, почувствовать, что ты попал в
гадючник.
- А как вы все это объясняете? - осмеливаюсь я спросить.
- Никак, абсолютно никак. Вы же слышали: мне легче понять язык вещей
или животных, чем людей.
Она снова укладывает медвежонка у себя на коленях, словно ему пришло
время спать, и продолжает:
- Может, это и лучше, когда не понимаешь. Потому что, если, я стану все
понимать, боюсь, мне будет еще страшнее. Например, я тут подумала: а вдруг
эта немка нарочно заманила меня в кафе на время, пока убьют этого
несчастного человека? Наверно, я начинаю фантазировать: ведь стоит только
вцепиться в какую-то мысль, и ты уже не в состоянии остановиться, в голову
лезут страшные вещи...
- Вокруг вас действительно что-то происходит, - признаю я. - Если не
страшные вещи, то по меньшей мере странные...
- Да, но почему? - спрашивает девушка страдальческим голосом. - Что я
им сделала? Что им от меня нужно?
- От вас, вероятно, ничего. Но может, вилла чем-нибудь их привлекает.
Вы хорошо осмотрели помещение, где жил ваш отец?
- Не могу же я все переворачивать вверх дном, когда не прошло и десяти
дней после похорон. Как подумаю, что его похоронили без меня... Вы, может,
не поверите, но о его смерти я узнала совсем случайно, из какой-то старой
газеты... Я живу как отшельница, так что...
- Ах, моя дорогая!.. О Пьер!.. - раздаются восклицания позади меня, и
нетрудно догадаться, кто пришел.
- Здравствуйте, Розмари, - киваю я, вставая со скамейки. - Это я вас
разыскивал, но теперь мне пора ехать. Вечером увидимся.
- Приходите как-нибудь на чашку чая, вместе с барышней, конечно, -
предлагает Виолета с усталой улыбкой. - Мне будет очень приятно.
И она несколько задерживает на мне взгляд, как бы давая понять, что она
и в самом деле рассчитывает на свидание и что разговор наш не закончен.
Розмари сразу усаживается на скамейку, явно довольная тем, что я
уступил ей место, и тем, что избавил их от своего присутствия. А я,
спускаясь вниз, испытываю противоположные чувства, потому что Виолета -
при этом ее простосердечии и желании излить душу - готовая жертва в руках
моей прекрасной дамы. Будем надеяться, что дама кое-чем поделится со мной,
хотя при том холодке, который с недавних пор установился между нами,
особенно рассчитывать на это не приходится.
Сейчас без четверти шесть. Находясь в нижней части города, я иду
несколько преждевременно к площадке перед лифтом. Преждевременно, хотя и
преднамеренно, потому что в подобных обстоятельствах нелишне проверить,
пока не поздно, не пожаловал ли кто-либо третий в качестве незваного
участника встречи.
Оказывается, пожаловал. И не один. Я убеждаюсь в этом лишь после того,
как мои шаги звонко прозвучали в галерее. Видимо, за мной следили сначала
в машине, а теперь, для пущей интимности, сопровождают пешком. Один шагает
под аркадами метрах в десяти позади меня, и шаги его раздаются в полной
дисгармонии с моими, что меня, естественно, раздражает. Хоть бы ритм
сохранял. Другой тащится по обочине дороги, параллельно галерее, бесшумный
и грозный.
Впрочем, насколько я сумел оценить их беглым взглядом, оба довольно
устрашающего вида: рослые, широкоплечие - словом, кавалеры под стать
дорогой Флоре. На какой-то миг меня обжигает коварная мысль, что, может
быть, я обязан таким вниманием именно Флоре. Обидная мысль. Но, как
говорит Виолета, стоит только вцепиться в какую-то мысль, и ты уже не в
состоянии остановиться, в голову лезут страшные вещи...
Случайное совпадение? Подобный вопрос может прийти в голову только
новичку. Нос у меня достаточно натренирован, чтобы учуять прилипалу не с
десяти метров, а со значительно большего расстояния. Да и опыт
подсказывает мне, что, кто бы их ни подослал, этих молодчиков, о встрече с
Флорой надо забыть и как можно скорей ускользнуть в верхнюю часть города.
Как можно скорее - это значит воспользоваться лифтом. Конечно, при
условии, если мне удастся вовремя юркнуть в кабину и захлопнуть дверь
перед носом у этих молодчиков. Оставаться в лифте с такими спутниками не
очень рекомендуется.
Продолжаю двигаться к месту встречи, хотя и без всякой мысли о встрече.
Те, что позади, видимо, разгадали мое намерение, потому что жмут на всю
железку и уже заметно сократили расстояние. Пора и мне отказаться от
лицемерной походки праздного зеваки и жать на газ. Нечему удивляться, что
в несколько мгновений наше движение становится похожим на состязание
скороходов.
Теперь уже сомневаться не приходится: прилипалы не склонны ограничиться
простой слежкой. Быстро взвешиваю обстановку. Первая кассета с негативами
в тайнике "вольво". Вторая покоится в крохотной полости каблука одного из
моих ботинок. Секрет не такой уж хитрый, но я относительно спокоен, по
крайней мере до тех пор, пока ботинки у меня на ногах. Только вот в
карманах множество хозяйственной утвари: фотокамера-зажигалка, подзорная
труба, отмычка, ампула... Нет, для обыска я совсем не готов.
Конечно, я мог бы миновать лифт и следовать дальше по набережной. Но
она мне уже хорошо видна, эта набережная, довольно длинная и безлюдная,
чтобы можно было на что-то уповать. Лифт все же предпочтительней, нужно
только выиграть время.
И чтобы выиграть время, я вдруг пускаюсь бежать, отрешившись от
неуместной стеснительности, и мчусь на всех парах к ожидающему меня лифту.
Только эти двое тоже бегут, я уже вполне отчетливо слышу их топот, и
нечему удивляться, что так ясно слышу, потому что они через считанные
секунды поравняются со мной и прижмут меня с двух сторон - то ли я
переоценил свои возможности, то ли недооценил их.
Я напрягаю последние силы, и мне удается достичь лифта с опережением в
один метр с небольшим - в сущности, это мизерное опережение, потому что,
когда я влетаю в металлический ящик допотопного подъемного устройства и
пытаюсь у них перед носом захлопнуть дверь, я чувствую, что они изо всех
сил тянут ее в обратную сторону - эти проклятые двери лифтов всегда
открываются наружу, - и единственное, что мне приходит в голову, - это
внезапно отпустить дверь, после чего, как я и ожидал, двое нахалов летят
кувырком назад. Теперь бы мигом нажать на кнопку и скорее вверх, чтобы
сказка имела счастливый конец, однако перед тем, как тронуться лифту,
должна быть закрыта дверь, и, прежде чем я дотянулся до нее, прилипалы как
до команде бросаются вперед, и вот они уже в лифте, рядом со мной.
Оба тяжело дышат, и у обоих тяжелый взгляд - сомнения быть не может,
сейчас они рассчитаются со мной за мою проделку. Один из них - мне
запомнился его шоколадный костюм в светлую полоску - грубым движением
захлопывает дверь и дергает передвижную решетку, а другой нажимает на
кнопку. Старая скрипучая машина медленно трогается, и, так как пословица
гласит: "Добра ищи, а худо само придет", эти лихие удальцы подступают ко
мне с двух сторон, чтобы доказать, что пословицы не лгут.
Стоящий справа замахивается кулачищем, явно желая размозжить мне
голову, припечатав ее к стенке, но, на его беду, головы не оказывается на
месте - в этот миг она врубается в живот стоящего слева, так что бедняга
разбивает лишь собственный кулак. Мне тоже не очень-то везет, так как
живот у этого типа тверд, как железобетонный бункер, правда, и голова у
меня тоже не из папье-маше, словом, счет получился ничейный, вернее, мог
бы быть ничейным, если бы мой хитрющий кулак не саданул его чуть пониже, а
в какое именно место, я не стану говорить.
Рухнув на пол, противник корчится от боли, от адской боли, надо
полагать, но моя собственная участь не слаще, потому что тот, другой, с
разбитым кулаком, так сноровисто пинает меня в отместку под ребро, что я
падаю, и на какое-то мгновение мной овладевает чувство, будто вдруг иссяк
во вселенной кислород, только малый не желает останавливаться на
достигнутом, он склоняется надо мной, чтобы одним ударом расквасить мне
физиономию, однако допускает просчет: мне удается острым двузубцем -
указательным и средним пальцем - пырнуть ему в глаза, и, чтобы сохранить
зрение, он шарахается назад, я же, стараясь хоть как-то пособить ему, изо
всех сил дергаю его за ногу, и молодчик падает, попутно проверяя затылком
надежность противоположной стенки.
Не без труда я поднимаюсь на ноги - в скромной роли победителя. Однако
иной раз победа способна вскружить нам голову: я совсем забыл того,
которому нанес недозволенный, с судейской точки зрения, удар, и теперь он
сам напоминает о себе неожиданным пинком сзади, и, в силу закона физики о
движении тела, я стремительно перемещаюсь вперед, где меня ждет
беспощадная твердость металлической стенки; тем временем другой удалец
тоже успевает встать на ноги, в итоге я оказываюсь на исходной позиции,
одинаково уязвимый с обоих флангов, и дальнейшее развитие событий не сулит
мне ничего утешительного.
К счастью, даже самый тихоходный лифт в конце концов достигает места
назначения, если только не застрянет где-нибудь между этажами, так что и
старинная бернская черепаха вскарабкалась наконец на самый верх, и здесь,
на небольшой площади перед кафедральным собором, нас ждут другие пассажиры
- два господина и две женщины с детьми; один из моих спутников, вероятно
ненавидящий толпу, протягивает руку к кнопке, чтобы обеспечить мне
обратный рейс и все удовольствия беззаботного путешествия в ад. К счастью,
дети - народ нетерпеливый, и кто-то из них поторопился открыть дверь,
блокировав движение лифта, а я давай кричать сквозь решетку: "Бандиты,
полиция!" - кричу раз, потом еще раз для пущей убедительности; и тут мои
спутники, резким движением сдвинув решетку в сторону, бросаются наутек,
подальше от возможных осложнений, однако, как они ни торопились
ретироваться, тот, что в шоколадном костюме, ухитряется шарахнуть меня под
глаз, чтобы напомнить давно забытый фильм "Как много звезд!"
Бернская публика, как видно, любит наблюдать всякие скандальные случаи,
но только издалека, а тут опасность оказаться замешанными в какую-то
уголовную историю в качестве свидетелей оказывается столь вероятной, что
дожидавшиеся лифта мужчины мигом исчезают, а женщины в страхе пытаются
оттащить детей в сторону, что толкает меня на мысль снова захлопнуть дверь
и кратчайшим путем вернуться в нижний город, создав максимальную дистанцию
между собой и этими типами.
- Господин Лоран? - спрашивает с усталым любопытством человек, с
которым я сталкиваюсь при выходе.
- Господин Бруннер?
- Вы что, с боксерского матча возвращаетесь? - сочувственно произносит
мужчина.
- Надеюсь, боксеров подослали не вы?
- Неужто у меня такой немощный вид, что без посредников мне не
обойтись?
Вид у него, как уже отмечалось, далеко не немощный, однако тон его речи
подсказывает мне, что мое предположение едва ли оправданно.
- Судя по вашему виду, вы по крайней мере сегодня вне игры? - замечает
Бруннер.
- Почему? Мне бы вот только умыться где-нибудь.
- Тогда пойдемте. Тут недалеко стоит моя машина.
Его машина и в самом деле оказалась совсем близко, сразу за каким-то
складом, и немец, аккуратный и предусмотрительный, достает из багажника
небольшую аптечку и предлагает ее мне, чтобы я мог промыть спиртом ссадины
на лице, а кровоточащую скулу заклеить пластырем бананового цвета,
трогательно ассоциирующимся с дамским бельем.
- Для вас что предпочтительней, посидеть в машине или заглянуть в
ресторан напротив и отведать свежей рыбы? - спрашивает Бруннер.
- Мне все равно.
- А вот мне, к примеру, далеко не все равно. Взять хотя бы форель в
масле... Если вы безразличны к таким вещам, то это означает, что вам
необходимо серьезно подумать о собственном здоровье.
Так что мы идем по импровизированному мостику на противоположный берег,
к ресторану, напоминающему своим скромным видом горную хижину, но
знаменитому на весь Берн рыбными блюдами. Красующиеся на полянке столики
мы пренебрежительно оставляем позади и находим более укромное местечко
внутри заведения, у окна, глядящего на противоположный берег, чтобы можно
было все видеть, не мозоля глаза другим.
Делать заказ я предоставляю Бруннеру, который, похоже, у Флоры перенял
непритязательные вкусы, если не привил ей свои. Салат, бутылка белого вина
и по большой форели в масле - так обрисовывается наше угощение, никаких
деликатесов, предваряющих пиршество и заключающих его. И лишь теперь,
когда с едой покончено и нам подали кофе, немец благоволит заметить:
- Приятный городок. Спокойный, тихий, - говорит он с сытым добродушием,
созерцая сине-зеленые воды Ааре.
- Как сказать, - отвечаю небрежным тоном. - В последнее время в этом
спокойном городке некоторые люди лишились жизни.
- Что поделаешь: люди умирают всюду.
- Но не обязательно насильственной смертью.
- Верно. И все-таки умереть в Берне... Это и в самом деле не так плохо:
умереть в Берне!
- Умирайте, если угодно. Я пока не спешу.
- Естественно, - кивает он. - Только не всегда это зависит от нас. Вы,
к примеру, не подозреваете, что нанесенные вам побои следует рассматривать
как прелюдию к чему-то более серьезному?
- Все может быть. Но стоит ли так злорадствовать? Если я сыграю в ящик,
то едва ли вам от этого будет какая-то выгода.
- О, разумеется: нельзя извлекать выгоду из всего, - охотно соглашается
Бруннер.
- Я бы даже сказал, вы окажетесь внакладе.
- В каком смысле?
- Потеряете вероятного союзника.
- Союзника по чему - по дележу выгод?
- Не по дележу, а по извлечению.
- Уважаемый господин, жизнь многому научила меня, и я знаю, что даже
самый верный союзник стоит денег. Точнее говоря, чем верней союзник, тем
дороже он обходится. Если вы полагаете, что Флора для меня недорогое
удовольствие, то вы жестоко ошибаетесь. Для вас, может быть, да, но для
меня - нет.
- Должен вас заверить, я обратился к Флоре не ради удовольствия, а из
совсем других побуждений. И эти побуждения, надеюсь, вам хорошо известны,
так же как мое вполне конкретное предложение.
- В самых общих чертах, мой дорогой: предлагаю одни сведения в обмен на
другие... Ничего конкретного.
- Не стану же я уточнять детали в разговоре с этой женщиной. Я имел в
виду, что мы с вами поговорим по-мужски.
Эти мои слова приятно ласкают слух Бруннера, поскольку он, как и всякий
мужчина, находящийся под каблуком у жены, весьма чувствителен к вопросу о
мужском достоинстве. С царственным жестом он проводит рукой по своему
бритому темени, внимательно ощупывает полные щеки, трогает перстами кончик
широкого носа и, убедившись таким образом, что все, слава богу, на месте,
откидывается на спинку кресла и великодушно роняет:
- Что ж, я вас слушаю.
- Мне нужны сведения о ваших связях с Горанофом, начиная со старых
времен и кончая самым последним.
- Зачем они вам?
- Я же не спрашиваю, зачем вам брильянты.
- Брильянты - дело другое. А сведения о Горанофе могут быть
использованы против меня самого.
- Меня интересует только Гораноф, не вы.
- Но вам придется каким-то образом убедить меня, что это так.
- Впрочем, большая часть этих сведений уже в моих руках, и теперь мне
ясно: Гораноф - это, в сущности, Ганеф, так что практически мне надо
прояснить лишь некоторые подробности, которые известны лишь вам.
- Некоторые подробности... - насмешливо рычит Бруннер. - Ничего себе
подробности!..
- Ну ладно, пусть не подробности, будем их называть жизненно важными
сведениями, - киваю, убедившись, что я на верном пути. - Но жизненно
важные для кого? Для нас с вами? Отнюдь! Человека, для которого эти
сведения имели жизненно важное значение, нет в живых. Потому и сами
сведения утратили всякую ценность. Вдумайтесь хорошенько: товар, ради
которого я к вам пришел, уже утратил всякую ценность.
- Раз он никакой ценности не представляет, к чему он вам? - снова рычит
Бруннер.
- Чтобы полностью восстановить досье на этого человека. Назовите это
педантизмом, чем угодно, но мне нужно иметь полное досье. И пока оно
неполно, у меня нет уверенности, что вопрос до конца изучен. Иной раз
мельчайшая деталь...
- Какой тут педантизм, это шпионаж, - замечает немец. - Я всегда
сторонился таких дел. С меня хватит пяти лет войны...
- Уверяю вас, вы ничем не рискуете. Я не собираюсь втравливать вас во
что-нибудь такое, и пусть этот разговор останется между нами - это будет
на пользу нам обоим.
Бруннер задумчиво подносит руку к носу - он, видимо, из тех людей,
которые, напряженно думая, так же напряженно ковыряют в носу. Однако,
сообразив, что находится на людях, ограничивается тем, что рассеянно
массирует его.
- Хорошо, подумаем. А теперь поговорим о другом: что вы предлагаете
взамен?
- Сведения об одном тайнике. И о прочих вещах такого рода, о которых я
мог бы узнать, пока суд да дело. Вам, должно быть, понятно, что я не сижу
здесь сложа руки.
- Конечно. Иначе никто бы на вас не покушался, - признает Бруннер и,
поглядев на меня прищуренными глазами, спрашивает: - А откуда вам знать,
что камни в тайнике?
- Я этого не говорил. Но я это допускаю, имея в виду некоторые приметы.
- Какие именно?
- Всех тут привлекает одно и то же место.
- И где же он, по-вашему, этот тайник?
- Спокойно, - говорю я. - Если после сегодняшних побоев я еще и
поскользнусь, этого будет слишком много для одного дня.
- А вы действительно уверены в существовании тайника?
- Абсолютно. Я его видел собственными глазами.
- И не заглянули туда? Кому вы рассказываете?
- Бывают места, куда заглянуть не так просто, если не располагаешь
соответствующими приспособлениями. Я оставляю в стороне то, в чем уже
столько времени пытаюсь вас убедить: мне абсолютно ни к чему ваши
брильянты. Поймите, Бруннер: абсолютно ни к чему!
- Может оказаться, что ваш тайник пуст, как воскресный день, - замечает
упрямый собеседник.
- Не знаю, не проверял. Только будь он пуст, Пенеф был бы еще жив. Он
стал жертвой любопытства, которое и вам не дает покоя: что там, внутри?
Заинтригованный моими словами и окончательно убедившись, что его
собственный товар не стоит и ломаного гроша, немец уступает.
- Хорошо, Лоран. Откроюсь вам. Но предупреждаю: любая неустойка с вашей
стороны будет наказана так сурово, что недавние побои покажутся вам
кроткой материнской лаской. И запомните, если я не пускаю в ход кулаки, то
лишь потому, что удары их смертельны!
Для пущей наглядности Бруннер кладет свои безотказные орудия на стол -
ничего не скажешь, кулаки что надо, такие же массивные и тяжелые, как и
вся его фигура. Потом тихо басит без всякой связи:
- Впрочем, я бы выпил кружку пива... После кофе пиво - подобная идея
может прийти в голову только человеку вроде Бруннера, но я подзываю
кельнера и заказываю требуемый напиток. Может, я забыл отметить, что в
этот будничный день да еще в предвечернюю пору в заведении ни души, потому
что народ валит сюда главным образом во время обеда, особенно в праздники.
Если кто и пришел, то предпочитает сидеть снаружи, на свежем воздухе.
Словом, обстановка достаточно спокойная, да и пиво, надеюсь, будет
способствовать тому, чтобы этот подозрительный человек заговорил наконец.
Орошенный изрядным количеством кружек живительной влаги, рассказ
получился на редкость обстоятельным, он изобилует множеством подробностей
или отступлений, большую часть которых я для краткости опускаю.
"Вам известно, что я служил в Болгарии, не знаю, как вам удалось это
установить, но факт есть факт Говоря между нами, Лоран, вы имеете
обыкновение всюду совать свой нос, именно это дало вам возможность
добраться до меня, потому что Флора ничего такого не могла выболтать. Она
у меня сообразительная и скорее пустит вас к себе в постель, чем к
секретным вещам. Верно, верно, вы всюду суете свой нос, и у меня такое
предчувствие, что рано или поздно вы заплатите за свое любопытство - не
хочу сказать, что обязательно мне, но найдется человек, который
определенным образом поздравит вас с успехом.
С Горанофом я познакомился в Софии. В сделках этот господин оказался
достаточно твердым, но при необходимости умел и платить. Впрочем, лично я
с ним сделок не заключал, мне было далеко до его калибра, и вместо того,
чтоб обмениваться чеками, мы обменивались услугами. Быть может, вы уже
слышали, что я служил в интендантстве, а на интендантских складах со
временем накапливается большое количество лежалого товара - или, может
быть, не совсем лежалого, но такого, без которого рейх не проиграл бы
войну. Гораноф вовсе не был мелкой сошкой, чтоб торговать подобным
товаром, он просто присылал ко мне своих знакомых, промышлявших на черном
рынке, и делая это очень аккуратно, а главное, не настаивал на какой-либо
компенсации, но вы же понимаете, что в торговле, как и в любом другом
деле, без компенсации не обойтись, и моя компенсация сводилась к тому, что
и я со своей стороны посылал к Горанофу клиентов.
Вы еще молоды, во всяком случае значительно моложе меня, и могли не
слышать, что в те годы находились люди, даже среди военных, которые
прибирали к рукам все, что имело хоть какую-то стоимость, особенно на
оккупированных территориях, где неприкосновенность личного имущества была
под большим сомнением. Конечно, с формальной, юридической точки зрения это
были краденые вещи, а иногда - такое тоже бывало - на них были следы
крови. Но вы же знаете, такие вещи что вода в этой реке -
грязная-прегрязная, но стоит ей пройти сквозь песок и камни, как она
становится чистой. Вот так и с крадеными вещами: чем больше рук они
проходят, тем скорее возвращают себе репутацию обычного товара.
Очень скоро я прослыл человеком безупречно порядочным в сделках, и,
должен отметить, эта слава сохранилась за мной по сегодняшний день. Если
вы позволите себе намекнуть, что мои сделки той поры с формальной,
юридической точки зрения были не совсем нормальными, то придется возразить
вам, что я никогда не стыдился этого - напротив, испытывал чувство
гордости, поскольку с полным правом могу считать эту деятельность моим
личным вкладом в поражение нацизма.
Я солдат, дорогой господин, но только не нацист, и я никогда особенно
не верил ни бесноватому, ни его генералам, и, если хотите знать мое
искреннее мнение на этот счет, я вам скажу, что страной должны управлять
не политики и генералы, а деловые люди, те, в чьих руках богатство страны,
а раз у них богатство, то они не станут им рисковать. Все остальные либо
авантюристы, либо паразиты презренные. Нацисты с генеральным штабом и
фюрером во главе тоже обычные авантюристы, они виновники катастроф, так
что я не испытываю никаких угрызений, напротив, горжусь, что даже в те
годы массовой истерии я не потерял голову, не стал плясать под дудку
нацистов, а занимался своим делом.
- Если все мы будем заниматься своим делом, в мире, поверите мне,
наступит успокоение, но на это, к сожалению, рассчитывать не приходится,
раз каждый сует нос куда не следует, как, впрочем, и вы сами.
Итак, ко мне отовсюду ехали разные люди - у одних меньше звезд на
погонах, у других больше, - и везли всевозможные похищенные вещи,
рассчитывая на мою помощь, поскольку у меня были широкие связи и я слыл
человеком вполне порядочным. Иногда среди привозимого попадались и
уникальные изделия, стоившие баснословных денег. Не имея возможности
покупать эти вещи, я направлял их к Горанофу, что и было компенсацией за
оказываемые мне услуги. Не стану утверждать, что я знал решительно все о
его покупках, скорее наоборот, мне было известно об этом совсем немного,
потому что Гораноф очень быстро налаживал прямые связи с теми - ну,
назовем их поставщиками Но даже немногое, что я знал, достаточно убеждало
меня в том, что его привлекает лишь самое дорогое и не занимающее много
места, поскольку он, так же как я и другие разумные люди, уже
предугадывал, чем закончится весь этот буйный триумф рейха.
И вот в первые дни сентября сорок четвертого года, числа второго или
третьего, точно не помню, заявляется ко мне сам Гораноф и доверительно
сообщает, что дела, по крайней мере на Балканах, идут к своему завершению,
и каждому, у кого есть голова на плечах, пора собирать шмотки и бежать на
Запад, как можно дальше, и, если я способен подыскать для этого надежную
военную машину, он со своей стороны берется раз добыть у одного из моих
начальников документы, необходимые для свободного передвижения, но,
поскольку ему самому для такого случая необходим служебный паспорт, а
заполучить его не так-то просто, придется в качестве компенсации за услугу
(Говорил же я вам, что без компенсации ни на шаг!) взять с собой в машину
третьего пассажира - одного типа из министерства внутренних дел, который и
в военном министерстве чувствует себя как рыба в воде, словом, человек
надежный во всех отношениях, от него в любом случае будет польза.
Я был не настолько глуп, чтобы отказаться от такого предложения, тем
более что угроза катастрофы была предельно очевидна, а свободное
передвижение обеспечивалось официальными документами, к тому же Гораноф
пообещал вознаградить меня за мою услугу, а он, как вам известно, слов на
ветер не бросал. Мы выбрали маршрут Вена - Инсбрук - Брегенц и уже на
месте, на берегу озера, должны были решить, отправимся ли мы в старую
Германию или поищем способ проникнуть в Швейцарию. Я велел снарядить
вполне исправный "опель", снабдил багажник всем необходимым, и,
заручившись документами, уже шестого сентября, ранним утром, мы на всех
парах двинулись в путь - я, Гораноф и Ганеф.
Мне пришлось категорически предупредить своих спутников, чтобы они не
брали с собой ничего, кроме ручного багажа, поскольку провиант и горючее
заняли очень много места, и Ганеф действительно захватил лишь маленький
чемоданчик с бельем и тоненький портфель. У Горанофа же оказалось два
чемоданчика, и один из них был настолько тяжел, что не открывая можно было
догадаться, чем он наполнен. Конечно, Горанофа можно было понять: уезжая в
неизвестность, может быть, навсегда, человек берет с собой самое ценное.
Но во время долгой езды и в бесконечных разговорах от скуки и мелких
неудобств Ганеф постоянно шутил по поводу чемоданчика Горанофа, предлагал
выбросить его по дороге, чтобы облегчить машину, а Гораноф, естественно,
отвечал, что разумный человек не станет отправляться в путь без движимого
имущества, но на это следовало возражение Ганефа, что вовсе не
обязательно, чтоб движимое имущество состояло из слитков золота, и что
по-настоящему разумный человек предпочитает обеспечить себя такими вещами,
стоимость которых не прямо пропорциональна их весу, - к примеру, вот в
этом тоненьком портфелишке лежат бумаги дороже любого золота.
Наша первейшая и самая трудная задача состояла в том, чтобы
благополучно пересечь неспокойные области Югославии, где полными хозяевами
были партизаны, и если нам в конце концов это удалось, то вовсе не потому,
что мы такие стратеги: нам просто повезло. В долгой дороге люди лучше
узнают друг друга, чем в долгой попойке, и я должен признать, что Ганеф
оказался куда симпатичнее Горанофа, который никак не мог расстаться со
своими барскими привычками, и, если требовалось подыскать подходящее место
для ночлега или раздобыть зелени, этим должны были заниматься мы с
Ганефом, а он, важная персона, отсиживался в это время в "опеле", боясь
растрясти свое брюшко, - словом, мы были для него чем-то вроде денщиков, и
только в силу того, что Ганефу по его милости было предоставлено место в
машине, а мне он сулил какое-то там вознаграждение.
Вероятно, поэтому между мною и Ганефом установилось нечто вроде дружбы,
особенно когда мы въехали в Австрию, где Гораноф окончательно пришел в
себя и до такой степени обнаглел, что стал обращаться с нами как со своими
слугами: ведь пачки немецких денег находились у него, а не у нас.
Именно тогда возникла идея выпотрошить эту жирную рыбу в удобный
момент, выпотрошить, разумеется, не в буквальном, а в переносном смысле
слова, и вообще не истолковывайте мои слова неверно и учтите: я доверяю
вам эти сведения вовсе не потому, что питаю к вам какое-то особое доверие,
а просто из соображения, что мы сейчас - один на один и мои слова вы при
всем желании не сможете использовать против меня.
Для обоих болгар война уже закончилась, и они это знали, так как еще в
Вене нам стало известно о вступлении русских в Болгарию. Оба они помышляли
перебраться в Швейцарию, а я решил не увлекаться эмигрантским авантюризмом
и уже в Брегенце явиться в комендатуру; впрочем, авантюризм мне всегда был
чужд. Дороги наши должны были разойтись, но перед тем, как им разойтись,
нам, порядочным торговцам, приличествовало все-таки свести счеты.
Однажды, когда мы в полуденную пору ехали по довольно пустынной горной
дороге, где-то между Блуденцем и Фельдкирхеном, если вам знакомы те места,
я свернул с проезжей части в какой-то лесок.
- В чем дело? Почему мы останавливаемся? - вздрогнул Гораноф, очнувшись
от дремоты.
- Кончился бензин, - ответил я, и это была правда, хотя мои спутники об
этом не подозревали.
- Почему же вы раньше не сказали? - рассердился Гораноф. - К вечеру мы
должны быть в Брегенце...
- Попробуем остановить какой-нибудь военный грузовик, - успокаиваю я
его. - Деньги у нас есть. И раз уж речь зашла о деньгах, не пришло ли
время свести счеты, пользуясь остановкой?
- В Брегенце, - ответил Гораноф. - На последней остановке.
- Нет, здесь! - подал голос Ганеф.
- А вы помалкивайте. Вам я ничем не обязан, - осадил его Гораноф.
- Вы мне обязаны своей жизнью. И сейчас самое время покончить с
долгами. Потому что для вас последняя остановка здесь! - отрубил жандарм.
- Ну-ка, вылезай!
- Опомнитесь! Что вы замышляете? - воскликнул Гораноф.
- Ничего особенного. Просто сейчас мы будем делиться, - заявил Ганеф,
пистолетом помогая Горанофу вылезти из машины. - Я, как вы знаете, не
любитель связывать руки громоздким багажом. Тяжелым тоже. И готов
довольствоваться брильянтами. Поживей!
Они стояли друг против друга посреди поляны, рядом с машиной, и Гораноф
уже был в паническом состоянии, но, несмотря на это, не обнаруживал
склонности расстаться со своим сокровищем, а брильянты, о которых я тогда
услышал впервые, были настоящим сокровищем - не случайно Ганеф решил
довольствоваться только им; Гораноф начал скулить и, окончательно одурев
от страха, пригрозил, что закричит, а тот ему в ответ: "Кричи на здоровье,
здесь прекрасное эхо"; в конце концов, когда жандарм направил пистолет ему
в живот, Гораноф сунул руку во внутренний карман и вынул плоскую черную
коробочку, чтобы откупиться, только откупиться ему не удалось, потому что,
взяв коробочку, Ганеф тут же всадил ему в грудь две пули, а тот все
продолжать стоять с разинутым ртом, потом вдруг упал.
- Зачем вы его убили? - возмутился я не на шутку - Мы так не
договаривались.
- Я был готов убить его сразу, - ответил Ганеф. - Только боялся
повредить брильянты. Откуда я мог знать, где они у него хранятся?
- Вы все испортили. В моей стране еще существуют законы.
- Ваша страна так же обанкротилась, как и моя, поэтому зря вы печетесь
о соблюдении законов, - заявил Ганеф. - Я всю свою жизнь охранял законы и
вот до чего докатился. Давайте лучше покончим с остальным и поедем дальше.
- То есть как с остальным? - возразил я, заняв позицию позади машины. -
Вы взяли свою часть?
- Верно, взял, - ответил Ганеф. - И у меня нет желания таскаться с
тяжестями, даже если это золото. Но согласитесь, не могу же я расходовать
брильянты. Мы должны хотя бы доллары поделить между собой.
Тут он попробовал сунуться в кузов, но я его одернул, держа в руке
"вальтер":
- Марш отсюда, пока не поздно!
Но тут этот подонок выстрелил сквозь стекло машины и попал мне прямо в
руку, в которой был пистолет. Пистолет я, конечно, выронил, и хорошо, что
выронил, потому что, как раз когда я нагнулся его поднять, Ганеф выпустил
в мою сторону весь магазин.
Я лежал затаившись возле машины, держа оружие в левой руке - не знаю,
как вы владеете левой, а я даже в носу не способен ею поковырять, не то
что попасть во что-нибудь с расстояния, - и только я собрался было
выглянуть из-под "опеля", чтобы установить, где Ганеф, как над мотором
заполыхало пламя. Этот негодяй решил сжечь машину, а заодно и меня и,
прежде чем исчезнуть, что-то сыпанул в нее, так что мне пришлось отползти
в ближайший кустарник и затаиться в укрытии.
"Опель", не успев разгореться, тут же погас: бензина в нем не было, -
так что я в конце концов вылез из своего убежища к возвратился к месту
происшествия, чтобы убедиться, что этот подлец исчез бесследно вместе с
чемоданчиком, хотя до этого с таким презрением относился к тяжелому
багажу. Наспех перевязав руку, я в последний раз осмотрел все, что было в
машине, взял на память две-три безделушки и пошел к шоссе, надеясь, что
появится военный грузовик.
Грузовик действительно появился, но только под вечер - в те времена в
горной местности движение на дорогах было не столь оживленным.
Меня доставили в Фельдкирх, но что пользы? Я потерял слишком много
времени, и Ганефа наверняка уже и след простыл. И потом, что я мог
сделать, когда у меня была ранена рука? Вы скажете, мне ничего не мешало
выдать его властям. Совершенно верно, и власти вполне могли застукать его
где-нибудь, прежде чем он успел перейти границу. Все бы вытрясли из него:
и золото, и брильянты, - а под конец и пулю, наверно, всадили бы ему. Но
что я выиграл бы от всего этого?
Я человек не мстительный, поверьте, Лоран. Справедлив - да, справедлив,
это безусловно. Но только не мстительный. Так что я решил приберечь это
дело в своем личном архиве, чтобы при благоприятных условиях предъявить
иск. Ясно, не правда ли?"
Бруннер проводит рукой по бритому темени, как бы проверяя, не слишком
ли разгорячилась его голова от прилива воспоминаний. Потом рука опускается
и исчезает во внутреннем кармане пиджака. Бруннер вынимает бумажник и
роется в нем, затем кладет передо мной на стол три крохотных снимка. Это
контактные копии малоформатных кадров, но, несмотря на миниатюрность
фотографии, я отчетливо различаю изображения: одна и та же сцена, снятая с
различных позиций, - распростершийся на земле Горанов.
- Это лишь отдельные образцы большой серии снимков, - не без гордости
поясняет Бруннер. - Я сделал их своей камерой, прежде чем покинуть то
место. У меня сохранились еще кое-какие вещи, взятые на память, -
вещественные доказательства, как сказал бы законник. Но из всей коллекции
важнее всего паспорт.
- Какой паспорт?
- Паспорт Горанофа. Или, если угодно, паспорт Ганефа, украшенный
фотографией Горанофа.
- Наверно, довольно грубая подделка, раз это сработано там, на месте.
- Вовсе не такая грубая, - качает головой немец. - Ведь документы были
заготовлены еще в полиции руками самого Ганефа, снимки он тоже сумел точно
подогнать, и сухую печать поставил в одном и том же месте, так что простой
заменой фотографии одна личность подменилась другой. Надо полагать, его
собственное удостоверение причиняло ему до этого немало неудобств.
- Очевидно.
- Итак, Ганеф мертв для человечества, а истинный Ганеф, хорошо
экипированный движимым имуществом убитого, начинает новую жизнь под чужой
личиной.
- Именно так и происходит.
- Да. И довольно долго: целых три десятилетия.
В сущности, Лоран, он прожил свою жизнь и ничего не потерял. Убийца
скостил ему лишь последние годы, которые тот наверняка коротал бы в
болезнях и старческой немощи. Один я остался внакладе. Как я ни разыскивал
этого негодяя все тридцать лет, но напасть на его след не сумел. И если
его все же удалось обнаружить, то чисто случайно. Судьбе было угодно,
чтобы мы свиделись в Мюнхене по прошествии тридцати лет. Сбылась моя
надежда, настало время предъявить ему иск.
Настало время и для очередной кружки пива - Бруннер то и дело
посматривает в сторону бара, уже освещенного лампами холодного дневного
света, и тихо бормочет:
- Пожалуй, я бы выпил еще кружечку... Подав знак кельнеру, я гляжу в
окно. На улице совсем стемнело, и, сидя у самого окна, мы можем привлечь
внимание какого-нибудь любопытного прохожего. Поняв мой взгляд, немец
машинально дергает занавеску.
- А что вы нам предложите на ужин, дорогой? - спрашивает он у гарсона,
когда тот приносит пиво.
Оказывается, к ужину здесь могут предложить прорву блюд. Меня уже
начинает мутить от этих стареющих людей, для которых вкусная еда
становится главным, если не единственным земным наслаждением. Но дело
требует жертв.
- Так вот, ходил я за ним по пятам, - продолжает немец свой рассказ,
когда кельнер удаляется. - И однажды вечером застукал его здесь. Другой,
может, не стал бы так делать, но я сделал. Позвонил, а когда он открыл, я
сказал ему самым естественным тоном. "Здорово, Ганеф. Я - Бруннер. Не
знаю, помните ли вы меня..." Оказалось, помнит, потому что попытался
хлопнуть дверью у меня перед носом, но я поставил на порог ботинок и
поспешил предупредить его: "Без глупостей, Ганеф. От объяснения вам в
любом случае не уйти. Так что пользуйтесь возможностью объясниться один на
один, чтоб не пришлось этим заниматься в полиции". Объяснение состоялось в
тот же вечер. И копии документов, которые я принес с собой, пригодились.
- Для вас эта встреча могла закончиться скверно, - говорю я. - Ганеф
наверняка был не один.
- Знаю. Не учите меня. И не воображайте, что я сунулся бы туда без
всяких предохранительных мер. Оригиналы оставались в надежных руках, и
Ганеф не дурак, он отлично понимал: стоит ему крикнуть "помогите!" - и все
тут же обрушится на его голову. Так что ему оставалось одно - принять мои
условия.
- А именно?
- О, это уже дела сугубо личного характера, Лоран. И должен еще раз вам
заметить, ваше любопытство не знает границ. Вам стоит подумать о личной
безопасности. Впрочем, нетрудно догадаться, что имеется в виду частичное
возмещение ущерба наличными. И чтобы не быть несправедливым к покойнику, я
должен признать: выплата была произведена точно в назначенный час. Сумма
довольно внушительная, но возмещение есть возмещение. И хотя это не было
оговорено заранее, я рассматривал эту сумму всего лишь как первый взнос.
Взнос, который должен был пойти на оплату виллы и на покрытие долгов. А
обеспечение старости? А содержание машины? А содержание Флоры? Субъекты
вроде вас не прочь при случае и раздеть ее, а вот одевать приходится
старому болвану Максу Бруннеру...
Эту тираду, исполненну...
