Агата Кристи. Скрюченный домишко
страница №4
...искомое. Это был мятый конверт с почтовой маркой, адресованный, как я
успел заметить, мистерам Греторексу и Ханбери.
- Прочитайте сами, если не верите мне.
Мой отец вскрыл конверт. Тавернер встал у него за плечом. Позже я
узнал, что в письме давались указания мистерам Греторексу и Ханбери
продать некоторое имущество старого мистера Леонидиса и на следующий день
прислать к последнему представителя их фирмы для получения инструкций,
касающихся помощи фирме по поставкам товаров.
- Мы выдадим вам расписку в получении этого документа, мистер
Леонидис, - сказал Тавернер.
Роджер взял расписку, поднялся и сказал:
- Это все? Теперь вы видите, как было дело?
- Мистер Леонидис дал вам это письмо, и затем вы ушли. Что вы делали
дальше? - спросил Тавернер.
- Я бросился к себе. Моя жена только что вернулась с работы. Я
рассказал ей о решении отца. О, как он был добр ко мне!.. Я... честное
слово... я едва соображал, что делаю...
- И как скоро после этого у вашего отца случился приступ?
- Сейчас, дайте подумать... где-то через полчаса или час. Прибежала
Бренда, страшно испуганная. Сказала, что отцу стало плохо... Я... я
бросился с ней к старику. Но все это я уже рассказывал вам.
- Во время вашего предыдущего визита на половину отца вы не заходили
в смежную с комнатой отца ванную?
- Вроде, нет. Нет... Точно, нет. А почему, собственно, вам пришло в
голову, что я...
Отец улыбнулся, встал и протянул Роджеру руку.
- Спасибо, мистер Леонидис. Вы очень помогли нам. Но вы должны были
рассказать нам все это раньше.
Дверь за Роджером закрылась. Я поднялся, подошел к столу отца и
заглянул в лежащее на нем письмо.
- Это может быть и фальшивка, - с надеждой произнес Тавернер.
- Может быть, - согласился отец. - Но я так не думаю. Похоже, мы
должны смириться с ситуацией. Старый Леонидис действительно собирался
вызволять сына из беды. И живой Аристид помог бы фирме по поставкам
быстрей и эффективней, чем это сделает сам Роджер после смерти отца -
особенно сейчас, когда обнаружилась пропажа завещания и точная сумма
унаследованных Роджером денег неизвестна. Последнее означает задержку дел
и дополнительные трудности. А банкротство вот-вот произойдет. Нет,
Тавернер, у Роджера Леонидиса и его жены не было причин желать смерти
старика... Напротив...
Отец резко смолк, потом повторил задумчиво, как если бы размышляя над
неожиданно пришедшей ему в голову мыслью:
- Напротив...
- О чем вы подумали, сэр? - поинтересовался Тавернер.
- Если бы Аристид Леонидис прожил еще хотя бы двадцать четыре часа,
дела Роджера были бы в полном порядке. Но старик умер внезапно, в течение
следующего часа.
- Хм. Вы думаете, кто-нибудь в доме желал
разорения Роджера? - спросил Тавернер. - Имел в этом
какой-то денежный интерес? Маловероятно.
- Каковы условия завещания? - спросил отец. - Кому же все-таки
достаются деньги старого Леонидиса?
Тавернер раздраженно запыхтел.
- Вы же знаете этих юристов. От них никогда не добьешься прямого
ответа. Согласно предыдущему завещанию, составленному после женитьбы на
Бренде, последней остаются те же сто тысяч; пятьдесят тысяч - мисс де
Хэвилэнд, а остальное делится пополам между Филипом и Роджером. Раз
последнее завещание не подписано, вероятно, в силу вступит старое. Но все
это не так просто. Во-первых, самим фактом составления нового завещания
старое аннулировано. Кроме того, существуют свидетели, видевшие, как
мистер Леонидис новое завещание подписывал. Представляете, какой шум
поднимется, если завещание не найдется? Тогда, вероятно, его вдове
достанется все или, по крайней мере, большая часть состояния.
- Значит, пропажа завещания, скорей всего, выгодна Бренде?
- Да. Если тут кроется какой-то обман, то логичнее всего
предположить, что в нем замешана Бренда. А тут явно кроется какой-то
обман, но будь я проклят, если могу понять, как все это удалось
провернуть!
Тогда я тоже никак не мог этого понять. Полагаю, все мы проявили
тогда невероятную тупость. И к тому же смотрели на дело совершенно не с
той стороны.
12
После ухода Тавернера наступило молчание, потом я спросил:
- Па, а какие они, эти убийцы?
Старик задумчиво посмотрел на меня. Мы с ним так хорошо понимали друг
друга, что он тут же догадался, какая именно мысль побудила меня задать
этот вопрос. И ответил очень серьезно:
- Да. Сейчас все это чрезвычайно важно для тебя... Ты столкнулся с
преступлением вплотную и уже не можешь оставаться просто сторонним
наблюдателем.
Я всегда по-дилетантски интересовался наиболее заметными делами,
которыми занимался уголовно-следственный отдел, но, как сказал отец,
оставался при этом сторонним наблюдателем. Но сейчас - и София поняла это
намного быстрее меня - от расследования убийства зависело очень многое в
моей жизни.
Старик продолжал:
- Не знаю, верно ли ты адресовал свой вопрос. Могу порекомендовать
тебе побеседовать на эту тему с парочкой занудных психиатров, работающих у
нас. У них наверняка на все припасен готовый ответ. Да и Тавернер может
снабдить тебя обширной информацией по этому вопросу. Но ты хочешь знать,
что думаю по этому поводу лично я, исходя из своего опыта общения с
преступниками?
- Вот именно, - благодарно сказал я.
- Какие бывают убийцы? Некоторые... - на лице отца появилась
меланхолическая улыбка, - ...некоторые из них - исключительно приятные
люди.
Наверное, вид у меня был несколько ошеломленный.
- О да, именно, - продолжал отец. - Приятные и вполне обыкновенные
люди - как ты, или я, или тот парень, с которым мы недавно беседовали,
Роджер Леонидис. Убийство, видишь ли, зачастую является преступлением
дилетанта. О гангстерских делах я не говорю. Нередко создается
впечатление, что эти приятные и вполне обыкновенные люди совершали
убийство почти случайно: просто вдруг оказывались в какой-то экстремальной
ситуации или что-то позарез им было нужно: деньги, женщины, например, - и
они убивали с целью заполучить желаемое. У них не срабатывал тормоз,
который срабатывает у большинства людей. Ребенок, как ты знаешь,
претворяет желание в действие без малейших угрызений совести. Он сердится
на своего котенка и говорит: "Я убью тебя", и бьет его по голове молотком.
А потом долго и страшно страдает от того, что котенок больше не шевелится.
Многие дети вытаскивают младших сестренок и братишек из колясок и топят их
- из чистой ревности. С возрастом они начинают понимать, что так поступать
нельзя: ведь за этим последует наказание. Еще позже они начинают
ч_у_в_с_т_в_о_в_а_т_ь_ с_е_р_д_ц_е_м_ невозможность таких поступков. Но
некоторые люди, подозреваю, так и остаются нравственно незрелыми. Умом они
понимают - убивать нельзя, но сердцем этого не чувствуют. В моей практике
не было ни одного убийцы, который бы по-настоящему раскаивался в
содеянном... Вероятно, это и есть Каинова печать. Убийцы стоят в стороне
от рода людского, они "другие"... Да, убивать нельзя - но эта заповедь не
для них: в их случае убийство было необходимо, жертва сама напросилась, в
этом единственный выход...
- Как ты думаешь, мог ли кто-нибудь убить старого Леонидиса просто из
ненависти?
- Из чистой ненависти? Нет, это маловероятно. - Отец взглянул на меня
с любопытством: - Под ненавистью ты, вероятно, имеешь в виду доведенную до
высшей степени неприязнь. Но существует еще ненависть - ревность, которая
развивается из любви и разочарования. Констанс Кент, по общему
утверждению, очень любила своего младшего брата, которого убила. Но
по-видимому, она хотела, чтобы предназначаемые ему любовь и нежность были
обращены только на нее. Думаю, люди гораздо чаще убивают тех, кого любят,
нежели тех, кого ненавидят. Потому что только те, кого любишь, могут
сделать твою жизнь по-настоящему невыносимой. Но всех этих рассуждений
тебе недостаточно, да? - продолжал отец. - - Ты хотел бы получить от меня
некий универсальный опознавательный знак, по которому смог бы безошибочно
узнать убийцу среди явно нормальных и приятных людей?
- Точно.
- Можно ли здесь найти какой-нибудь общий знаменатель? Интересно... -
Отец на секунду задумался. - А знаешь, если общий знаменатель и есть, то я
склонен считать - это тщеславие.
- Тщеславие?
- Да, я никогда не встречал убийцы, который не был бы тщеславен... В
девяти случаях из десяти именно тщеславие и ведет преступника к гибели.
Убийца может бояться разоблачения, но при этом он страшно гордится собой и
не может удержаться от хвастовства... И при этом он считает себя слишком
умным, чтобы попасться на этом. - Отец помолчал и добавил: - Убийце очень
хочется _г_о_в_о_р_и_т_ь_.
- Говорить?
- Да. Понимаешь, совершив злодеяние, убийца чувствует себя бесконечно
одиноким. Ему хочется поделиться с кем-нибудь своей тайной - но это
невозможно. А раз так - ему приходится довольствоваться общими разговорами
об убийстве: всесторонне обсуждать его, выдвигать различные версии... На
твоем месте, Чарлз, я бы искал именно такого человека. Поезжай снова к
Леонидисам, поболтайся среди них, разговори каждого в отдельности.
Конечно, это не так просто. Виновные или нет, они будут рады случаю
поговорить с посторонним человеком, которому могут сказать многое из того,
что не могут сказать друг другу. Но возможно, ты уловишь разницу. Человек,
которому есть что скрывать, не позволит себе говорить в с е. Ребята из
разведки знали это во время войны. Если тебя взяли в плен, ты можешь
назвать свое имя, звание, номер своей части, но _н_и_ч_е_г_о_ б_о_л_ь_ш_е.
Люди, пытающиеся дать дополнительную ложную информацию, почти всегда
выдавали себя. Заставь Леонидисов говорить, Чарлз, и следи внимательно:
кто-то обмолвившись, может выдать себя.
Я передал отцу слова Софии о жестокости - о разных видах жестокости в
этой семье. Отец заинтересовался.
- Да, - сказал он, - твоя девушка это верно подметила. В большинстве
семей есть какой-то изъян, какая-то трещина в броне. Большинство людей
может справиться с одной слабостью, но с двумя и разного рода справиться,
как правило, не может. Интересная штука - наследственность! Возьмем, к
примеру, жестокость де Хэвилэндов - и качество, которое можно назвать
"нещепетильностью", свойственное Леонидисам. С де Хэвилэндами все в
порядке, потому что они щепетильны, а с Леонидисами все в порядке, потому
что пусть они и нещепетильны, но зато очень добры. Но вот появляется
потомок, который наследует оба эти качества: жестокость и неразборчивость
в средствах... Чуешь, куда я клоню?
Я уже думал об этом, только не этими словами. Отец продолжал:
- Но не буду морочить тебе голову вопросами наследственности. Все это
не так легко и просто. Нет, мой мальчик, тебе следует отправиться в
Суинли-Дин и _з_а_с_т_а_в_и_т_ь_ и_х_ г_о_в_о_р_и_т_ь_. Твоя София права в
одном: и тебе, и ей нужна только правда. Ты должен _д_о_к_о_п_а_т_ь_с_я
д_о_ и_с_т_и_н_ы_.
- И повнимательней с ребенком, - добавил отец, когда я уже выходил из
кабинета.
- С Джозефиной? Ты имеешь в виду не посвящать ее в свои планы?
- Нет, не это. Я имею в виду - присматривай за ней. Мы не хотим,
чтобы с ней что-нибудь случилось.
Я молча уставилась на отца.
- Ну-ну, Чарлз. Один из живущих в этом доме - хладнокровный убийца. А
маленькая Джозефина, похоже, знает о происходящих в семействе событиях
лучше всех. Она, безусловно, была осведомлена о делах Роджера - пусть ее
вывод о растрате и оказался ошибочным. Но ее показания по поводу
подслушанного абсолютно соответствуют истине. Да-да. Показания ребенка -
всегда самые надежные показания. Им всегда можно доверять. Не в суде,
конечно. Дети терпеть не могут прямых вопросов, они начинают мямлить или
глядят тупыми глазами и говорят, что ничего не знают. Лучше всего, когда
они похваляются, как похвалялась вчера перед тобой эта девочка. И таким
образом из нее можно вытянуть очень многое. Главное - не задавать ей
никаких вопросов. Притворись, что ты уверен в полной ее неосведомленности
в домашних делах. Это раззадорит ее.
Отец помолчал и добавил:
- Но присматривай за ней. Она может знать несколько больше, чем
требуется для полной ее безопасности.
13
Я отправился в "кривой домишко" (так я мысленно окрестил особняк
Леонидисов) с легким чувством вины. Хоть я и рассказал инспектору
Тавернеру о показаниях Джозефины относительно Роджера, но умолчал о ее
заявлении насчет того, что Бренда и Лоуренс Браун состоят в любовной
переписке.
Я пытался убедить себя: это чистой воды выдумка, верить которой нет
никаких оснований. Но в действительности я просто чувствовал странное
нежелание помогать сбору дополнительных улик против Бренды Леонидис. Мне
было жаль бедную женщину, окруженную решительно настроенными против нее
людьми. Если эти письма и существуют, несомненно Тавернер со своими
мирмидонами их рано или поздно найдет. Мне же не нравилась роль человека,
бросающего очередное подозрение на оказавшуюся в трудном положении
женщину. Более того, она ведь торжественно поклялась мне: между ней и
Лоуренсом ничего такого нет, и я был склонен больше верить ей, чем этому
зловредному гномику Джозефине. И разве Бренда сама не сказала, что у
Джозефины очень даже "все дома".
Я вспомнил умное выражение круглых блестящих глазок девочки и отогнал
прочь неприятную мысль о том, что у Джозефины очень даже "все дома".
Я позвонил Софии и спросил, можно ли мне снова прийти к ним.
- Пожалуйста, Чарлз.
- Как у вас дела?
- Не знаю. Вроде все в порядке. Полицейские продолжают осматривать
дом. Чего они ищут?
- Понятия не имею.
- Мы все начинаем нервничать. Приезжай поскорей. Я просто сойду с
ума, если не поговорю с кем-нибудь.
Я сказал, что выхожу немедленно. Когда я подъехал к парадному входу
дома, вокруг никого не было видно. Я заплатил таксисту, и машина уехала. Я
заколебался, соображая, позвонить ли мне или войти без звонка. Дверь была
открыта.
В это время за моей спиной раздался легкий шум. Я резко обернулся. В
проеме живой изгороди стояла Джозефина и пристально смотрела на меня: лицо
девочки было частично скрыто огромным яблоком.
Встретившись со мной взглядом, она отвернулась.
- Привет, Джозефина.
Ничего не ответив, девочка исчезла за изгородью. Я пересек дорожку и
последовал за ней. Она сидела на неудобной деревянной скамье декоративного
пруда, болтая ногами и сосредоточенно вгрызаясь в яблоко, поверх
сферической розовой поверхности которого ее глаза наблюдали за мной мрачно
и как будто враждебно.
- Я снова приехал, Джозефина, - сказал я.
Это было никудышное начало, но молчание Джозефины и ее немигающий
взгляд несколько обескуражили меня.
Продемонстрировав великолепное стратегическое чутье, девочка
продолжала молчать.
- Вкусное яблоко? - спросил я.
На этот раз Джозефина решила снизойти до ответа. Последний состоял из
одного слова:
- Червивое.
- Жаль, - сказал я. - Я не люблю червивые яблоки.
- Никто не любит, - презрительно заметила Джозефина.
- Почему ты не ответила мне, когда я поздоровался?
- Не хотела.
- Почему?
Джозефина отняла яблоко от лица, дабы обеспечить большую четкость
произношения.
- Вы пошли и нафискалили полиции.
- О! - Я несколько растерялся. - Ты имеешь в виду... о...
- О дяде Роджере.
- Но, Джозефина, уже все в порядке - поспешно заверил я ее. - Все в
полном порядке. Полицейские знают, что он не сделал ничего плохого...
Джозефина метнула на меня злобный взгляд.
- Как вы глупы!
- Но почему?
- Я беспокоюсь вовсе не о дяде Роджере. Просто следственную работу
нельзя вести таким образом. Разве вы не знаете, что полицейским
н_и_ч_е_г_о_ нельзя рассказывать до самого последнего момента?
- О, понимаю, - сказал я. - Я виноват. Я действительно очень виноват.
- Естественно. - И добавила укоризненно: - А я вам верила.
Я сказал, что виноват, в третий раз, и Джозефина как будто немного
смягчилась. Она энергично куснула яблоко еще пару раз.
- Но полиция все равно выяснила бы это обстоятельство, - сказал я. -
Ты... я... мы не смогли бы долго держать его в секрете.
- Вы имеете в виду скорое банкротство его фирмы?
Как всегда, Джозефина была прекрасно информирована.
- Да, думаю, дело кончится именно банкротством.
- Сегодня вечером состоится семейный совет по этому поводу, -
сообщила Джозефина. - На нем будут присутствовать папа, мама, дядя Роджер
и тетя Эдит. Тетя Эдит собирается отдать дяде Роджеру свои деньги -
правда, она еще не получила наследства. А папа вряд ли станет помогать. Он
говорит, если Роджер попал в переплет, то винить должен только себя
самого. А мама и слышать не желает ни о какой помощи Роджеру, так как
хочет, чтобы папа вложил деньги в ее "Эдит Томпсон". Вы знаете что-нибудь
про Эдит Томпсон? Она была замужем, но не любила своего мужа, а любила
молодого человека по имени Байуотерс, который однажды увязался за этим
мужем после спектакля и ударил его ножом в спину.
Я еще раз подивился необычной направленности интересов и полноте
познаний маленькой Джозефины, а также драматическому чутью, которое
позволяло ей изложить все волнующие факты истории буквально в двух словах.
- На словах-то все гладко получается, - сказала Джозефина. - Но
думаю, спектакль провалится, как и "Иезавель". - Девочка вздохнула. -
Интересно все-таки знать, почему псы не съели кисти ее рук.
- Джозефина, - сказал я. - Ты говорила, что знаешь почти наверняка,
кто является убийцей?
- Ну.
- И кто же?
Джозефина одарила меня презрительным взглядом.
- Понимаю, - сказал я. - В самый последний момент? И даже если я
пообещаю ничего не говорить инспектору Тавернеру?
- Мне нужно собрать еще некоторые улики, - сказала Джозефина. - И в
любом случае, - добавила она, швыряя огрызок яблока в пруд, - _в_а_м_ я не
скажу. Если вы вообще тянете в этой истории на какую-то роль - то только
на роль Ватсона.
Я проглотил это оскорбление.
- О'кей, - сказал я. - Я Ватсон. Но даже Ватсону предоставлялись
исходные данные.
- Чего-чего? - Факты. А он из них выводил разные ошибочные
заключения. Несколько мгновений Джозефина боролась с соблазном. Потом
отрицательно потрясла головой:
- Нет. - И добавила: - И вообще, я не особо увлекаюсь Шерлоком
Холмсом. Он ужасно устарел. Представляете, в то время ездили в кэбах?
- А что эти письма? - спросил я.
- Какие письма?
- Письма, которые, как ты говорила, Лоуренс Браун и Бренда пишут друг
другу.
- Я это придумала, - сказала Джозефина.
- Я тебе не верю.
- Да. Придумала. Я часто придумываю всякую всячину. Развлекаюсь таким
образом.
Я уставился на нее. Она уставилась на меня.
- Послушай, Джозефина. У меня есть один знакомый, который работает в
Британском музее. Он знает все-все про Библию. Если я у него узнаю, почему
собаки не съели кисти рук Иезавели, ты расскажешь мне о письмах?
На этот раз Джозефина заколебалась по-настоящему.
Где-то поблизости громко треснула сухая ветка. Наконец Джозефина
решительно произнесла:
- Нет, не расскажу.
Я вынужден был смириться с поражением. Несколько запоздало я вспомнил
совет отца.
- Ну ладно, - сказал я. - Все это всего лишь игра. Конечно, ты просто
ничего не знаешь.
Джозефина яростно сверкнула на меня глазами, но не поддалась
искушению.
Я поднялся со скамейки.
- Мне надо идти искать Софию. Пойдем.
- Я останусь здесь, - сказала Джозефина.
- Нет, не останешься. Ты пойдешь со мной.
Я бесцеремонно поднял ее и поставил на ноги. Девочка, казалось,
удивилась и хотела было запротестовать, но сдержалась - отчасти,
несомненно, потому, что была не прочь понаблюдать за реакцией домашних на
мое появление.
В тот момент я и сам не смог бы объяснить, почему настаиваю на том,
чтобы Джозефина непременно пошла со мной. Я понял это только когда мы уже
входили в дом.
Меня насторожил резкий треск сухой ветки.
14
Из большой гостиной доносился приглушенный шум голосов. Я
поколебался, но прошел мимо и, повинуясь какому-то импульсу, открыл дверь,
ведущую на половину слуг, и оказался в темном коридоре. Внезапно одна из
выходящих в коридор дверей распахнулась, и в освещенном проеме появилась
полная пожилая женщина в белоснежном накрахмаленном фартуке. При виде нее
у меня сразу же возникло чувство покоя и уверенности, какое всегда
возникает в присутствии старой доброй няни. Мне тридцать пять, но внезапно
я ощутил себя четырехлетним мальчиком, надежно защищенным от всех невзгод.
Нэнни никогда раньше меня не видела, но сразу же сказала:
- Это мистер Чарлз, не так ли? Заходите на кухню, я угощу вас чайком.
Кухня была просторная, светлая, с веселыми занавесками на окнах. Я
сел за стоящий посередине стол, и Нэнни поставила передо мной чашку чая и
блюдечко с двумя пирожными. Больше чем когда-либо в жизни я почувствовал
себя маленьким ребенком в уютной детской. Здесь царили доброта и
спокойствие - и страх темноты и ночные ужасы оставили меня.
- Мисс София очень обрадуется вашему приходу, - сказала Нэнни. - Она
чересчур возбуждена сегодня. - И добавила осуждающе: - Все они чересчур
возбуждены.
Я оглянулся через плечо:
- А где Джозефина? Она вошла в дом вместе со мной.
Няня неодобрительно поцокала языком.
- Вечно подслушивает под дверями и что-то записывает в этот дурацкий
блокнот, который постоянно таскает с собой. Ей бы ходить в школу да играть
со своими ровесниками. Я это говорила мисс Эдит, и она согласилась со
мной, но хозяин решил, что девочку лучше держать дома.
- Наверное, он очень любит ее, - сказал я.
- Да, сэр. Он очень любил их всех.
Я несколько удивился тому обстоятельству, что чувства Филипа к своим
отпрыскам так определенно относятся к прошедшему времени. Нэнни увидела
выражение моего лица и, чуть покраснев, пояснила:
- Когда я говорю "хозяин", я имею в виду старого мистера Леонидиса.
Прежде чем я успел ей ответить, дверь распахнулась и в кухню вошла
София.
- О, Чарлз... - выдохнула она и потом быстро проговорила: - Нэнни,
как я рада, что он пришел!
- Знаю, золотко.
Нэнни нагрузила поднос кастрюлями и сковородками и отправилась в
судомойную. Когда дверь за ней закрылась, я встал из-за стола, подошел к
Софии, обнял ее за плечи и притянул к себе.
- Милая, - сказал я. - Ты вся дрожишь. В чем дело?
- Мне страшно, Чарлз. Страшно.
- Я люблю тебя, - сказал я. - Если бы только я мог забрать тебя
отсюда...
София отстранилась и покачала головой:
- Нет, это невозможно. Мы должны пройти через все это. Но, Чарлз, как
тяжело знать наверняка, что... кто-то в этом доме... кто-то, с кем я
вижусь и разговариваю каждый день, является хладнокровным расчетливым
убийцей...
Я ничего не мог ответить на это. Такая девушка, как София, не
нуждается в пустых, ничего не значащих словах утешения.
- Если бы только _з_н_а_т_ь_... - прошептала она. - - Больше всего
меня пугает, что мы можем не узнать _н_и_к_о_г_д_а_...
Да, это действительно было страшно представить... И действительно
существовала возможность так никогда и не узнать имени убийцы.
И тут я вспомнил, что хотел задать Софии один вопрос на интересующую
меня тему.
- Скажи, София, а кто в доме знал об этих глазных каплях, об эзерине?
То есть, первое, что они у дедушки есть и, второе, что они смертельно
ядовиты?
- Понимаю, куда ты клонишь. Но это бесполезно. Об этом знали все.
- Да, конечно, вообще знали все... Но конкретно...
- Мы все знали конкретно. Как-то мы пили кофе у дедушки всей семьей.
Он любил, когда вся семья собиралась вокруг него. Вдруг у него заболели
глаза, и Бренда достала эзерин, чтобы закапать дедушке. А Джозефина,
которая всегда и по любому поводу задает вопросы, спросила: "Почему на
этикетке написано "Только для наружного употребления?" А дедушка улыбнулся
и ответил: "Если бы Бренда по ошибке ввела мне в вену вместо инсулина
эзерин, пожалуй, я бы задохнулся от негодования, порядком посинел и затем
умер, потому что, видишь ли, у меня не очень сильное сердце." - "О-о..." -
сказала Джозефина, а дедушка продолжал: "Так что мы должны внимательно
следить за тем, чтобы Бренда не перепутала лекарства и не сделала мне
инъекцию эзерина вместо инсулина". - София помолчала и закончила: - Мы все
это слышали, понимаешь? Мы все это слышали!
Я понимал. Если до сих пор у меня еще оставалась слабая надежда, что
убийца должен был обладать какими-то специальными знаниями, то теперь
оказалось: старый Леонидис самолично подсказал убийце план действий.
Преступнику не нужно было ничего придумывать - простой и легкий способ
умерщвления предложила ему сама жертва.
Я глубоко вздохнул. Прочитав мои мысли, София сказала:
- Да, это ужасно.
- Знаешь, София, - медленно проговорил я, - я понял одну вещь.
- Какую?
- Ты права: Бренда этого сделать не могла. Она не могла убить старика
именно этим способом... после его слов, которые вы все слышали... и все
прекрасно помните...
- Не знаю. Бренда довольно глупа в некоторых отношениях.
София отошла от меня.
- Тебе не хочется, чтобы это оказалась Бренда, да?
Что я мог ответить на этот вопрос? Я не мог, просто не мог заявить:
"Нет. Я надеюсь, убийцей окажется Бренда".
Почему? Не знаю, просто я видел: Бренда осталась совсем одна против
враждебно настроенной могущественной семьи Леонидисов. Было ли это
рыцарством? Жалостью к слабому, к беззащитному? Я вспомнил, как Бренда
сидела на тахте в своем дорогом траурном платье. Вспомнил нотки
безнадежности в ее голосе и выражение страха в глазах.
Тут очень кстати вернулась Нэнни и, не знаю, каким образом, сразу же
почувствовала возникшую между мной и Софией напряженность.
- Все только и говорят, об убийствах и тому подобном, -
неодобрительно заворчала она. - Забудьте об этом, вот мой вам совет. Вас
это дело совершенно не касается.
- О, Нэнни... разве ты не понимаешь, в этом доме живет убийца...
- Чепуха, мисс София. Просто не знаю, что с вами делать. Разве
передняя дверь не открыта все время? Да все двери в доме открыты...
Свободный вход любым ворам и грабителям.
- Но ведь это не мог быть грабитель, ведь ничего не украдено! И
вообще, зачем грабителю отравлять дедушку?!
- Я не сказала, что это был грабитель, мисс София. Я только сказала:
все двери в доме всегда открыты. В дом легко мог войти любой человек. Я
лично считаю - это дело рук коммунистов. - Нэнни покивала с
удовлетворенным видом.
- Но чего ради коммунистам убивать бедного дедушку?
- Ну... за всеми темными делами стоят коммунисты. А если и не
коммунисты, то по крайней мере нечестивые католики. Блудница Вавилонская -
вот кто они такие. И с видом человека, сказавшего свое последнее и
решительное слово, Нэнни снова отправилась в судомойную.
Мы с Софией рассмеялись.
- Старый добрый протестант, - заметил я.
- Да. Слушай, Чарлз, пойдем в гостиную. Там что-то вроде семейного
совета. Вообще-то мы намечали его на вечер, но решили начать пораньше.
- Наверное, мне не стоит влезать в ваши дела?
- Если ты собираешься когда-нибудь стать членом нашей семьи, тебе
лучше заблаговременно познакомиться с ней поближе.
- А что обсуждается сегодня на семейном совете?
- Дела дяди Роджера. Кажется, ты в курсе его неприятностей. Но как ты
мог подумать, что он убил дедушку? Дядя Роджер просто обожал его!
- Я подозревал не Роджера, а Клеменси.
- Только потому, что я сама подкинула тебе эту мысль. Думаю, Клеменси
совершенно не расстроится, если Роджер потеряет все деньги. Скорей всего,
она даже будет довольна этим. У нее странная страсть н е иметь лишних
денег. Пойдем.
Когда мы с Софией вошли в гостиную, громкие голоса сразу смолкли. Все
посмотрели на нас.
Вся семья была в сборе. Филип сидел у окна в большом, обтянутом
малиновой парчой кресле. Его красивое лицо напоминало холодную суровую
маску. Он походил на судью, готового огласить приговор. Роджер пристроился
на пуфике у камина. Видимо, продолжительное время он нервно ерошил волосы,
и сейчас они стояли дыбом по всей голове. Левая штанина у него задралась,
галстук сдвинулся набок. Великан тяжело дышал, лицо его раскраснелось.
Рядом с мужем сидела Клеменси - ее миниатюрная фигура буквально утопала в
огромном глубоком кресле. Отвернув лицо в сторону от остальных
присутствующих, она бесстрастным взглядом изучала обшитые деревом стены.
Эдит, прямая как палка, восседала на дедушкином кресле и, плотно сжав рот,
с невероятной скоростью орудовала вязальными спицами. Самыми
привлекательными фигурами в гостиной были Магда и Юстас, будто сошедшие с
портрета Гейнсборо. Мать и сын расположились на диване - смуглый красивый
подросток с мрачным взглядом и около него, небрежно бросив руку на спинку
дивана, Магда, герцогиня из замка "Три фронтона", в изысканном темном
халате, из-под полы которого была аккуратно выставлена маленькая ножка в
парчовой туфельке.
Филип нахмурился.
- София, - сказал он, - извини, но мы обсуждаем внутрисемейные дела.
Мисс де Хэвилэнд звякнула спицами. Я приготовился извиниться и выйти,
но София опередила меня.
- Мы с Чарлзом, - сказала она звонким решительным голосом, -
собираемся пожениться. Я хочу, чтобы мой жених присутствовал на семейном
совете.
- А почему бы и нет? - вскричал Роджер, порывисто вскакивая с пуфика.
- Я повторяю, Филип, в этом деле нет ничего секретного! Завтра-послезавтра
об этом узнает весь мир. И в любом случае, мой мальчик, - Роджер подошел
ко мне и дружески положил руку на мое плечо, - в ы все равно уже все
знаете. Вы же присутствовали при моем утреннем разговоре с полицейскими в
Скотленд-Ярде.
- Расскажите! Расскажите же мне! - воскликнула Магда, подаваясь
вперед. - Какая в Скотленд-Ярде обстановка? Это так интересно! В кабинетах
там стулья или кресла? Какие занавески на окнах? Никаких цветов, наверное?
Диктофоны на столах?
- Угомонись, мама, - сказала София. - Ты же велела Джону Вавасуру
выбросить из пьесы сцену в Скотленд-Ярде, посчитав ее малодинамичной и
неубедительной.
- Да, она сводит пьесу к дешевому детективу, - согласилась Магда. - В
то время как "Эдит Томпсон" - это психологическая драма или
психологический триллер... Какое из определений звучит лучше?
- Вы были в полиции сегодня утром? - резко спросил Филип. - Зачем?
Ах, да... ваш отец...
Он нахмурился, и я еще более отчетливо понял, что мое присутствие
здесь крайне нежелательно, но София крепко держала меня за руку.
Клеменси пододвинула мне стул:
- Присаживайтесь.
Я благодарно взглянул на нее и воспользовался предложением.
- Можете говорить, что хотите, - сказала мисс де Хэвилэнд, очевидно
продолжая прерванный разговор, - но мы должны уважать желания Аристида.
Как только все формальности с завещанием будут улажены, я тут же отдам
тебе все свои деньги, Роджер.
Роджер яростно дернул себя за волосы.
- Нет, тетя Эдит! Н е т! - выкрикнул он.
- Мне хотелось бы произнести те же слова, - заговорил Филип, - но
нужно принять во внимание все факторы...
- Старина Фил, неужели тебе непонятно? Я не собираюсь ни у кого брать
ни полпенни.
- Конечно, ему непонятно, - резко заметила Клеменси.
- В любом случае, Эдит, - сказала Магда, - когда все формальности с
завещанием будут улажены, у Роджера появится собственный капитал.
- Но ведь эти формальности вряд ли будут улажены к нужному сроку, -
подал голос Юстас.
- Ты не можешь судить об этом, Юстас, - отрезал Филип.
- Мальчик абсолютно прав! - воскликнул Роджер. - Он попал в самую
точку! Ничто уже не в силах предотвратить банкротства. Ничто!
В голосе его как будто слышалось облегчение.
- Так что здесь и обсуждать нечего, - добавила Клеменси.
- Так или иначе, все эти разговоры не имеют никакого значения, -
сказал Роджер.
- А я считаю, все эти разговоры имеют очень даже большое значение. -
Филип поджал губы.
- Нет! - воскликнул Роджер. - Н е т! Что может иметь значение по
сравнению со смертью отца?! Папа _у_м_е_р_! А мы сидим здесь и обсуждаем
какие-то денежные дела. Бледные щеки Филипа чуть порозовели.
- Мы просто пытаемся как-то помочь тебе, - холодно заметил он.
- Я знаю, Фил. Знаю, старина. Но ничего уже нельзя поделать, и нужно
смириться с этим.
- Пожалуй, я все-таки _м_о_г_у_ собрать некоторую сумму. Правда, цены
на недвижимость упали в последнее время и часть капитала я просто не имею
права трогать - деньги Магды и тому подобное... но...
- Конечно, тебе не набрать достаточную сумму, дорогой, - быстро
вмешалась Магда. - Смешно даже пытаться... И это было бы непорядочно по
отношению к нашим детям.
- Говорю же вам, я ни у кого ничего не прошу! - завопил Роджер. - Я
уже _о_х_р_и_п_, повторяя вам одно и то же. Меня абсолютно устраивает
существующее положение вещей.
- Это вопрос престижа, - сказал Филип. - И отца, и нашего.
- Это было не семейное предприятие. Концерном владел я
е_д_и_н_о_л_и_ч_н_о_.
- Да, - Филип холодно посмотрел на брата. - Концерном владел ты
единолично.
Эдит де Хэвилэнд встала.
- Полагаю, мы достаточно подробно обсудили эту тему. Железные нотки в
ее властном голосе всегда оказывали свое действие. Филип и Магда
поднялись. Юстас неторопливо направился к двери, и я впервые обратил
внимание на некоторую скованность его походки. Мальчик не то чтобы
прихрамывал, но передвигался неровными, скачущими шагами.
Роджер взял Филипа под руку: Спасибо, Фил, за предложение помощи! - И
братья вышли вместе.
- Дурацкая нервотрепка! - пробормотала Магда, удаляясь вслед за ними.
София сказала, что должна распорядиться насчет моей комнаты, и ушла
тоже.
Эдит де Хэвилэнд поднялась с места, складывая свое вязание. Старая
леди посмотрела на меня, и мне показалось, она хочет заговорить со мной.
Ее взгляд был почти умоляющим. Но потом тетя Эдит вдруг передумала,
вздохнула и вышла из комнаты вслед за остальными.
Клеменси подошла к окну и стояла там, глядя в сад. Я приблизился и
стал рядом с ней. Она чуть повернула голову в мою сторону.
- Слава Богу, все кончено, - произнесла Клеменси и, помолчав,
добавила с отвращением: - Какая все-таки нелепая комната!
- Вам не нравится?
- Я здесь задыхаюсь. Здесь всегда стоит запах полумертвых цветов и
пыли.
Наверное, Клеменси была не вполне справедлива к этой комнате, но я
понял, что она имеет в виду. Все дело определенно заключалось в
особенности интерьера.
Это была комната истинной женщины: экзотичная, кокетливо-нарядная,
надежно укрытая от порывов холодного ветра. Мужчина здесь не мог бы
чувствовать себя в своей тарелке. Среди этих пышных декораций невозможно
было расслабиться, читать газеты и курить трубку, беззаботно вытянув ноги.
Тем не менее я предпочел бы гостиную Магды пустым холодным комнатам
Клеменси наверху. То есть я вообще отдавал предпочтение роскошному будуару
перед анатомическим театром.
- Это же просто сцена с декорациями, - продолжала Клеменси,
оборачиваясь. - Подходящий интерьерчик для разыгрывания сцен в духе Магды
Леонидис. - Клеменси взглянула на меня: - Вы же, наверное, поняли, что
здесь сейчас происходило? Акт второй. Семейный совет. Его организовала
Магда без всякой в том необходимости. Говорить было не о чем, и нечего
было обсуждать. Постановка закончена.
В ее голосе не слышалось печали - скорей удовлетворение. Клеменси
поймала мой взгляд.
- О, неужели вы не поняли? - нетерпеливо спросила она. - Мы с мужем
с_в_о_б_о_д_н_ы_ - наконец-то свободны! Неужели вы не поняли: долгие годы
Роджер был несчастен - совершенно _н_е_с_ч_а_с_т_е_н_?! Его никогда не
тянуло к бизнесу. Он любит лошадей, коров и бесхитростную деревенскую
жизнь. Но он обожал своего отца - они все его обожали. Вот что неладно в
этом доме: слишком уж тут сильно чувство семьи. Не хочу сказать, будто
старик был тираном, который терзал и запугивал своих детей. Вовсе нет. Он
дал им деньги и свободу. Но он был им предан всей душой. А они были
преданы ему.
- Разве это плохо?
- Думаю, да. Когда дети вырастают, родители должны отойти в сторону,
вычеркнуть себя из их жизней, _з_а_с_т_а_в_и_т_ь_ их забыть себя.
- Заставить? Довольно крутая мера, вы не находите? Разве принуждение
не одинаково неприемлемо в любой форме?
- И если он не смог стать для своих детей _т_а_к_о_й_ личностью...
- Но ведь он _б_ы_л_ личностью, - заметил я.
- Да. И слишком сильной для Роджера. Роджер преклонялся перед отцом,
выполнял все его прихоти. Он хотел быть достойным сыном своего
замечательного отца. И не мог. Мистер Леонидис передал ему свою радость и
гордость - фирму по поставкам. И Роджер отчаянно пытался не ударить в
грязь лицом. Но у него нет никаких способностей к предпринимательству. В
деловых вопросах Роджер - скажем прямо! - просто дурак. И это разбивало
его сердце. Долгие годы бедняга страдал, видя, как дела фирмы неуклонно
катятся под гору, из кожи лез вон, пытаясь поправить положение. Он
постоянно носился с какими-то "блестящими" идеями и проектами, которые
всегда с треском проваливались... Это ужасно - из года в год осознавать
себя неудачником. Вы не представляете себе, как Роджер был несчастен все
это время! А я очень даже хорошо представляю. - Клеменси снова повернулась
ко мне: - И вы действительно могли предположить, что Роджер убил отца
из-за денег?! Ведь это просто... просто нелепо!
- Теперь я это понимаю, - смущенно признался я.
- Когда Роджер узнал, что фирма находится на грани банкротства, он
впервые за долгое время вздохнул облегченно. Да-да! Его волновала
единственно реакция отца - и больше ничего. И он с радостью и надеждой
глядел в наше с ним будущее. - Лицо женщины дрогнуло, и голос ее
смягчился.
- И куда вы собирались ехать?
- На Барбадос. Там недавно умерла моя дальняя родственница. Она
оставила мне крохотное поместье - о, действительно крохотное! Но по
крайней мере есть куда ехать. Пусть мы жили бы очень бедно, но
зарабатывать себе на хлеб мы всегда сумели бы. И там мы были бы одни,
вдали от всех Леонидисов... - Она вздохнула. - Роджер смешной. Он всю
жизнь беспокоится о том, что мне не хватает денег. Наверное,
леонидисовское отношение к богатству слишком глубоко засело в его
сознании. Мы с моим первым мужем жили очень бедно, и Роджер считает, что я
благородно приносила себя в жертву! И он не понимает - именно тогда я и
была счастлива, по-настоящему счастлива! И все же... я никогда не любила
Ричарда так сильно, как люблю Роджера.
Глаза Клеменси были полузакрыты. Я почти физически ощущал силу ее
сдержанной страсти.
Наконец она открыла глаза и посмотрела на меня:
- Так что, вы видите, я никогда никого не стала бы убивать из-за
денег. Я _н_е _л_ю_б_л_ю_ деньги.
И она имела ввиду именно то, что говорила. Клеменси Леонидис
относилась к тем редким людям, для которых деньги ничего не значат,
которые не любят роскошь, предпочитают ей суровую простоту обстановки и
подозрительно относятся ко всякого рода приобретениям.
Но все же для многих деньги хоть и не имеют ценности сами по себе, но
важны как средство, дающее силу и власть.
- Вы можете не желать денег для себя, - осторожно сказал я. - Но ведь
их можно вложить в важные и интересные предприятия - например, в научные
исследования.
Мне казалось, Клеменси должна быть фанатически предана науке, но она
ответила:
- Не думаю, что вложения капитала в науку приносят особую пользу.
Стоящие открытия обычно делаются по вдохновению энтузиастами, преданными
идее людьми. Дорогое оборудование и тщательная подготовка к экспериментам
не так эффективны, как вы полагаете. Вложенные в науку деньги попадают,
как правило, не в те руки.
- Вам не жаль будет бросать работу? Вы ведь не передумали ехать на
Барбадос?
- О, конечно, мы отправимся туда, как только полиция позволит нам это
сделать. Нет. Мне совсем не жаль бросать работу. Я ненавижу бездействие,
но на Барбадосе это мне не грозит. - И она добавила с тревогой: - О,
скорей бы все утряслось, чтобы мы могли спокойно уехать отсюда!
- Клеменси, а у вас есть какие-нибудь подозрения насчет личности
убийцы? - спросил я. - У вас наверняка должны быть какие-то догадки.
Клеменси искоса бросила на меня странный взгляд. Ее голос разом
потерял былую непринужденность и зазвучал напряженно и резко:
- Строить догадки - антинаучно. В данной ситуации ясно одно: самыми
очевидными подозреваемыми являются Бренда и Лоуренс.
- Значит, вы думаете, это их рук дело?
Клеменси пожала плечами.
Несколько мгновений мы стояли молча, словно прислушиваясь к чему-то,
потом Клеменси повернулась и вышла из гостиной, столкнувшись в дверях с
мисс де Хэвилэнд.
Эдит решительно направилась ко мне:
- Я бы хотела поговорить с вами.
В моей памяти всплыли слова отца. Было ли это?..
Но Эдит де Хэвилэнд продолжала:
- Надеюсь, у вас не сложилось ложного впечатления о Филипе. Его
бывает довольно трудно понять иногда. Он может показаться скрытным и
холодным, но это совсем не так. Просто такая манера поведения. И Филип
ничего не может с этим поделать.
- Да я и не думал... - начал было я.
Но старая леди не дала мне вставить слово.
- И сейчас... в этой истории с Роджером. Филип вовсе не скуп. Деньги
никогда не имели для него никакого значения. И он очень милый... и всегда
был очень милым... Просто его надо понять.
Я смотрел на старую леди, всем своим видом показывая, что я как раз и
есть тот, кто хочет его понять. Эдит де Хэвилэнд продолжала:
- Частично все происходит из-за того, что Филип - второй ребенок в
семье. Второму ребенку часто приходится трудней, чем первенцу. Понимаете,
Филип обожал отца. Конечно, все дети обожали Аристида, и он отвечал им
взаимностью. Но Роджером он особенно гордился и восхищался, потому что это
был старший сын - - и первый ребенок. И думаю, Филип всегда ощущал
предпочтение, отдаваемое старшему брату. Он замкнулся в себе. Погрузился в
книги, в историю и прочие занятия, не имеющие ничего общего с
повседневностью. Наверное, он страдал... Дети всегда страдают...
Старая леди помолчала и снова заговорила:
- В общем, я хочу сказать, Филип всегда страшно ревновал отца к
Роджеру. И едва ли сам осознавал это. И вряд ли банкротство старшего брата
тронуло Филипа так сильно, как должно было бы... О, ужасно говорить такие
вещи, но я уверена - Филип сам этого не понимает...
- Вы имеете в виду, что Филипа, скорей, радует неудача брата?
- Да, - сказала мисс де Хэвилэнд. - Именно это я и имею в виду. - И
добавила, слегка нахмурившись: - Меня очень расстроило, что он не сразу
предложил Роджеру помощь.
- А почему он должен предлагать ему помощь? - спросил я. - В конце
концов Роджер наломал дров. Он взрослый человек. Детей у него нет. Если бы
он был болен или слезно просил о помощи, конечно, семья помогла бы ему. Но
несомненно, Роджер просто предпочитает начать новую и совершенно
самостоятельную жизнь.
- О да! Его волнует только самочувствие Клеменси. А Клеменси -
абсолютно загадочное существо. Ей действительно нравится испытывать
неудобства и иметь в хозяйстве не больше одной чашки для чая. Вероятно,
это очень современно. У этой женщины нет чувства прошлого и нет чувства
красоты.
Старая леди разглядывала меня проницательными глазами.
- Это ужасное испытание для Софии, - продолжала она. - Мне жаль, что
ее молодость омрачена этой трагедией. Я, знаете ли, люблю их всех. Роджера
и Филипа... И внуков: Софию, Юстаса и Джозефину. Чудесные дети. Дети и
внуки моей сестры Марции. Да, я нежно люблю их... - Эдит помолчала и резко
добавила: - Но имейте в виду, подобное чувство граничит с
идолопоклонством.
Она решительно повернулась и вышла из гостиной. Мне показалось,
последним замечанием старая леди хотела что-то подчеркнуть - но я не мог
понять, что именно.
15
- Твоя комната готова, - сказала София.
Она стояла около меня и смотрела через окно в сад. Сад с
раскачивающимися на ветру полуобнаженными деревьями казался серым и
печальным.
- Какое запустение... - тихо произнесла София, угадав мои мысли.
В это время из-за живой изгороди со стороны декоративного садика
появилась фигура и вслед за ней - другая. Оба человека казались серыми
бесплотными тенями в неверном свете осеннего дня. Первой шла Бренда
Леонидис. Она куталась в серую шиншилловую шубку и, ступая с кошачьей
грацией, скользила сквозь сумрачный воздух как жутковатый призрак. Когда
она проходила мимо окна, я рассмотрел ее лицо. На нем блуждала знакомая
мне туманная кривая полуулыбка, которую я уже видел накануне, когда
разговаривал с молодой вдовой в ее гостиной. Несколькими секундами позже
мимо окна проплыла худая сгорбленная фигура Лоуренса Брауна. Эти двое не
походили на прогуливающихся в саду людей - зыбкие и невесомые, они
напоминали приведения, прячущиеся от людского взора.
"Интересно, - подумал, - не под ногой ли Бренды или Лоуренса громко
треснула та сухая ветка?.."
И по ассоциации мыслей я спросил:
- А где Джозефина?
- Наверное, в классной комнате с Юстасом. - София нахмурилась: -
Чарлз, меня очень тревожит Юстас.
- Почему?
- Последнее время мальчик какой-то мрачный и странный. Знаешь, он так
изменился после этой ужасной болезни... Не могу понять, что у него на уме.
Иногда мне кажется, он ненавидит всех нас.
- Вероятно, это пройдет. Просто переходный возраст.
- Может быть... Но все равно мне тревожно.
- Да почему же, милая?
- А потому, наверное, что отца с матерью совсем не беспокоит
состояние Юстаса. Они словно и не родители ему.
- Может, оно и к лучшему. Чаще дети страдают от чрезмерной опеки, чем
от равнодушия.
- Это правда. Знаешь, я как-то не задумывалась об этом до своего
возвращения из-за границы, но мои родители составляют престранную пару.
Отец всецело погружен в мир каких-то отдаленных исторических эпох, а мать
чудесно проводит время, организуя вокруг себя театральные действа.
Сегодняшнее дурацкое представление - дело исключительно ее рук. Никакой
нужды в этом семейном совете не было. Маме просто хотелось разыграть сцену
семейного совета. Бедняжка иногда страшно скучает здесь и развлекается по
мере сил и способностей.
На какой-то миг мне представилось фантастическое видение: Магда с
легким сердцем отравляет старого свекра в целях разыграть трагедию с
убийством с собой в главной роли.
Дурацкая мысль! Я тут же отогнал ее в сторону, но у меня в душе
остался какой-то неприятный осадок.
- За мамой нужен глаз да глаз, - сказала София. - Никогда не знаешь,
что она может выкинуть в следующий момент.
- Забудь о своей семье, - твердо сказал я.
- Я бы с удовольствием, но это слишком трудно сделать в настоящий
момент. как счастлива я была в Каире, когда на какое-то время забыла их
всех!
В те времена София действительно никогда не упоминала о своем доме и
семье.
- Поэтому ты никогда ничего не рассказывала о них? - спросил я. -
Хотела забыть их?
- Наверное, да... Знаешь, все мы слишком тесно связаны. Мы... все мы
слишком любим друг друга и этим отличаемся от тех семей, где каждый
смертельно ненавидит другого. Конечно, ненависть - страшное зло. Но жить
разрываясь между противоположными привязанностями едва ли не страшней...
Наверное, именно это я и имела в виду, когда говорили, что все мы как-то
криводушны и жалки. Помнится, я хотела сказать: все мы не в состоянии
существовать независимо друг от друга, не умеем стоять без подпорок и
расти вверх сами по себе. Все мы какие-то немного изломанные,
искривленные...
И вдруг с нами оказалась Магда, которая ворвалась в комнату, с
грохотом распахнув дверь и крича:
- Милые мои! Что же вы не включаете свет?! Уже темно!
Она принялась щелкать выключателями, и на стенах и на столах засияли
светильники и лампы. Мы втроем задернули тяжелые розовые занавеси на окнах
и очутились в благоухающем королевском будуаре. И Магда упала на диван
восклицая:
- Какая это была невероятная сцена! И как был раздражен Юстас! Он
сказал мне, что находит этот семейный совет совершенно неприличным!
Мальчики такие странные в этом возрасте! - Она вздохнула. - Роджер - -
просто лапочка. Я его обожаю, когда он начинает ерошить волосы и
натыкаться на мебель. Не правда ли, со стороны Эдит было очень мило
предложить Роджеру деньги? Вряд ли она действительно собиралась расстаться
с деньгами - это просто жест. Но это страшно глупо... Филип, должно быть,
почувствовал себя обязанным последовать ее примеру! Конечно, Эдит готова
н_а_ в_с_е_ ради семьи. В любви старой девы к племянникам есть что-то
очень трогательное. Когда-нибудь я сыграю одну из этих преданных семье
незамужних тетушек. Излишне любопытных, упрямых и преданных семье до мозга
костей.
- Наверное, ей пришлось трудно после смерти сестры, - заметил я, не
желая быть втянутым в обсуждение очередной роли Магды. - Раз она так
сильно не любила старого Леонидиса.
- Не любила? - прервала меня Магда. - Кто вам это сказал? Она всегда
любила его!
- Мама! - воскликнула София.
- Не спорь со мной, дорогая. Конечно, в твоем возрасте естественно
воображать, что любовь - это двое прекрасных молодых людей в лунном свете.
- Но мисс Эдит сама сказала мне, что никогда не любила покойного, -
настаивал я.
- Может, поначалу и не любила. Она не могла простить сестре этот
брак. Да, у них с Аристидом была своего рода вражда. Но Эдит безусловно
люб...
